Жанр: Стихи

Эрос Серебряного века

сторінка №9

распахнулись, и Штруп, не замечая Вани, с
гневным побледневшим лицом прошел в коридор; через секунду за ним последовал
почти бегом Федор в красной шелковой рубашке, без пояса, с графином в руке. Что
вам угодно?
— обратился он к Ване, очевидно не узнавая его. Лицо Федора было
возбужденно-красное, как у выпившего или нарумянившегося человека, рубашка без
пояса, волосы тщательно расчесаны и будто слегка завиты, и от него сильно пахло
духами Штрупа.
— Что вам угодно? — повторил он смотревшему на него во все глаза Ване.
— Ларион Дмитриевич?
— Их нет-с.
— Как же я его сейчас видел?
— Извините, они очень заняты-с, никак не могут принять.
— Да вы доложите подите.
— Нет уж, право, лучше в другой раз как-нибудь зайдите: теперь им никак
невозможно принять вас. Не одни они, — понизил голос Федор.
— Федор! — позвал Штруп из глубины коридора, и тот бросился бежать бесшумной
походкой.
Постояв несколько минут, Ваня вышел на лестницу, притворив дверь, за которой
снова раздались заглушенные, но громкие и гневные голоса. В швейцарской, лицом к
зеркалу, стояла, поправляя вуалетку, невысокая дама в серо-зеленом платье и
черной кофточке. Проходя за ее спиной, Ваня отчетливо разглядел в зеркале, что
это была Ната. Поправив вуаль, она не спеша стала подниматься по лестнице и
позвонилась у квартиры Штрупа, меж тем, как подоспевший швейцар выпускал Ваню на
улицу.
Крылья
__Что такое? — остановился Алексей Васильевич, читавший утреннюю газету. —
Загадочное самоубийство. Вчера, 21 мая, по Фурш-тадтской улице, д. №, в
квартире английского подданного Л. Д. Штрупа покончила счеты с жизнью молодая,
полная надежд и сил девушка Ида Гольберг. Юная самоубийца просит в своей
предсмертной записке никого не винить в этой смерти, но обстановка, в которой
произошло это печальное событие, заставляет предполагать романтическую
подкладку. По словам хозяина квартиры, покойная во время горячего объяснения,
написав что-то на клочке бумаги, быстро схватила приготовленный для путешествия
его, Штрупа, револьвер и раньше, чем присутствовавшие успели что-нибудь
предпринять, выпустила весь заряд себе в правый висок. Решение этой загадки
усложняется тем, что слуга г-на Штрупа, Федор Васильевич Соловьев, кр. Орловской
губ., в тот же день бесследно пропал и что осталась невыясненной как личность
дамы, приходившей на квартиру Штрупа за полчаса до рокового события, так и
степень ее влияния на трагическую развязку. Производится следствие
.
Все молчали за чайным столом, и в комнате, напитанной запахом нафталина, было
слышно только тиканье часов.
— Что же это было? Ната? Ната? ты же знаешь это? — каким-то не своим голосом
сказал наконец Ваня, но Ната продолжала чертить вилкой по пустой тарелке, не
отвечая ни слова.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
— Подумай, Ваня, как чудно, что вот — чужой человек, совсем чужой, и ноги у него
другие, и кожа, и глаза, — и весь он твой, весь, весь, всего ты его можешь
смотреть, целовать, трогать; и каждое пятнышко на его теле, где бы оно ни было,
и золотистые волосики, что растут по рукам, и каждую борозднику, впадинку кожи,
через меру любившей. И все-то ты знаешь, как он ходит, ест, спит, как
разбегаются морщинки по его лицу при улыбке, как он думает, как пахнет его тело.
И тогда ты станешь как сам не свой, а будто ты и он — одно и то же: плотью,
кожей прилепишься, и при любви нет на земле, Ваня, большего счастья, а без любви
непереносно, непереносно! И что я скажу, Ваня: легче любя не иметь, чем иметь,
не любя. Брак, брак; не то тайна, что поп благословит, да дети пойдут:

118


119


Михаил Кузмин
Крылья
кошка, вон, и по четыре раза в год таскает, а что загорится душа отдать себя
другому и взять его совсем, хоть на неделю, хоть на день, и если у обоих душа
пылает, то и значит, что Бог соединил их. Грех с сердцем холодным или по расчету
любовь творить, а кого коснется перст огненный, — что тот ни делай, чист
останется перед Господом. Что бы ни делал, кого дух любви пламенный коснется,
все простится ему, потому что не свой уж он, в духе, в восторге...
И Марья Дмитриевна, вставши в волнении, прошлась от яблони до яблони и снова
опустилась рядом с Ваней на скамью, откуда было видно пол-Волги, нескончаемые
леса на другом берегу и далеко направо белая церковь села за Волгой.
— А страшно, Ваня, когда любовь тебя коснется; радостно, а страшно; будто
летаешь и все падаешь или умираешь, как во сне бывает; и все тогда одно везде и
видится, что в лице любимом пронзило тебя: глаза ли, волосы ли, походка ль. И
чудно, право: ведь вот — лицо, что в нем? Нос посередине, рот, два глаза. Что же
тебя так волнует и пленяет в нем? И ведь много лиц и красивых видишь и
полюбуешься ими, как цветком или парчой какой, а другое и не красивое, а всю
душу перевернет, и не у всех, а у тебя одного, и одно это лицо; с чего это? И
еще, — с запинкой добавила говорившая, — что вот мужчины женщин любят, женщины —
мужчин; бывает, говорят, что и женщина женщину любит, а мужчину — мужчина;
бывает, говорят, да я и сама в житиях читала: Евгении преподобной, Нифонта,
Пафнутия Боровского; опять о царе Иване Васильевиче. Да и поверить не трудно,
разве Богу невозможно вложить и эту занозу в сердце человечье? А трудно, Ваня,
против вложенного идти, да и грешно, может быть.

Солнце почти село за дальним зубчатым бором, и видные в трех поворотах плеса
Волги зажелтели розовым золотом. Марья Дмитриевна молча смотрела на темные леса
на том берегу и все бледневший багрянец вечернего неба; молчал и Ваня, будто
продолжавший слушать свою собеседницу, полуоткрывши рот, всем существом, потом
вдруг не то печально, не то осуждающе заметил:
— А бывает, что и так люди грешат: из любопытства или гордости, из корысти.
— Бывает, все бывает; их грех, — как-то униженно созналась Марья Дмитриевна, не
меняя позы и не поворачиваясь к Ване, — но
тем, в которых есть вложоное, трудно, ах как трудно, Ванечка! Не в ропот говорю;
другим и легка жизнь, да ни к чему она; как щи без соли: сытно, да не вкусно.
После комнаты, балкона, сеней, двора под яблонями обеды перенеслись в подвал. В
подвале было темно, пахло солодом, капустой и несколько мышами, но считалось,
что там не так жарко и нет мух; стол ставили против дверей для большей
светлости, но когда Ма-ланья, по двору почти бежавшая с кушаньем,
приостанавливалась в отверстии, чтобы спуститься в темноте по ступенькам,
становилось еще темнее, и стряпуха неизбежно ворчала: Ну уж и темнота, прости
Господи! Скажите, что выдумали, куда забрались!
Иногда, не дождавшись Маланьи,
за кушаньями бегал кудрявый Сергей, молодец из лавки, обедавший дома вместе с
Иваном Осиповичем; и когда он несся потом по двору, высоко держа обеими руками
блюдо, за ним катилась и кухарка с ложкой или вилкой, крича: Да что это, будто
я сама не подам? зачем Сергея-то гонять? я бы скоро...

— Ты бы скоро, а мы сейчас, — отпарировал Сергей, ухарски брякая посудой перед
Ариной Дмитриевной и усаживаясь с улыбочкой на свое место между Иваном
Осиповичем и Сашей.
— И к чему это Бог такую жару придумал? — допытывался Сергей, — никому-то она
не нужна: вода сохнет, деревья горят, — всем тяжело...
— Для хлеба, знать.
— Да и для хлеба без времени да без меры не большая прибыль. А ведь и вовремя и
не вовремя — все Бог посылает.
— Не вовремя — тогда, значит, испытание за грехи.
— А вот, — вмешался Иван Осипович, — у нас одного старика жаром убило; никого не
обижал и шел-то на богомолье, а его жаром и убило. Это как понимать надо?
Сергей, молча, торжествовал.
— За чужие, знать, грехи, не за свои пострадал, — решал Прохор Никитич не совсем
уверенным тоном.
— Как же так? Другие будут пьянствовать да гулять, а Господь за них безвинных
стариков убивать?
— Или, простите, к примеру, вы бы долгов не платили, а меня бы за вас в яму
посадили; хорошо бы это было? — заметил Сергей.

120


121


Михаил Кузмин
— Лучше щи-то хлебай, чем глупости разводить; к чему да к чему; сам-то ты к
чему? Ты думаешь про жару, что она ни к чему, а она, может, про тебя думает, что
ты, Сережка, ни к чему.
Насытившись, долго и тягостно пили чай, кто с яблоками — кто с вареньем. Сергей
снова начинал резонировать:
— Часто очень бывает затруднительно понять, что как понимать следует; возьмем
так: убил солдат человека, убил я; ему — Георгия, меня на каторгу, — почему это?
— Где тебе понять? Вот я скажу: живет муж с женой и холостой с бабой путается;
другой скажет, что все одно, а большая есть разница. В чем, спрашивается?
— Не могу знать, — отозвался Сергей, смотря во все глаза.
— В воображении. Первое, — говорил Прохор Никитич, будто отыскивая не только
слова, но и мысли, — первое: женатый с одной дело имеет — раз; другое, что живут
они тихо, мирно, привыкли друг к другу и муж жену любит все равно как кашу есть
или приказчиков ругает, а у тех все глупости на уме, все хи-хи да ха-ха, ни
постоянства, ни степенности; оттого одно — закон, другое — блуд. Не в деянии
грех, а в прилоге, как прилагается дело-то к чему.
— Позвольте, ведь бывает, что и муж жену с сердечным трепетом обожает, а другой
и к любовнице так привык, что все равно ему, — ее целовать, комара ли раздавить:
как же тогда разбирать, где закон, а где блуд?
— Без любви такое делать — скверность одна, — отозвалась вдруг Марья
Дмитриевна.
— Вот ты говоришь: скверность, а мало слова знать, надо их силу понимать. Что
сказано: скверна — идоложертвенное, — вот что; зайцев, примерно, есть —
скверна, а то блуд.
— Да что ты все блуд да блуд! Подумаешь, какой разговор при мальчиках завел!
— прикрикнула Арина Дмитриевна.
— Ну, что ж такое, они и сами понимать могут. Так ли, Иван Петрович? — обратился
старик Сорокин к Ване.
— Что это? — встрепенулся тот.
— Как вы насчет всего этого полагаете?
— Да, знаете ли, очень трудно судить о чужих делах.
— Вот правду, Ванечка, сказали, — обрадовалась Арина Дмит122

риевна, — и никогда не судите; это и сказано: Не судите, да не
имы будете
.
— Ну, другие не судят, да судимы бывают, — проговорил Сороете,
други кин, вылезая из-за стола
На пристани и на мостках оставались лишь торговки с булками, воблой, малиной и
солеными огурцами; причалыцики в цветных рубахах стояли, опершись на перила, и
плевали в воду, и Арина Дмитриевна, проводив старика Сорокина на пароход,
усаживалась на широкую линейку рядом с Марьей Дмитриевной.
— Как это ты, Машенька, лепешки-то забыла? Прохор Никитич так любят чай с ними
кушать.
— Да ведь на самом на виду и положила-то их, а потом и не к
чему.
— Хоть бы ты, Парфен, напомнил.
— Да ведь мне-то что же? Если бы где на воле забыли, я бы, конечно, скричал, а
то я и в горницы не ходил, — оправдывался
старик работник.
— Иван Петрович, Саша! куда же вы?! — позвала Арина Дмитриевна молодых людей,
начавших уже подыматься в гору.
— Мы, маменька, пешком пройдемся, еще раньше вас придем
тропкой-то.
— Ну, идите, идите, ноги молодые. А то проехались бы, Иван
Петрович? — уговаривала она Ваню.
— Нет, ничего, мы пешком, благодарю вас, — кричал тот с
полугоры.
— Вон — любимовский прибежал, — заметил Саша, снимая фуражку и оборачиваясь
слегка вспотевшим, раскрасневшимся лицом к ветру.
— Прохор Никитич надолго уехал?
— Нет, дольше Петрова дня не пробудет на Унже, там дела немного, только
посмотреть.
— А вы, Саша, разве никогда с отцом не ездите?
— А я и всегда с ним езжу, это вот только что вы у нас гостите,
так я не поехал.
— Что же вы не поехали? Зачем из-за меня стесняться?

123


Михаил Кузмин
Крылья
Саша снова нахлобучил фуражку на разлетевшиеся во все стороны черные волосы и,
улыбнувшись, заметил:
— Никакого стесненья тут, Ванечка, нет, а я так рад очень с вами остаться.
Конечно, если б с мамашей да тетенькой с одними, я бы соскучал, а так я очень
рад. — Помолчав, он продолжал, как бы в раздумьи: — Ведь вот бываешь на Унже, на
Ветлуге, на Москве и ничего-то ты не видишь, окромя своего дела, все равно как
слепой. Везде только лес, да об лесе, да про лес; сколько стоит, да сколько
провоз, да сколько выйдет досок да бревен — вот и все. Тятенька уж так и устроен
и меня так же образует. И куда бы мы ни приехали — сейчас по лесникам да по
трактирам, и везде все одно и то же, один разговор. Скучно ведь это, знаете ли.
Вроде как, скажем, был бы строитель и строил бы он одни только церкви, и не все
церкви, а только карнизы у церквей; и объехал бы он весь мир и везде смотрел бы
только церковные карнизы, не видя ни разных людей, ни как они живут, как думают,
молятся, любят, ни деревьев, ни цветов тех мест — ничего бы он не видел, кроме
своих карнизов. Человек должен быть как река или зеркало — что в нем отразится,
то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и
горы высокие, и города с церквами — ко всему ровно должно быть, тогда все и
соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего
корысть или вот божественное еще.
— То есть как это божественное?
— Ну, церковное, что ли. Кто о нем все думает и читает, трудно тому что другое
понять.
— Да как же есть и архиреи, светского не чуждающиеся, из ваших даже, например
владыка Иннокентий.
— Конечно, есть, и, знаете ли, по-моему, очень плохо делают: нельзя быть хорошим
архиреем, хорошим офицером, хорошим купцом, понимая все одинаково; потому я вам,
Ваня, от души и завидую, что никого из вас одного не готовят, а все вы знаете и
все понимаете, не то что я, например, а одних мы с вами годочков.
— Ну, где же я все знаю, ничему у нас в гимназии не учат!
— Все же, ничего не зная, лучше, чем зная только одно, что можно все понимать.
Внизу глухо застучали колеса дрожек и где-то на воде далеко раздавались громкая
ругань и всплески весел.
— Долго наших нет.
— Должно, к Логинову заехали, — заметил Саша, садясь рядом
со Смуровым на траву.
— А разве мы с вами ровесники? — спросил тот, глядя за Волгу,
1де по лугам бежали тени от тучек.
— Как же, почти в одном месяце родились, я спрашивал у Лариона
Дмитриевича.

— Вы хорошо, Саша, знаете Лариона Дмитриевича?
— Не так чтобы очень; недавно ведь мы познакомились-то; да и они не такой
человек будут, чтобы с первого раза узнать.
— Вы слышали, какая у них история вышла?
— Слышал, я еще в Питере тогда был; только я думаю, что все это — неправда.
— Что — неправда?
— Что эта барышня не сама убилась. Я видел их, как-то Ларион Дмитриевич
показывал мне их в саду: такая чудная. Я тогда же Лариону Дмитриевичу сказал:
Помяните мое слово, нехорошо эта барышня кончит. Такая какая-то блаженная.
— Да, но ведь и не стреляя можно быть причиной самоубийства.
— Нет, Ванечка, если кто на что его не касающееся обидится да убьется, тут никто
не причинен.
— А за то, из-за чего застрелилась Ида Павловна, вы вините
Штрупа?
— А из-за чего она застрелилась?
— Я думаю, вы сами знаете.
— Из-за Федора.
— Мне кажется, — смутившись, ответил Ваня.
Сорокин долго не отвечал, и когда Ваня поднял глаза, он увидел, что тот
совершенно равнодушно, даже несколько сердито смотрит на дорогу, откуда
поднимались дрожки с Парфеном.
— Что же, Саша, вы не отвечаете?
Тот было посмотрел на Ваню и сказал сердито и просто:
— Федор — простой парень, мужик, что из-за него стреляться? Тогда, пожалуй,
Лариону Дмитриевичу не пришлось бы брать ни кучера к лошадям, ни швейцара к
дверям и не ходить к доктору, когда зубы болят. Чтобы не было Федора, нужно
бы...
— А вы нас дожидаетесь? — закричала Арина Дмитриевна, сле124

125


Михаил Кузмин
К р Ы Л Ь 1
зая с дрожек, меж тем как Парфен и Марья Дмитриевна забирали кульки и мешочки и
черная дворовая собака с лаем вертелась вокруг.
На Петров день собирались съездить в скит верстах в сорока за Волгой, чтобы
отстоять обедню с попом на такой большой праздник и повидаться с Анной
Никано'ровной, дальней родственницей Сорокиных, жившей ъ пчельнике у скита; в
Черемшаны, где жили дочери Прохора Никитича, отложили ехать до Ильина дня, чтобы
прогостить до конца ярмарки, куда собирался съездить и Ваня. В сентябре думали
съехаться, — женщины из Черемшан, мужчины — из Нижнего, а Ваня в конце август,
прямо, не заезжая сюда, в Петербург. Дня за четыре до отъезда, почти уложившись
в дорогу, все сидели за вечерним чаем, рассуждая в десятый раз, кто куда и на
сколько времени поедет, как с вечерней почтой принесли два письма Ване, не
получавшему, с самого приезда ни одного. Одно было от Анны Николаевны, где она
просила присмотреть в Василе небольшую дачу рублей за 60, так как в конце концов
Ната так раскисла, что не может жить на даче под Петербургом, Кока уехал
развлекать свое горе в Нотенталь, около Ганге, а Алексей Васильевич, дядя Костя
и Боба просто-напросто останутся в городе. Другое было от самого Коки, где среди
фраз о том, как он грустит о смерти этой идеальной девушки, погубленной тем
негодяем
, — он сообщал, что курзал под боком, барышень масса, что он целыми
днями катается на велосипеде и пр. и пр.
Зачем он мне пишет все это? — думал Ваня, прочитав письмо. — Неужели ему не к
кому адресоваться, кроме меня?

— Вот тетя с сестрой просят присмотреть дачу, хотят сюда приехать.
— Так что же, вот у Германихи, кажется, не занята, хотели астраханцы приехать,
да что-то не едут; и вам бы не далеко было.
— Вы спросите, пожалуйста, Арина Дмитриевна, не отдаст ди она за 60 рублей, и
вообще, как там все.
— И за 50 отдаст, вы не беспокойтесь, я все устрою.
Удалившись в свою комнату, Ваня долго сидел у окна, не зажигая свечей, и
Петербург, Казанские, Штруп, его квартира и почему-то, особенно, Федор, как он
видел его в последний раз в красной шелковой рубахе без пояса, с улыбкой на
покрасневшем, но не
привыкшем к румянцу лице, с графином в руке — вспомнились ему; зажегши свечу, он
вынул томик Шекспира, где было Ромео и Джульетта, и попробовал читать; словаря
не было, и без Штрупа он понимал через пятое в десятое, но какой-то поток
красоты и жизни вдруг охватил его, как никогда прежде, будто что-то родное,
давно не виданное, полузабытое, воскресло и обняло горячими руками. В дверь
тихонько постучались.
— Кто там?
— Я, можно войти?
— Пожалуйста.
— Простите, помешала я вам, — говорила вошедшая Марья Дмитриевна, — вот
лестовку вам принесла, в свою сумочку уложите.
— А, хорошо.

— Что это вы прочитывали? — медлила уходить Марья Дмитриевна, — думала, не

пролог ли, что взяли почитать.


— Нет, это так, пьеса одна, английская.
— Так, а я думала, не пролог ли, слов-то не слышно, а чуть что читаете с
ударением.
— Разве я вслух читал? — удивился Ваня.
— А то как же?.. Так я лестовочку на этажерку положу... Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
И Марья Дмитриевна, поправив лампаду, бесшумно удалилась, тихо, но плотно закрыв
двери. Ваня с удивлением, как пробужен-ный, посмотрел на образа в киоте,
лампаду, кованый сундук в углу, сделанную постель, крепкий стол у окна с белой
занавесью, за которой был виден сад и звездное небо, — и, закрыв книгу, задул
свечу.
— Вот незабудок-то на болоте, — восклицала ежеминутно Марья Дмитриевна, покуда
ехали вдоль болотной луговины, сплошь заросшей голубыми цветами и высокой
водяной травой, на которой сидели, почти с незаметным трепетом блестящих крыльев
и всего зеленоватого тельца, коромыслы. Отставши с Ваней от первой брички, где
ехали Арина Дмитриевна с Сашей, она то с ходила с тележки и шла по дорожке вдоль
болота и леса, то снова садилась, то собирала

126


127


Михаил Кузмин
цветы, то что-то напевала и все время говорила с Ваней будто сама с собой, как
бы опьяненная лесом и солнцем, голубым небом и голубыми цветами. И Ваня почти со
снисходительным участием смотрел на сиявшее и помолодевшее, как у подростка,
лицо этой тридцатилетней женщины.
— В Москве у нас чудный сад был, в Замоскворечьи мы жили: яблони, сирень росла,
а в углу ключ был и куст черносмородинный; летом никуда мы не ездили, так я,
бывало, целый день в саду; в саду и варенье варила... Люблю я вот, Ванечка,
босою ходить по горячей земле или купаться в речке; сквозь воду тело свое
видишь, золотые зайчики от воды по нем бегают, а как окунешься, да глаза там
откроешь, так все зелено, зелено, и видишь, как рыбки пробегают, и ляжешь потом
на горячем песке сушиться, ветерок продувает, славно! И лучше, как одна лежишь,
никого подружек нет. И это неправда, что старухи говорят, будто тело — грех,
цветы, красота — грех, мыться — грех. Разве не Господь все это создал: и воду, и
деревья, и тело? Грех — воле Господней противиться: когда, например, кто к чему
отмечен, рвется к чему — не позволять этого — вот грех! И как торопиться нужно,
Ваня, и сказать нельзя! Как хорошая хозяйка запасает вовремя и капусту, и
огурцы, зная, что потом не достанешь, так и нам, Ваня, и наглядеться, и
налюбиться, и надышаться надо вовремя! Долог ли наш век? А молодость и еще
кратче, и минута, что проходит, никогда не вернется, и вечно помнить бы это
нужно; тогда вдвое бы слаще все было, как младенцу, только что глаза открывшему,
или умирающему.
Вдали слышались голоса Арины Дмитриевны и Саши; сзади стучала по гати телега
Парфена, жужжали мухи, пахло травой, болотом и цветами; было жарко, и Марья
Дмитриевна, в вечернем платье и белом платке вроспуск, побледневшая от усталости
и жары, с сияющими темными глазами, сидела, слегка сгорбившись, на тележке рядом
с Ваней, разбирая сорванные цветы.
— Все равно мне, что я сама про себя думаю, что с вами, Ванечка, говорю, потому
душа у вас младенческая.
При повороте открылась обширная поляна и на ней куча домов входами внутрь;
многие походили на сараи без окон или с окнами только в верхнем жилье, без
видимой улицы, кучей, посеревшие от

128


Крылья
времени. Людей не было видно и только навстречу пылившей бричке с Ариной
Дмитриевной и Сашей несся лай собак из скита.
После обедни Сорокины и Ваня отправились к старцу Леонтию, жившему на пчельнике
в полуверсте от скита. Проходя торопливо через тенистый перелесок на небольшую
поляну, где, среди высокой травы с цветами, была слышна струя невидимого ручья в
деревянном желобе, Арина Дмитриевна сообщала Ване о старце Леонтии:
— Из великороссийской перешел ведь он в истинную-то церковь, давно уж, будет
тому лет 30, а и тогда уж не молод был. А крепкий старик, ревнитель; четыре раза
под судом был, два года в Суздале отсидел; постник страшный, а уж молиться как
сердит — что заведенное колесо! И все он провидит... Вы уж, Ванечка, не говорите
прямо, что вы православный, может, ему не понравится.
— А может, от меня еще лучше наставлять начнет?
— Нет, уж лучше не говорите...
— Да хорошо, хорошо, — рассеянно говорил Ваня, с любопытством смотря на
низенькую избушку, розовые мальвы вокруг и на завалинке, в белой рубашке, синих
портах и небольшой скуфейке на голове, седого старика с длинной узкой бородой и
живыми веселыми глазами.
— Как пришел он, поп-то, ко мне наверх, сейчас к столу, и ну Евангелие
ворошить. Счастье, — говорит, — твое, что с выходом, а то бы я отобрал, а
картинки и которые рукописи отберу беспременно
, портреты у меня висели Семена
Денисова, Петра Филиппова и другие кое-какие на стене. А я еще не старый был,
здоровый, и говорю: Это еще тебе, батька, как бы я позволил отобрать-то.

Дьякон совсем пьян был, все охал, а говорит: Прекрати, отец. Поп повалил меня
на кровать и хочет из блюдечка чаем поливать — крестить, значит, но я усилился,
он и слез: До свиданья, — говорит, — я еще с тобой побеседую, — а как я пошел
их провожать, он возьми меня да с горки и пихни.
И старик заученным тоном повествовал, как он был у некра-совцев в Турции, как
его хотели убить, как судили, как он сидел в Суздале, как его везде спасал крест
с мощами, и он вынес из избы, низко наклоняясь в дверях, полый крест, где по
медной оправе было
5. Зак. 3555 Эрос

129


Михаил Кузмин
вычеканено: Мощи св. Петра, митрополита Московского, чудотворца, св.
благоверной княгини Февронии Муромской, св. пророка Ионы, св. благоверного
царевича Дмитрия, преподобной матери нашей Марии Египтяныни
.
Внутри, через окна, были видны иконы по полкам, красноватый огонь лампадок и
свечей, книги на окнах и столе, голая скамейка с поленом в изголовье. И старец
Леонтий, нараспев, смотря некстати веселыми глазами на Ваню, говорил:
— Крепко, сынок, стой в вере правой, ибо что есть выше правой веры? Она все
грехи покрывает и в домы вечного света водворяет. Вечный же свет Господа нашего
Исуса паче всего любить надлежит. Что есть вечно, что есть нетленно, как рай
пресветлый, души спасенье? Цветок ли пленяет тебя — завтра увядает, человека ли
полюбишь — завтра умирает: впадут, потухнут очи ясные, пожелтеют щеки румяные,
волос, зубов лишишься ты, и весь ты — червей добыча. Трупы ходячие — вот

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.