Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...распахнулись, и Штруп, не замечая Вани, с
гневным побледневшим лицом прошел в коридор; через секунду за ним последовал
почти бегом Федор в красной шелковой рубашке, без пояса, с графином в руке.
Что
вам угодно?
— обратился он к Ване, очевидно не узнавая его. Лицо Федора было
возбужденно-красное, как у выпившего или нарумянившегося человека, рубашка без
пояса, волосы тщательно расчесаны и будто слегка завиты, и от него сильно пахло
духами Штрупа.
— Что вам угодно? — повторил он смотревшему на него во все глаза Ване.
— Ларион Дмитриевич?
— Их нет-с.
— Как же я его сейчас видел?
— Извините, они очень заняты-с, никак не могут принять.
— Да вы доложите подите.
— Нет уж, право, лучше в другой раз как-нибудь зайдите: теперь им никак
невозможно принять вас. Не одни они, — понизил голос Федор.
— Федор! — позвал Штруп из глубины коридора, и тот бросился бежать бесшумной
походкой.
Постояв несколько минут, Ваня вышел на лестницу, притворив дверь, за которой
снова раздались заглушенные, но громкие и гневные голоса. В швейцарской, лицом к
зеркалу, стояла, поправляя вуалетку, невысокая дама в серо-зеленом платье и
черной кофточке. Проходя за ее спиной, Ваня отчетливо разглядел в зеркале, что
это была Ната. Поправив вуаль, она не спеша стала подниматься по лестнице и
позвонилась у квартиры Штрупа, меж тем, как подоспевший швейцар выпускал Ваню на
улицу.
Крылья
__Что такое? — остановился Алексей Васильевич, читавший утреннюю газету. —
Загадочное самоубийство. Вчера, 21 мая, по Фурш-тадтской улице, д. №, в
квартире английского подданного Л. Д. Штрупа покончила счеты с жизнью молодая,
полная надежд и сил девушка Ида Гольберг. Юная самоубийца просит в своей
предсмертной записке никого не винить в этой смерти, но обстановка, в которой
произошло это печальное событие, заставляет предполагать романтическую
подкладку. По словам хозяина квартиры, покойная во время горячего объяснения,
написав что-то на клочке бумаги, быстро схватила приготовленный для путешествия
его, Штрупа, револьвер и раньше, чем присутствовавшие успели что-нибудь
предпринять, выпустила весь заряд себе в правый висок. Решение этой загадки
усложняется тем, что слуга г-на Штрупа, Федор Васильевич Соловьев, кр. Орловской
губ., в тот же день бесследно пропал и что осталась невыясненной как личность
дамы, приходившей на квартиру Штрупа за полчаса до рокового события, так и
степень ее влияния на трагическую развязку. Производится следствие
.
Все молчали за чайным столом, и в комнате, напитанной запахом нафталина, было
слышно только тиканье часов.
— Что же это было? Ната? Ната? ты же знаешь это? — каким-то не своим голосом
сказал наконец Ваня, но Ната продолжала чертить вилкой по пустой тарелке, не
отвечая ни слова.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
— Подумай, Ваня, как чудно, что вот — чужой человек, совсем чужой, и ноги у него
другие, и кожа, и глаза, — и весь он твой, весь, весь, всего ты его можешь
смотреть, целовать, трогать; и каждое пятнышко на его теле, где бы оно ни было,
и золотистые волосики, что растут по рукам, и каждую борозднику, впадинку кожи,
через меру любившей. И все-то ты знаешь, как он ходит, ест, спит, как
разбегаются морщинки по его лицу при улыбке, как он думает, как пахнет его тело.
И тогда ты станешь как сам не свой, а будто ты и он — одно и то же: плотью,
кожей прилепишься, и при любви нет на земле, Ваня, большего счастья, а без любви
непереносно, непереносно! И что я скажу, Ваня: легче любя не иметь, чем иметь,
не любя. Брак, брак; не то тайна, что поп благословит, да дети пойдут:
118
Михаил Кузмин
Крылья
кошка, вон, и по четыре раза в год таскает, а что загорится душа отдать себя
другому и взять его совсем, хоть на неделю, хоть на день, и если у обоих душа
пылает, то и значит, что Бог соединил их. Грех с сердцем холодным или по расчету
любовь творить, а кого коснется перст огненный, — что тот ни делай, чист
останется перед Господом. Что бы ни делал, кого дух любви пламенный коснется,
все простится ему, потому что не свой уж он, в духе, в восторге...
И Марья Дмитриевна, вставши в волнении, прошлась от яблони до яблони и снова
опустилась рядом с Ваней на скамью, откуда было видно пол-Волги, нескончаемые
леса на другом берегу и далеко направо белая церковь села за Волгой.
— А страшно, Ваня, когда любовь тебя коснется; радостно, а страшно; будто
летаешь и все падаешь или умираешь, как во сне бывает; и все тогда одно везде и
видится, что в лице любимом пронзило тебя: глаза ли, волосы ли, походка ль. И
чудно, право: ведь вот — лицо, что в нем? Нос посередине, рот, два глаза. Что же
тебя так волнует и пленяет в нем? И ведь много лиц и красивых видишь и
полюбуешься ими, как цветком или парчой какой, а другое и не красивое, а всю
душу перевернет, и не у всех, а у тебя одного, и одно это лицо; с чего это? И
еще, — с запинкой добавила говорившая, — что вот мужчины женщин любят, женщины —
мужчин; бывает, говорят, что и женщина женщину любит, а мужчину — мужчина;
бывает, говорят, да я и сама в житиях читала: Евгении преподобной, Нифонта,
Пафнутия Боровского; опять о царе Иване Васильевиче. Да и поверить не трудно,
разве Богу невозможно вложить и эту занозу в сердце человечье? А трудно, Ваня,
против вложенного идти, да и грешно, может быть.
Солнце почти село за дальним зубчатым бором, и видные в трех поворотах плеса
Волги зажелтели розовым золотом. Марья Дмитриевна молча смотрела на темные леса
на том берегу и все бледневший багрянец вечернего неба; молчал и Ваня, будто
продолжавший слушать свою собеседницу, полуоткрывши рот, всем существом, потом
вдруг не то печально, не то осуждающе заметил:
— А бывает, что и так люди грешат: из любопытства или гордости, из корысти.
— Бывает, все бывает; их грех, — как-то униженно созналась Марья Дмитриевна, не
меняя позы и не поворачиваясь к Ване, — но
тем, в которых есть вложоное, трудно, ах как трудно, Ванечка! Не в ропот говорю;
другим и легка жизнь, да ни к чему она; как щи без соли: сытно, да не вкусно.
После комнаты, балкона, сеней, двора под яблонями обеды перенеслись в подвал. В
подвале было темно, пахло солодом, капустой и несколько мышами, но считалось,
что там не так жарко и нет мух; стол ставили против дверей для большей
светлости, но когда Ма-ланья, по двору почти бежавшая с кушаньем,
приостанавливалась в отверстии, чтобы спуститься в темноте по ступенькам,
становилось еще темнее, и стряпуха неизбежно ворчала:
Ну уж и темнота, прости
Господи! Скажите, что выдумали, куда забрались!
Иногда, не дождавшись Маланьи,
за кушаньями бегал кудрявый Сергей, молодец из лавки, обедавший дома вместе с
Иваном Осиповичем; и когда он несся потом по двору, высоко держа обеими руками
блюдо, за ним катилась и кухарка с ложкой или вилкой, крича:
Да что это, будто
я сама не подам? зачем Сергея-то гонять? я бы скоро...
— Ты бы скоро, а мы сейчас, — отпарировал Сергей, ухарски брякая посудой перед
Ариной Дмитриевной и усаживаясь с улыбочкой на свое место между Иваном
Осиповичем и Сашей.
— И к чему это Бог такую жару придумал? — допытывался Сергей, — никому-то она
не нужна: вода сохнет, деревья горят, — всем тяжело...
— Для хлеба, знать.
— Да и для хлеба без времени да без меры не большая прибыль. А ведь и вовремя и
не вовремя — все Бог посылает.
— Не вовремя — тогда, значит, испытание за грехи.
— А вот, — вмешался Иван Осипович, — у нас одного старика жаром убило; никого не
обижал и шел-то на богомолье, а его жаром и убило. Это как понимать надо?
Сергей, молча, торжествовал.
— За чужие, знать, грехи, не за свои пострадал, — решал Прохор Никитич не совсем
уверенным тоном.
— Как же так? Другие будут пьянствовать да гулять, а Господь за них безвинных
стариков убивать?
— Или, простите, к примеру, вы бы долгов не платили, а меня бы за вас в яму
посадили; хорошо бы это было? — заметил Сергей.
Михаил Кузмин
— Лучше щи-то хлебай, чем глупости разводить; к чему да к чему; сам-то ты к
чему? Ты думаешь про жару, что она ни к чему, а она, может, про тебя думает, что
ты, Сережка, ни к чему.
Насытившись, долго и тягостно пили чай, кто с яблоками — кто с вареньем. Сергей
снова начинал резонировать:
— Часто очень бывает затруднительно понять, что как понимать следует; возьмем
так: убил солдат человека, убил я; ему — Георгия, меня на каторгу, — почему это?
— Где тебе понять? Вот я скажу: живет муж с женой и холостой с бабой путается;
другой скажет, что все одно, а большая есть разница. В чем, спрашивается?
— Не могу знать, — отозвался Сергей, смотря во все глаза.
— В воображении. Первое, — говорил Прохор Никитич, будто отыскивая не только
слова, но и мысли, — первое: женатый с одной дело имеет — раз; другое, что живут
они тихо, мирно, привыкли друг к другу и муж жену любит все равно как кашу есть
или приказчиков ругает, а у тех все глупости на уме, все хи-хи да ха-ха, ни
постоянства, ни степенности; оттого одно — закон, другое — блуд. Не в деянии
грех, а в прилоге, как прилагается дело-то к чему.
— Позвольте, ведь бывает, что и муж жену с сердечным трепетом обожает, а другой
и к любовнице так привык, что все равно ему, — ее целовать, комара ли раздавить:
как же тогда разбирать, где закон, а где блуд?
— Без любви такое делать — скверность одна, — отозвалась вдруг Марья
Дмитриевна.
— Вот ты говоришь:
скверность
, а мало слова знать, надо их силу понимать. Что
сказано:
скверна
— идоложертвенное, — вот что; зайцев, примерно, есть —
скверна, а то блуд.
— Да что ты все
блуд
да
блуд
! Подумаешь, какой разговор при мальчиках завел!
— прикрикнула Арина Дмитриевна.
— Ну, что ж такое, они и сами понимать могут. Так ли, Иван Петрович? — обратился
старик Сорокин к Ване.
— Что это? — встрепенулся тот.
— Как вы насчет всего этого полагаете?
— Да, знаете ли, очень трудно судить о чужих делах.
— Вот правду, Ванечка, сказали, — обрадовалась Арина Дмит122
риевна, — и никогда не судите; это и сказано:
Не судите, да не
имы будете
.
— Ну, другие не судят, да судимы бывают, — проговорил Сороете,
други кин, вылезая из-за стола
На пристани и на мостках оставались лишь торговки с булками, воблой, малиной и
солеными огурцами; причалыцики в цветных рубахах стояли, опершись на перила, и
плевали в воду, и Арина Дмитриевна, проводив старика Сорокина на пароход,
усаживалась на широкую линейку рядом с Марьей Дмитриевной.
— Как это ты, Машенька, лепешки-то забыла? Прохор Никитич так любят чай с ними
кушать.
— Да ведь на самом на виду и положила-то их, а потом и не к
чему.
— Хоть бы ты, Парфен, напомнил.
— Да ведь мне-то что же? Если бы где на воле забыли, я бы, конечно, скричал, а
то я и в горницы не ходил, — оправдывался
старик работник.
— Иван Петрович, Саша! куда же вы?! — позвала Арина Дмитриевна молодых людей,
начавших уже подыматься в гору.
— Мы, маменька, пешком пройдемся, еще раньше вас придем
тропкой-то.
— Ну, идите, идите, ноги молодые. А то проехались бы, Иван
Петрович? — уговаривала она Ваню.
— Нет, ничего, мы пешком, благодарю вас, — кричал тот с
полугоры.
— Вон — любимовский прибежал, — заметил Саша, снимая фуражку и оборачиваясь
слегка вспотевшим, раскрасневшимся лицом к ветру.
— Прохор Никитич надолго уехал?
— Нет, дольше Петрова дня не пробудет на Унже, там дела немного, только
посмотреть.
— А вы, Саша, разве никогда с отцом не ездите?
— А я и всегда с ним езжу, это вот только что вы у нас гостите,
так я не поехал.
— Что же вы не поехали? Зачем из-за меня стесняться?
Михаил Кузмин
Крылья
Саша снова нахлобучил фуражку на разлетевшиеся во все стороны черные волосы и,
улыбнувшись, заметил:
— Никакого стесненья тут, Ванечка, нет, а я так рад очень с вами остаться.
Конечно, если б с мамашей да тетенькой с одними, я бы соскучал, а так я очень
рад. — Помолчав, он продолжал, как бы в раздумьи: — Ведь вот бываешь на Унже, на
Ветлуге, на Москве и ничего-то ты не видишь, окромя своего дела, все равно как
слепой. Везде только лес, да об лесе, да про лес; сколько стоит, да сколько
провоз, да сколько выйдет досок да бревен — вот и все. Тятенька уж так и устроен
и меня так же образует. И куда бы мы ни приехали — сейчас по лесникам да по
трактирам, и везде все одно и то же, один разговор. Скучно ведь это, знаете ли.
Вроде как, скажем, был бы строитель и строил бы он одни только церкви, и не все
церкви, а только карнизы у церквей; и объехал бы он весь мир и везде смотрел бы
только церковные карнизы, не видя ни разных людей, ни как они живут, как думают,
молятся, любят, ни деревьев, ни цветов тех мест — ничего бы он не видел, кроме
своих карнизов. Человек должен быть как река или зеркало — что в нем отразится,
то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и
горы высокие, и города с церквами — ко всему ровно должно быть, тогда все и
соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего
корысть или вот божественное еще.
— То есть как это божественное?
— Ну, церковное, что ли. Кто о нем все думает и читает, трудно тому что другое
понять.
— Да как же есть и архиреи, светского не чуждающиеся, из ваших даже, например
владыка Иннокентий.
— Конечно, есть, и, знаете ли, по-моему, очень плохо делают: нельзя быть хорошим
архиреем, хорошим офицером, хорошим купцом, понимая все одинаково; потому я вам,
Ваня, от души и завидую, что никого из вас одного не готовят, а все вы знаете и
все понимаете, не то что я, например, а одних мы с вами годочков.
— Ну, где же я все знаю, ничему у нас в гимназии не учат!
— Все же, ничего не зная, лучше, чем зная только одно, что можно все понимать.
Внизу глухо застучали колеса дрожек и где-то на воде далеко раздавались громкая
ругань и всплески весел.
— Долго наших нет.
— Должно, к Логинову заехали, — заметил Саша, садясь рядом
со Смуровым на траву.
— А разве мы с вами ровесники? — спросил тот, глядя за Волгу,
1де по лугам бежали тени от тучек.
— Как же, почти в одном месяце родились, я спрашивал у Лариона
Дмитриевича.
— Вы хорошо, Саша, знаете Лариона Дмитриевича?
— Не так чтобы очень; недавно ведь мы познакомились-то; да и они не такой
человек будут, чтобы с первого раза узнать.
— Вы слышали, какая у них история вышла?
— Слышал, я еще в Питере тогда был; только я думаю, что все это — неправда.
— Что — неправда?
— Что эта барышня не сама убилась. Я видел их, как-то Ларион Дмитриевич
показывал мне их в саду: такая чудная. Я тогда же Лариону Дмитриевичу сказал:
Помяните мое слово, нехорошо эта барышня кончит
. Такая какая-то блаженная.
— Да, но ведь и не стреляя можно быть причиной самоубийства.
— Нет, Ванечка, если кто на что его не касающееся обидится да убьется, тут никто
не причинен.
— А за то, из-за чего застрелилась Ида Павловна, вы вините
Штрупа?
— А из-за чего она застрелилась?
— Я думаю, вы сами знаете.
— Из-за Федора.
— Мне кажется, — смутившись, ответил Ваня.
Сорокин долго не отвечал, и когда Ваня поднял глаза, он увидел, что тот
совершенно равнодушно, даже несколько сердито смотрит на дорогу, откуда
поднимались дрожки с Парфеном.
— Что же, Саша, вы не отвечаете?
Тот было посмотрел на Ваню и сказал сердито и просто:
— Федор — простой парень, мужик, что из-за него стреляться? Тогда, пожалуй,
Лариону Дмитриевичу не пришлось бы брать ни кучера к лошадям, ни швейцара к
дверям и не ходить к доктору, когда зубы болят. Чтобы не было Федора, нужно
бы...
— А вы нас дожидаетесь? — закричала Арина Дмитриевна, сле124
Михаил Кузмин
К р Ы Л Ь 1
зая с дрожек, меж тем как Парфен и Марья Дмитриевна забирали кульки и мешочки и
черная дворовая собака с лаем вертелась вокруг.
На Петров день собирались съездить в скит верстах в сорока за Волгой, чтобы
отстоять обедню с попом на такой большой праздник и повидаться с Анной
Никано'ровной, дальней родственницей Сорокиных, жившей ъ пчельнике у скита; в
Черемшаны, где жили дочери Прохора Никитича, отложили ехать до Ильина дня, чтобы
прогостить до конца ярмарки, куда собирался съездить и Ваня. В сентябре думали
съехаться, — женщины из Черемшан, мужчины — из Нижнего, а Ваня в конце август,
прямо, не заезжая сюда, в Петербург. Дня за четыре до отъезда, почти уложившись
в дорогу, все сидели за вечерним чаем, рассуждая в десятый раз, кто куда и на
сколько времени поедет, как с вечерней почтой принесли два письма Ване, не
получавшему, с самого приезда ни одного. Одно было от Анны Николаевны, где она
просила присмотреть в Василе небольшую дачу рублей за 60, так как в конце концов
Ната так раскисла, что не может жить на даче под Петербургом, Кока уехал
развлекать свое горе в Нотенталь, около Ганге, а Алексей Васильевич, дядя Костя
и Боба просто-напросто останутся в городе. Другое было от самого Коки, где среди
фраз о том, как он грустит
о смерти этой идеальной девушки, погубленной тем
негодяем
, — он сообщал, что курзал под боком, барышень масса, что он целыми
днями катается на велосипеде и пр. и пр.
Зачем он мне пишет все это? — думал Ваня, прочитав письмо. — Неужели ему не к
кому адресоваться, кроме меня?
— Вот тетя с сестрой просят присмотреть дачу, хотят сюда приехать.
— Так что же, вот у Германихи, кажется, не занята, хотели астраханцы приехать,
да что-то не едут; и вам бы не далеко было.
— Вы спросите, пожалуйста, Арина Дмитриевна, не отдаст ди она за 60 рублей, и
вообще, как там все.
— И за 50 отдаст, вы не беспокойтесь, я все устрою.
Удалившись в свою комнату, Ваня долго сидел у окна, не зажигая свечей, и
Петербург, Казанские, Штруп, его квартира и почему-то, особенно, Федор, как он
видел его в последний раз в красной шелковой рубахе без пояса, с улыбкой на
покрасневшем, но не
привыкшем к румянцу лице, с графином в руке — вспомнились ему; зажегши свечу, он
вынул томик Шекспира, где было
Ромео и Джульетта
, и попробовал читать; словаря
не было, и без Штрупа он понимал через пятое в десятое, но какой-то поток
красоты и жизни вдруг охватил его, как никогда прежде, будто что-то родное,
давно не виданное, полузабытое, воскресло и обняло горячими руками. В дверь
тихонько постучались.
— Кто там?
— Я, можно войти?
— Пожалуйста.
— Простите, помешала я вам, — говорила вошедшая Марья Дмитриевна, — вот
лестовку вам принесла, в свою сумочку уложите.
— А, хорошо.
— Что это вы прочитывали? — медлила уходить Марья Дмитриевна, — думала, не
— Нет, это так, пьеса одна, английская.
— Так, а я думала, не пролог ли, слов-то не слышно, а чуть что читаете с
ударением.
— Разве я вслух читал? — удивился Ваня.
— А то как же?.. Так я лестовочку на этажерку положу... Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
И Марья Дмитриевна, поправив лампаду, бесшумно удалилась, тихо, но плотно закрыв
двери. Ваня с удивлением, как пробужен-ный, посмотрел на образа в киоте,
лампаду, кованый сундук в углу, сделанную постель, крепкий стол у окна с белой
занавесью, за которой был виден сад и звездное небо, — и, закрыв книгу, задул
свечу.
— Вот незабудок-то на болоте, — восклицала ежеминутно Марья Дмитриевна, покуда
ехали вдоль болотной луговины, сплошь заросшей голубыми цветами и высокой
водяной травой, на которой сидели, почти с незаметным трепетом блестящих крыльев
и всего зеленоватого тельца, коромыслы. Отставши с Ваней от первой брички, где
ехали Арина Дмитриевна с Сашей, она то с ходила с тележки и шла по дорожке вдоль
болота и леса, то снова садилась, то собирала
Михаил Кузмин
цветы, то что-то напевала и все время говорила с Ваней будто сама с собой, как
бы опьяненная лесом и солнцем, голубым небом и голубыми цветами. И Ваня почти со
снисходительным участием смотрел на сиявшее и помолодевшее, как у подростка,
лицо этой тридцатилетней женщины.
— В Москве у нас чудный сад был, в Замоскворечьи мы жили: яблони, сирень росла,
а в углу ключ был и куст черносмородинный; летом никуда мы не ездили, так я,
бывало, целый день в саду; в саду и варенье варила... Люблю я вот, Ванечка,
босою ходить по горячей земле или купаться в речке; сквозь воду тело свое
видишь, золотые зайчики от воды по нем бегают, а как окунешься, да глаза там
откроешь, так все зелено, зелено, и видишь, как рыбки пробегают, и ляжешь потом
на горячем песке сушиться, ветерок продувает, славно! И лучше, как одна лежишь,
никого подружек нет. И это неправда, что старухи говорят, будто тело — грех,
цветы, красота — грех, мыться — грех. Разве не Господь все это создал: и воду, и
деревья, и тело? Грех — воле Господней противиться: когда, например, кто к чему
отмечен, рвется к чему — не позволять этого — вот грех! И как торопиться нужно,
Ваня, и сказать нельзя! Как хорошая хозяйка запасает вовремя и капусту, и
огурцы, зная, что потом не достанешь, так и нам, Ваня, и наглядеться, и
налюбиться, и надышаться надо вовремя! Долог ли наш век? А молодость и еще
кратче, и минута, что проходит, никогда не вернется, и вечно помнить бы это
нужно; тогда вдвое бы слаще все было, как младенцу, только что глаза открывшему,
или умирающему.
Вдали слышались голоса Арины Дмитриевны и Саши; сзади стучала по гати телега
Парфена, жужжали мухи, пахло травой, болотом и цветами; было жарко, и Марья
Дмитриевна, в вечернем платье и белом платке вроспуск, побледневшая от усталости
и жары, с сияющими темными глазами, сидела, слегка сгорбившись, на тележке рядом
с Ваней, разбирая сорванные цветы.
— Все равно мне, что я сама про себя думаю, что с вами, Ванечка, говорю, потому
душа у вас младенческая.
При повороте открылась обширная поляна и на ней куча домов входами внутрь;
многие походили на сараи без окон или с окнами только в верхнем жилье, без
видимой улицы, кучей, посеревшие от
Крылья
времени. Людей не было видно и только навстречу пылившей бричке с Ариной
Дмитриевной и Сашей несся лай собак из скита.
После обедни Сорокины и Ваня отправились к старцу Леонтию, жившему на пчельнике
в полуверсте от скита. Проходя торопливо через тенистый перелесок на небольшую
поляну, где, среди высокой травы с цветами, была слышна струя невидимого ручья в
деревянном желобе, Арина Дмитриевна сообщала Ване о старце Леонтии:
— Из великороссийской перешел ведь он в истинную-то церковь, давно уж, будет
тому лет 30, а и тогда уж не молод был. А крепкий старик, ревнитель; четыре раза
под судом был, два года в Суздале отсидел; постник страшный, а уж молиться как
сердит — что заведенное колесо! И все он провидит... Вы уж, Ванечка, не говорите
прямо, что вы православный, может, ему не понравится.
— А может, от меня еще лучше наставлять начнет?
— Нет, уж лучше не говорите...
— Да хорошо, хорошо, — рассеянно говорил Ваня, с любопытством смотря на
низенькую избушку, розовые мальвы вокруг и на завалинке, в белой рубашке, синих
портах и небольшой скуфейке на голове, седого старика с длинной узкой бородой и
живыми веселыми глазами.
— Как пришел он, поп-то, ко мне наверх, сейчас к столу, и ну Евангелие
ворошить.
Счастье, — говорит, — твое, что с выходом, а то бы я отобрал, а
картинки и которые рукописи отберу беспременно
, портреты у меня висели Семена
Денисова, Петра Филиппова и другие кое-какие на стене. А я еще не старый был,
здоровый, и говорю:
Это еще тебе, батька, как бы я позволил отобрать-то
.
Дьякон совсем пьян был, все охал, а говорит:
Прекрати, отец
. Поп повалил меня
на кровать и хочет из блюдечка чаем поливать — крестить, значит, но я усилился,
он и слез:
До свиданья, — говорит, — я еще с тобой побеседую
, — а как я пошел
их провожать, он возьми меня да с горки и пихни.
И старик заученным тоном повествовал, как он был у некра-совцев в Турции, как
его хотели убить, как судили, как он сидел в Суздале, как его везде спасал крест
с мощами, и он вынес из избы, низко наклоняясь в дверях, полый крест, где по
медной оправе было
5. Зак. 3555
Эрос
Михаил Кузмин
вычеканено:
Мощи св. Петра, митрополита Московского, чудотворца, св.
благоверной княгини Февронии Муромской, св. пророка Ионы, св. благоверного
царевича Дмитрия, преподобной матери нашей Марии Египтяныни
.
Внутри, через окна, были видны иконы по полкам, красноватый огонь лампадок и
свечей, книги на окнах и столе, голая скамейка с поленом в изголовье. И старец
Леонтий, нараспев, смотря некстати веселыми глазами на Ваню, говорил:
— Крепко, сынок, стой в вере правой, ибо что есть выше правой веры? Она все
грехи покрывает и в домы вечного света водворяет. Вечный же свет Господа нашего
Исуса паче всего любить надлежит. Что есть вечно, что есть нетленно, как рай
пресветлый, души спасенье? Цветок ли пленяет тебя — завтра увядает, человека ли
полюбишь — завтра умирает: впадут, потухнут очи ясные, пожелтеют щеки румяные,
волос, зубов лишишься ты, и весь ты — червей добыча. Трупы ходячие — вот
...Закладка в соц.сетях
