Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...бя
взять, но решительно невозможно, а
91
Михаил Кузмин
Крылья
тебе и самому у Казанских будет веселей: там вечно молодежь. За тебя я буду
платить; когда разделимся — вычту. Ваня слушал, сидя на окне в передней и
глядя, как солнце освещало угол сундука полосатые, серые с лиловатым, брюки
Николая Ивановича и крашеный пол. Смысла слов он не старался уловить, думая, как
умирала мама, как вдруг весь дом наполнился какими-то прежде чужими и теперь
ставшими необыкновенно близкими бабами, вспоминая хлопоты, панихиды, похороны и
внезапную пустоту и пустынность после всего этого, и, не смотря на Николая
Ивановича, он говорил только машинально:
Да, дядя Коля
, — хотя Николай
Иванович и не был дядя, а только двоюродный брат Вани.
И теперь ему казалось странным ехать вдвоем с этим все-таки совсем чужим ему
человеком, быть так долго близко к нему, разговаривать о делах, строить планы. И
он был несколько разочарован, хотя и знал это раньше, что в Петербург въезжают
не сразу в центр дворцов и больших строений при народе, солнце, военной музыке,
через большую арку, а тянутся длинные огороды, видные через серые заборы,
кладбища, позади казавшиеся романтическими рощами, шестиэтажные промозглые дома
рабочих среди деревянных развалюшек, через дым и копоть.
Так вот он —
Петербург!
— с разочарованием и любопытством думал Ваня, смотря на
неприветливые лица носильщиков.
— Ты прочитал, Костя? — можно? — проговорила Анна Николаевна, вставая из-за
стола и беря длинными, в дешевых кольцах, несмотря на утренний час, пальцами
пачку русских газет от Константина Васильевича.
— Да, ничего интересного.
— Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю — за границей! Там
все можно писать, отвечая за все же, в случае надобности, перед судом. У нас же
нечто ужасное, — не знаешь, чему верить. Донесения и сообщения от правительства
— неверны и ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, — никакой, только слухи
специальных корреспондентов.
— Но ведь и за границей только сенсационные слухи, причем за вранье перед
законом не отвечают.
Кока и боба лениво болтали ложками в стаканах и ели хлеб с
плохим маслом.
• — Ты куда сегодня, Ната? много дела? — спрашивала Анна Николаевна несколько
деланным тоном.
Ната, — вся в веснушках, с вульгарно припухлым ртом, рыжеватая, — что-то
отвечала сквозь набитый булкою рот. Дядя Костя, проворовавшийся кассир какого-то
темного клуба, после выхода из заключенья живший без места и дел у брата,
возмущался процессом
о хищеньи.
- Теперь, когда все просыпается, нарождаются новые силы, все пробуждается, —
горячился Алексей Васильевич.
— Я вовсе не за всякое пробуждение; например, тетку Сонину я предпочитаю спящей.
Приходили и уходили какие-то студенты и просто молодые люди в пиджаках,
обмениваясь впечатлениями о только что бывших мужичках, почерпнутыми из газет;
дядя Костя потребовал водки; Анна Николаевна, уже в шляпе, натягивая перчатки,
говорила о выставке, косясь на дядю Костю, который, наполнив рюмки слегка
дрожащими руками и поводя добрыми красноватыми глазами, говорил:
Забастовка,
друга мои, это, знаете, это, знаете...
— Ларион Дмитриевич! — доложила прислуга, быстро проходя в кухню и забирая по
пути поднос со стаканами и запачканную смятую скатерть.
Ваня отвернулся от окна, где он стоял, и увидел входящую в дверь хорошо знакомую
длинную фигуру, в мешковатом платье, — Лариона Дмитриевича Штрупа.
Ваня стал причесываться и с некоторых пор заниматься своим туалетом.
Рассматривая в небольшие зеркало на стене свое отражение, он безучастно смотрел
на несколько незначительное круглое лицо с румянцем, большие серые глаза,
красивый, но еще детски припухлый рот и светлые волосы, которые, не остриженные
коротко, слегка кудрявились. Ему ни нравился, ни не нравился этот высокий к
тонкий мальчик в черной блузе с тонкими бровями. За окном
'ИДнелся двор с мокрыми плитами, окна противоположного флигеля, разносчики со
спичками. Был праздник, и все еще спали, Встав'и
рано по привычке, Ваня сел к окну дожидаться чая, слушая звон
Михаил Кузмин
Крылья
ближайшей церкви и шорох прислуги, убиравшей соседнюю комнату. Он вспомнил
праздничные утра там,
дома
, в старом уездном городке, их чистые комнатки с
кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое
и милое, и ему стало скучно от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за
утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат.
В дверь заглянул Константин Васильевич, иногда заходивший к Ване.
— Ты один, Ваня?
— Да, дядя Костя. Здравствуйте! А что?
— Ничего. Чаю дожидаешься?
— Да. Тетя еще не встала?
— Встала да не выходит. Злится, верно, денег нет. Это первый признак: как два
часа сидит в спальне, — значит, денег нет. И к чему? Все равно вылезать
придется.
— Дядя Алексей Васильевич много получает? Вы не знаете?
— Как придется. Да и что значит
много
? Для человека денег никогда не бывает
много.
Константин Васильевич вздохнул и помолчал; молчал и Ваня, смотря в окно.
— Что я у тебя хочу спросить, Иванушка, — начал опять Константин Васильевич, —
нет ли у тебя свободных денег до середы, я тебе тотчас в среду отдам?
— Да откуда же у меня будут деньги? Нет конечно.
— Мало ли откуда? Может дать кто...
— Что вы, дядя! Кто же мне будет давать?
— Так, значит, нет?
— Нет.
— Плохо дело!
— А вы сколько желали бы иметь?
— Рублей пять, немного, совсем немного, — снова оживился Константин Васильевич.
— Может, найдутся, а? Только до середы?!
— Нет у меня пяти рублей.
Константин Васильевич посмотрел разочарованно и хитро на Ваню и помолчал. Ване
сделалось еще тоскливее.
— Что ж делать-то? Дождик еще идет... Вот что, Иванушка, попроси денег для меня
у Лариона Дмитриевича.
— У Штрупа?
— Да, попроси, голубчик!
— Что ж вы сами не попросите?
— Он мне не даст.
— Почему же вам не даст, а мне даст?
— Да уж даст, поверь; пожалуйста, голубчик, только не говори, что для меня;
будто для тебя самого нужно 20 рублей.
— Да ведь 5 только?!
— Не всели равно, сколько просить? Пожалуйста, Ваня!
— Ну, хорошо. А если он спросит, зачем мне?
— Он не спросит, он — умница.
— Только вы уж сами отдавайте, смотрите.
— Не премину, не премину.
— А почему вы думаете, дядя, что Штруп мне даст денег?
— Так уж думаю! — и, улыбаясь, сконфуженный и довольный Константин Васильевич на
цыпочках вышел из комнаты. Ваня долго стоял у окна, не оборачиваясь и не видя
мокрого двора, и, когда его позвали к чаю, раньше, чем войти в столовую, он еще
раз посмотрел в зеркало на свое покрасневшее лицо с серыми глазами и тонкими
бровями.
На греческом Николаев и Шпилевский все время развлекали Ваню, вертясь и хихикая
на передней парте. Перед каникулами занятия шли кое-как, и маленький стареющий
учитель — сидя на ноге, говорил о греческой жизни, не спрашивая уроков; окна
были открыты и виднелись верхушки зеленеющих деревьев и красный корпус какого-то
здания. Ване все больше и больше хотелось из Петербурга на воздух, куда-нибудь
подальше. Медные ручки дверей и окон, плевательницы, все ярко вычищенное, карты
по стенам, доска, желтый ящик для бумаг, то стриженые, то кудрявые затылки
товарищей — казались ему невыносимыми.
— Сикофанты-доносчики, шпионы, буквально — показыватели фиг; когда еще был
запрещен вывоз из Аттики этих продуктов под страхом штрафа, эти люди, шантажисты
по-нашему, показывали подозреваемому из-под плаща фигу в виду угрозы, что в
случае, если он не откупится от них... — И Даниил Иванович, не сходя с кафедры,
показывал жестами и мимикой и доносчиков, и оклеветан -
ных, и плащ и фигу, потом, сорвавшись с места, ходил по классу озабоченно
повторяя что-нибудь одно и то же, вроде:
Сикофанты., да, сикофанты... да,
господа, сикофанты
, придавая различные, но совершенно неожиданные для данного
слова оттенки.
Сегодня постараюсь спросить у Штрупа денег*, — думал Ваня глядя в окно.
Шпилевский, окончательно красный, поднялся с парты:
— Что это Николаев ко мне пристает?!
— Николаев, зачем вы пристаете к Шпилевскому?
— Я не пристаю.
— Что же вы делаете?
— Я его щекочу.
— Садитесь. А вам, господин Шпилевский, советую быть более точным в
словоупотреблении. Принимая в соображение, что вы не женщина, приставать к вам
г-н Николаев не может, будучи юношей уже на возрасте и понятий достаточно
ограниченных.
— Я ставлю вопрос так: хочешь работать — работай, не хочешь — не работай, —
говорила Анна Николаевна с таким видом, будто интерес всего мира сосредоточен на
том, как она ставит вопрос. В гостиной, уставленной вдоль и поперек стильной
мебелью в виде сидячих ванн, купальных кресел и ящиков для бумаг, было шумно от
четырех женских голосов: Анны Николаевны, Наты, сестер Шпейер — художниц.
— Этот шкаф я очень люблю, но скамейка меня не привлекает. Я бы всегда предпочла
шкаф.
— Даже если б нужна была мебель для сидения?
— Негодуют на заваленность работой прислуги: она больше гуляет, чем мы! Иногда
я днями не выхожу из дому, а нашей Аннушке сколько раз приходится сходить в
лавку, — мало ли за чем, за хлебом, за сапогами. И притом общенье с людьми
громадное. Я нахожу жалобы всех жалелыциков очень преувеличенными.
— Представьте, он позирует с таким настроением, что ученицы боятся сидеть
близко. Притом интереснейшая личность: русский цыган из Мюнхена; был в гимназии,
в балете, в натурщиках; о Штуке сообщает презанятные подробности.
Крылья
— На розовом фуляре это будет слишком ярко. Я бы предпочла бледно-зеленый.
__ Об этом нужно спросить у Штрупа.
— Но ведь он вчера уехал, Штруп, несчастные! — закричала старшая Шпейер.
— Как, Штруп уехал? Куда? Зачем?
— Ну, уж этого я вам не могу сказать: но обыкновенно — тайна.
— От кого вы слышали?
— Да от него же и слышала; говорит, недели на три.
- Ну, это еще не так страшно!
- А сегодня еще Ваня Смуров спрашивал, когда будет у нас Штруп.
— А ему-то на что?
— Не знаю, дело какое-то.
- У Вани со Штрупом? Вот оригинально!
- Ну, Ната, нам пора, — старалась защебетать Анна Николаевна, и обе дамы, шурша
юбками, удалились уверенные, что они очень похожи на светских дам романов Прево
и Онэ, которые оне читали в переводе.
В апреле был поднят вопрос о даче. Алексей Васильевич должен был часто, почти
ежедневно бывать в городе; Кока с Бобой также, и планы Анны Николаевны и Наты
относительно Волги висели в воздухе. Колебались между Териоками и Сестрорецком,
но, независимо от места дачи, все заботились о летних платьях. В раскрытые окна
летела пыль и слышался шум езды и звонки конок.
Готовить уроки, читать Ваня уходил иногда в Летний сад.
Сидя на крайней дорожке к Марсову полю, положив раскрытую желто-розовую книжку
изданий Тейбнера обложкой вверх, он смотрел, слегка уже выросший и побледневший
от весеннего загара, на прохожих в саду и по ту сторону Лебяжьей канавки. С
другого конца сада доносился смех детей, играющих на Крыловской площадке, и Ваня
не слышал, как заскрипел песок под ногами подходившего Штрупа.
- Занимаетесь? — проговорил тот, опускаясь на скамью рядом ; Ваней, думавшим
ограничиться поклоном.
•Занимаюсь; да, знаете, так все это надоело, что просто ужас!..
И55
Эрос
Михаил Кузмин
— Что это, Гомер?
— Гомер. Особенно этот греческий!
— Вы не любите греческого?
— Кто ж его любит? — улыбнулся Ваня.
— Это очень жаль!
— Что это?
— Что вы не любите языков.
— Новые я, ничего, люблю, можно прочитать что-нибудь, а по-гречески кто же
будет их читать, допотопность такую?
— Какой вы мальчик, Ваня. Целый мир, миры для вас закрыты; притом мир красоты,
не только знать, но любить который — основа всякой образованности.
— Можно читать в переводах, а столько времени учить грамматику?!
Штруп посмотрел на Ваню с бесконечным сожалением.
— Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно
любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и
естественная грация нагого тела, — иметь бездушную куклу, часто сделанную руками
ремесленника, — вот переводы. А времени на подготовительное занятие грамматикой
нужно очень мало. Нужно только читать, читать и читать. Читать, смотря каждое
слово в словаре, пробираясь, как сквозь чащу леса, и вы получили бы неиспытанные
наслаждения. А мне кажется, что в вас, Ваня, есть задатки сделаться настоящим
новым человеком.
Ваня недовольно молчал.
— Вы плохо окружены; но это может быть к лучшему, лишая вас предрассудков всякой
традиционной жизни, и вы могли бы сделаться вполне современным человеком, если
бы хотели, — добавил, помолчав, Штруп.
— Я не знаю, я хотел бы куда-нибудь уехать от всего этого: и от гимназии, и от
Гомера, и от Анны Николаевны — вот и все.
— На лоно природы?
— Именно.
— Но, милый друг мой, если жить на лоне природы — значит, больше есть, пить
молоко, купаться и ничего не делать, — то, конечно, это очень просто; но
наслаждаться природой, пожалуй, труднее
Крылья
греческой грамматики и, как всякое наслажденье, утомляет. И я не поверю
человеку, который, видя равнодушно в городе лучшую часть природы — небо и воду,
едет искать природы на Монблан; я не поверю, что он любит природу.
Дядя Костя предложил Ване подвезти его на извозчике.
В жарком утре уже чувствовалась близость лета, и улицы наполовину были
перегорожены рогатками. Дядя Костя, занимая три четверти пролетки, крепко сидел,
расставя ноги.
— Дядя Костя, вы подождите немного, я только узнаю, пришел ли батюшка, и если не
пришел, я проедусь с вами докуда вам нужно, а оттуда пройдусь пешком, чем в
гимназии-то сидеть. Хорошо?
— А почему ваш батюшка должен не прийти?
— Он уже неделю болеет.
— А, ну хорошо, спрашивай.
Через минуту Ваня вышел и, обошедши извозчика, сел с другой стороны, рядом с
Константином Васильевичем.
— А Ларион-то Дмитриевич будто предчувствовал, брат, какие мы на него планы
строим, — уехал, да и не приезжает.
— Может быть, он и приехал.
- Тогда бы явился к Анне Николаевне.
- Кто он такой, дядя Костя?
— Кто, кто такой?
— Ларион Дмитриевич.
- Штруп — и больше ничего. Полуангличанин, богатый человек, нигде не служит,
живет хорошо, даже отлично, в высшей степени образованный и начитанный человек,
так что я даже не понимаю, чего он бывает у Казанских?
— Ведь он неженатый, дядя?
— Даже совсем наоборот, и если Ната думает, что он на нее прельстится, то
жестоко ошибается; и вообще, я решительно не понимаю, что ему делать у
Казанских? Вчера, умора: Анна Николаевна давала генеральное сражение Алексею!
Они переезжали мостом через Фонтанку. Мужики на Садках вытаскивали рыбу из
люков, дымили пароходики, и толпа без дела стояла у каменного парапета.
Мороженик с грохотом подвигал свой Голубой ящик.
Михаил Кузмин
— Ты, может быть, слышал от кого, что Штруп вернулся, или его самого видел? —
говорил на прощанье дядя Костя.
— Нет, да где же, раз он, говорите, не приезжал, — сказал Ваня, краснея.
— Вот ты говорил, что не жарко, а сам как раскраснелся, — и тучная фигура
Константина Васильевича скрылась в подъезде.
Зачем я скрыл встречу со Штрупом?
— думал Ваня, радуясь, что у него
образовывается какая-то тайна.
В учительской было сильно накурено, и стаканы жидкого чая слегка янтарились в
полутемной комнате первого этажа. Входящим казалось, что фигуры движутся в
аквариуме. Шедший за матовыми окнами проливной дождь усиливал это впечатление.
Шум голосов, звяканье ложечек мешался с глухим гамом большой перемены,
доносившимся из залы и временами совсем близко — из коридора.
— Орлова опять изводят шестиклассники; решительно, он не умеет себя поставить.
— Ну, хорошо, ну, допустим, вы выведете ему двойку, он останется, — думаете ли
вы этим его исправить?
— Я вовсе не преследую исправительные цели, а стараюсь о справедливой оценке
знания.
— Наши бы гимназисты пришли в ужас, если бы увидели программы французских
коллежей, не говоря о семинариях.
— Вряд ли Иван Петрович будет этим доволен.
— Бесподобно, говорю вам, бесподобно, вчера он был отлично в голосе.
— Вы тоже хороши, лезете на малых трефах, а у самого король, валет и две
маленькие.
— Шпилевский — распутный мальчишка, и я не понимаю, что вы за него так стоите.
Все голоса покрыл резкий тенор инспектора, чеха в пенсне и в седой бородке
клином.
— Потом я попрошу вас, господа, наблюдать за форточками; никогда выше
четырнадцать градус, тяга и вентиляция.
Постепенно расходились, а в пустевшей учительской раздавался только тихий басок
учителя русского языка, беседовавшего с греком.
— Удивительные там попадаются типы. На лето, перед поступ100
Крылья
лением, предлагалось прочесть кое-что, довольно много, и, например, Демона — так
передают ех аЬшр!о
Дьявол летал над землею и увидел девочку
. — Как же эту
девочку звали? —
Лиза
. — Положим, Тамара. —
Так точно, Тамара
. — Ну и что
же? —
Он захотел на ней жениться, да жених помешал; потом жениха убили татары
.
— Что же, тогда Демон женился на Тамаре? —
Никак нет, ангел помешал, дорогу
перешел, так Дьявол и остался холостым и все возненавидел
.
— По-моему, это великолепно...
— Или об Рудине отзыв:
Дряной был человек, все говорил, а ничего не делал;
потом связался с пустыми людьми, его и убили
. — Почему же, — спрашиваю, — вы
считаете рабочих и вообще всех участников народного движения, во время которого
погиб Рудин, людьми пустыми? —
Так точно, — ответствует, — за правду
пострадал
.
— Вы напрасно добивались личного мнения этого молодого человека о прочитанном.
Военная служба, как монастырь, как почти всякое выработанное вероучение, имеет
громадную привлекательность в наличности готовых и определенных отношений ко
всякому роду явлениям и понятиям. Для слабых людей это — большая поддержка, и
жизнь делается необыкновенно легкой, лишенная этического творчества.
В коридоре Даниила Ивановича поджидал Ваня.
— Что вам угодно, Смуров?
• — Я бы хотел, Даниил Иванович, поговорить с вами приватно.
— Насчет чего же?
— Насчет греческого.
— Разве у вас не все благополучно?
— Нет, у меня три с плюсом
— Так чего же вам?
— Нет, я вообще хотел поговорить с вами о греческом, и вы, пожалуйста, Даниил
Иванович, позвольте мне прийти к вам на квартиру.
— Да, пожалуйста, пожалуйста. Адрес мой знаете. Хотя это более чем
замечательно: человек, у которого все благополучно, — и желающий приватно
говорить о греческом. Пожалуйста, я живу один, от семи до одиннадцати всегда к
вашим услугам.
Михаил Кузмин
Даниил Иванович стал уже подыматься по половику лестницы, но, остановясь,
закричал Ване:
Вы, Смуров, не подумайте чего: после одиннадцати я тоже дома, но
ложусь спать и способен уже только на самые приватные объяснения, в которых вы,
вероятно, не нуждаетесь
.
Ваня не раз встречал Штрупа в Летнем саду и, сам не замечая, поджидал его,
всегда садясь в одну и ту же аллею, и, уходя, не дождавшись, легкой, несмотря на
преднамеренную медленность, походкою, зорко всматривался в похожие на Штрупа
фигуры мужчин. Однажды, когда, не дождавшись, он пошел обойти часть сада, где он
никогда не был, он встретил Коку, шедшего в расстегнутом пальто поверх тужурки.
— Вот ты где, Иван! Что, гуляешь?
— Да, я довольно часто здесь бываю, а что?
— Что же я тебя никогда не вижу? Ты где-нибудь в другой стороне сидишь, что ли?
— Как придется.
— Вот Штрупа я каждый раз встречаю и даже подозреваю, — не за одним ли и тем же
мы.и ходим сюда?
— Разве Штруп приехал?
— Некоторое время. Ната и все это знают, и какая бы Ната ни была дура, — всетаки
свинство, что он к нам не является, будто мы какая-нибудь дрянь.
— При чем же тут Ната?
— Она ловит Штрупа и совершенно зря это делает: он вообще не женится, а тем
более на Нате; я думаю, что и с Идой-то Гольберг у него только эстетические
разговоры, и я напрасно волнуюсь.
— Разве ты волнуешься?
— Понятно, раз я влюблен! — и, позабыв, что он разговаривает с не знавшим его
дел Ваней, Кока оживился: — Чудная девушка, образованная, музыкантша, красавица,
и как богата! Только она — хромая. И вот хожу сюда каждый день видеть ее, она
здесь гуляет от 3—4 часов, и Штруп, боюсь, ходит не затем же ли.
— Разве Штруп тоже в нее влюблен?
— Штруп? Ну, уж это атанде, у него нос не тем концом пришит!
Крылья
Он только разговоры разговаривает, а она-то на него чуть не молится. А
влюбленности Штрупа, это — совсем другая область.
— Ты просто злишься, Кока!..
— Глупо!..
Они только что повернули мимо грядки красной герани, как Кока провозгласил:
Вот
и они!
Ваня увидел высокую девушку, с бледным кругловатым лицом, совсем
светлыми волосами, с афро-дизийским разрезом больших серых, теперь посиневших от
волнения глаз, со ртом, как на картинах Боттичелли, в темном платье; она шла,
хромая и опираясь на руку пожилой дамы, между тем как Штруп с другой стороны
говорил:
И люди увидели, что всякая красота, всякая любовь — от богов и стали
свободны и смелы, и у них выросли крылья
.
В конце концов Кока и Боба достали ложу на
Самсона и Далилу
. Но первое
представление было заменено на
Кармен
, и Ната, по настоянию которой и было
затеяно это предприятие, в надежде встретиться со Штрупом на нейтральной почве,
рвала и метала, зная, что он не пойдет без особых причин на эту столь хорошо
известную оперу. Место свое в ложе уступила Ване, с тем, чтобы, если она посреди
спектакля приедет в театр, он уезжал домой. Анна Николаевна с сестрами Шпейер и
Алексей Васильевич отправились на извозчиках, а молодые люди вперед пешком.
Уже Кармен и ее подруги плясали у Лилась Пастьи, когда Ната, как по вдохновенью
узнавшая, что Штруп в театре, явилась вся в голубом, напудренная и
взволнованная.
— Ну, Иван, тебе придется сокращаться.
— Досижу до конца-то действия.
— Штруп здесь? — спрашивала Ната шепотом, усаживаясь рядом с Анной Николаевной.
Та молча повела глазами на ложу, где сидела Ида Гольберг с пожилой дамой, совсем
молоденький офицер и Штруп.
— Это прямо предчувствие, прямо предчувствие! — говорила Ната, раскрывая и
закрывая веер.
— Бедняжка! — вздохнула Анна Николаевна.
В антракте Ваня собирался уходить, как Ната остановила его и позвала пройтись в
фойэ.
.103
Михаил Кузмин
— Ната, Ната! — раздавался голос Анны Николаевны из глубины ложи, — прилично ли
это будет?
Ната бурно устремилась вниз, увлекая за собой Ваню. Перед входом в фойэ она
остановилась у зеркала поправить свои волосы и потом медленно пошла в еще не
наполнившийся публикою зал. Штрупа они встретили: он шел в разговоре с тем же
молодым офицером, что был в ложе, не замечая Смурова и Наты, и даже тотчас вышел
в соседнюю проходную комнату, где за столом с фотографиями скучала завитая
продавщица.
— Выйдем, страшная духота! — проговорила Ната, таща Ваню за Штрупом.
— С того выхода нам ближе к месту.
— Не все ли равно! — прикрикнула девушка, торопясь и почти расталкивая публику.
Штруп их увидел и наклонился над фотографиями. Поравнявшись с ним, Ваня громко
окликнул:
Ларион Дмитриевич!
— Ах, Ваня! — обернулся тот. — Наталья Алексеевна, простите, сразу не заметил.
— Не ожидала, что вы здесь, — начала Ната.
— Отчего же? Я очень люблю
Кармен
, и она мне никогда не надоест: в ней есть
глубокое и истинное биение жизни и все залито солнцем; я понимаю, что Ницше мог
увлекаться этой музыкой.
Ната молча прослушала, злорадно смотря рыжими глазами на говорящего, и
произнесла:
— Я не тому удивляюсь, что встретила вас на
Кармен
, а тому, что увидела вас в
Петербурге и не у нас.
— Да я приехал недели две.
— Очень мило!
Они стали ходить по пустому коридору мимо дремлющих лакеев, и Ваня, стоя у
лестницы, с интересом смотрел на все более покрывающееся красными пятнами лицо
Наты и сердитую физиономию ее кавалера. Антракт кончился, и Ваня тихо стал
подыматься по лестнице, в ярус, чтобы одеться и ехать домой, как вдруг его
обогнала почти бежавшая Ната с платком у рта.
— Это позорно, слышишь, Иван, позорно, как этот человек со мной говорит, —
прошептала она Ване и пробежала наверх. Ваня хотел проститься со Штрупом и,
постояв некоторое время на лестКрылья
нице, спустился в нижний коридор; там, у дверей в ложу, стоял Штруп с офицером.
— Прощайте, Ларион Дмитриевич, — делая вид, что идет к себе наверх, проговорил
Ваня.
— Разве вы уходите?
— Да ведь я был не на своем месте: Ната приехала, я и оказался
лишним.
— Что за глупости, идите к нам в ложу, у нас есть свободные места. Последнее
действие — одно из лучших.
— А это ничего, что я пойду в ложу: я ведь незнаком?
— Конечно, ничего: Гольберг — препростые люди, и вы ж
...Закладка в соц.сетях
