Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...изкие — и какие уж такие
были твои грехи? Но ты знал, что таинство исповеди происходит наедине, и чутким
сердцем своим и здесь оказался верным сыном
церкви. Немного ты мне и сказал, зато, по отпущении грехов, с каким счастьем, с
каким сиянием на лице снова поднял руку, на этот раз призывая близких в комнату.
Милый Ваня, если бы ты сейчас со своей высоты мог видеть — да ты и видишь со
своей высоты — нас всех, окруживших твой маленький гроб — видя наши слезы, наше
горе, что бы ты, Ваня, сказал нам, захотел ли бы снова вернуться сюда? Нет,
Ваня, ни ты, никто из узревших т у красоту, уже не захочет на землю, и
единственные слова, которые бы ты сказал нам, были бы словами благодарности.
Благодарности родителям, окружившим тебя такой любовью, и особенной же — няне, с
которой ты, так сказать, составлял одно целое:
— Спасибо тебе, скорбная старица-няня.
Помолись за нас.
Мать стояла в головах и — или чудится мне? — каждый раз приоткрывала лицо сына,
что-то над ним приподымала, затем опускающееся. Каждому заново. Зачем? Не проще
ли...
Дело не в простоте, дело в том, что мать, явившая в мир — всем, в последний раз
являла — каждому отдельно. После:
глядите, еще не видели
рождения —
глядите,
больше не увидите
погребения. Явив, скрыла (лицо в себе), вновь явив, вновь
скрывала — все глубже и глубже — пока не скрыла, от всех, под крышкой гроба,
пока не скрыла — от всей земли — в земле.
Мать брала сына обратно в лоно.
Была в этом жесте еще и простая материнская причастность.
Другое. Не плоть, не камень, не воск, не металл — другое. Из всего виданного —
невиданное. Лица, которое передо мной, никогда не было. То, что здесь есть, не
бывает. Из другого вещества.
Отличительные черты: неуподобляемость и невозможность привыкнуть. Не оторваться.
Не притерпеться. Чисто внешняя (оттуда и смысловая) непроницаемость.
Неделимость. Неразложимость. Ножом не разрежешь, топором не разрубишь. Лицо
мертвого не слепок,
а слиток.
Все концы со всеми концами сошлись. Средоточие.
Раз навсегда.
56
Ближе всего, конечно, воск, но куда — воску.
Что и отп^т"
.ч "-----
__, —-.,, ч\* л^да — 1
Что в ответ на здесь лежащее? Отказ.
Твоя смерть
Гляжу на руку и знаю — не поднять. Сколько жизнь весит — мы знаем, но это не
жизнь, а смерть. Рука не свинцом налита, а смертью. Чистый вес смерти. Всей
смерти в каждом пальце. Нужно поднять всю смерть. Потому и не поднять. Это —
глазами, под губами же:
Первое: не процелуешься. Не губы (жизнь) в лоб (смерть), а лоб (смерть) в губы
(жизнь). Не я горячу, он холодит. Непроницаемость? Теплоупорность.
Теплоупорность? Хладоизлучение. Буду стоять и греть, а он лежать и холодить.
Такого холода в природе нет. Как и той плотности. Потому что этого вообще в
природе нет. В иной природе.
Прогреваемы: металл, воск, камень, все. Все отзывается. Теплеет.
Лоб — отказывает.
Ваня Г-в — восстанавливаю обратно в жизнь.
Первое: узость. Узкие скулы, узкие губы, узкие плечи, узкие руки. От того, что
узко — не тесно. От того, что не тесно — радостно.
Светлота волос на лбу и, минуя все присущее не сущему — нежное, строгое
отроческое лицо, которое в данную минуту читаю вспять: в жизнь.
Вот и все, Райнер. Что же о твоей смерти?
На это скажу тебе (себе), что ее в моей жизни вовсе не было, ибо в моей жизни,
Райнер, вопреки Савойе, Ь'АиЬегее йез Тпма Ко15 и пр., и тебя не было. Было:
будет, оно пребыло. ОЬ 1сЬ ап сие Зауоуе 81аиЬ? 1а, те ап баз Нште1гек:п, шсЫ
ттйег, досп тсЫ апйегз*. — Это-то ты наверное помнишь?
Еще скажу тебе, что ни одной секунды не ощутила тебя мертвым — себя живой. (Ни
одной секунды не ощутила тебя с е-к у н д н о.) Если ты мертвый — я тоже
мертвая, если я живая — ты тоже живой, — и не все ли равно, как это называется!
Но еще одно скажу тебе, Райнер, — тебя не только в моей жизни,
*Верю ли я в Савойю? Да, как в царство небесное, не меньше, но не иначе (нем.).
тебя вообще в жизни не было. Да, Райнер, несмотря на тебя и жизнь: тебя — книги,
тебя — страны, тебя —местную пустоту во всех точках земного шара, всеместное
твое отсутствие, полкарты, пустующие тобой — тебя в жизни никогда не было.
Было — и это в моих устах величайший Ш1е йе поЫезз* (не тебе говорю, всем) —
призрак, то есть величайшее снисхождение души к глазам (нашей жажде яви).
Длительный, непрерывный, терпеливый п ризрак, давший нам, живым, жизнь и кровь.
Мы хотели тебя видеть — и видели. Мы хотели твоих книг—ты писал их. Мы хотели
тебя — ты был. Он, я, другой, все мы, вся земля, все наше смутное время,
которому ты был необходим. В дни Рильке...
Духовидец? Нет. Ты сам был дух. Духовидцами были мы. Если бы ты вошел в мою
комнату год назад, я бы так же обмерла, как если бы ты вошел — нынче, больше
скажу, нынче — меньше, чем год назад, потому что такой твой вход был бы...
естественнее. Три стены, потолок и пол, — Всё, как будто?
Теперь — являйся!
Это тебе я еще летом написала. Не от лица ли всех? Волей нашей, то есть всем
трагическим недостатком ее, всем безмолвием, всей мольбой о в с е и твоей,
закляли мы тебя на землю — и продержали на ней — до поры.
Ты был волей и совестью нашего времени, его — вопреки Эдисону, Ленину и пр. о т
Эдисона, Ленина, пр. — единственным вождем. Не ответственным монархом, а
монархом Ответственности. (Так мы (время) когда-то передали себя, все свои
вопросы, Гете, сделали его — хотел или не хотел — своим ответом. Тебя —
ответственностью. Потому и отдали: Гете — свет, ты — кровь).
ипд КЬ'грег пиг посЬ аиз Са1ап1епе, ит йаз ипзкМЬаге тсМ егзспгесКеп
** — так
сказал ты о последних годах (оказалось — днях) своего тела. Больного или не
больного — чьи это слова? Не человека же!
Вспомни своего Мальте, как все, те, по всем улицам Парижа за ним ходили, почти
что шлялись, вымаливая у него не все, а всего его. Так и мы за тобой — до поры.
Вспомни Мальте, передававшего
•титул благородства (фр.). • "И тело — всего лишь из галантности, чтобы не
испугать невидимое (нем.).
Марина Цветаева
через стену соседу волю, соседу, которого в глаза не видал. Сосед ведь тоже не
просил. Но Мальте-то вопль — слышал!
^ег 134 йет №'сН51ег? Оег дгсп ат поглгепоЧ^еп ЬгаисМ?
* — толкование ближнего
на протестантском уроке Закона Божьего, пребывшее для меня предельным. Мы все
были твои ближние.
Признаньями, исповедями, покаяниями, вопросами, чаяньями, припаденьями,
прониканьями мы тебя залюбили — до язв на руках. Через них ушла вся кровь.
Кровь. Слово сказано.
Твоя В1и1$гег$е(211П8 (разложение крови) — которую я сначала не поняла — как!
он, впервые после Ветхого Завета, сказавший кровь, так сказавший кровь, просто —
сказавший кровь! — не статья и доказывать не стану — именно о н от
В1и18гег$е12ип§, разложения, обнищания ее. Какая ирония! Не ирония вовсе, а моя
первая, сгоряча, недальновидность.
Истек хорошей кровью для спасения нашей, дурной. Просто — перелил в нас свою
кровь. Остановка.
Знаю, что медицинская болезнь, от которой ты умер, лечится переливанием крови,
то есть близкое лицо, хотящее спасти, отдает свою. Тогда болезнь — кончается.
Твоя болезнь началась с переливанием крови — твоей — во всех нас. Больным был
мир, близким лицом его — ты. Что когда спасет перелившего?
Поэзия ни при чем.
Только лишняя порча крови
,
что зря кровь портить
— так
говорит быт. Предел этого
зря
и
лишнего
— окончательная порча крови, то есть
смерть. Твоя смерть.
Не прощая жизни оскорбительной приблизительности даты ее — 29 декабря вместо 31го,
кануна, да еще твоего любимого тысяча девятьсот двадцать седьмого, благодарю
ее, жизнь, за точность формы и наименования...
Райнер Мария Рильке, и это подтвердит каждый врач, умер от разложения крови. —
Перелив свою.
Твоя смерть
И все-таки. Райнер, несмотря на великолепие твоей смерти, твоими справа- и
слева-коечными соседями во мне есть и пребудут: М-11е Деаппе КоЪеП, учительница
французского языка, и Ваня Г-в, кем-то обиженный русский мальчик. И — отметая
фамилии и даже первые буквы их — просто: Жанна — (вся та Франция)
и
Ваня — (вся Россия) Ни имен, предельных, ни соседств, совершенных, я не
выбирала.
Райнер Мария Рильке, покоящийся на скале Кагодоег, над Роной —
без соседей —
во мне, его русской любящей, покоится: между Жанной и Ваней — Иоанной и Иоанном.
:, 27-го февраля 1927 г.
•Кто твой ближний? Кому ты нужнее всего? (нем.)
Марина Цветаева
ПИСЬМО К АМАЗОНКЕ
Вашу книгу я прочла. Вы близки мне как все пишущие женщины. Не смущайтесь этим
все: все не пишут, пишут единицы из всех.
Вы близки мне как всякое уникальное существо и, поверх всего как всякое
уникальное женское существо.
Я думаю о Вас с той поры, как увидела Вас — месяц? В молодости у меня душа
горела высказаться, я все боялась упустить волну, уносящуюся от меня и несущую
меня к другому, я все боялась больше не любить: ничего больше не познать. Теперь
я уже не молода и научилась упускать почти все — безвозратно.
Иметь все сказать — и не раскрыть уст, иметь все дать — и не раскрыть ладони.
Сие — отрешенность, которая именуется Вами мещанской добродетелью и которая —
мещанская ли, добродетель ли — есть главная пружина моих поступков1. Пружина? —
этот отказ? Да, ибо для подавления силы нужно бесконечно большее усилие, чем для
ее проявления — что не требует никакого. В этом смысле всякая органическая
деятельность есть вещь пассивная и всякая зрячая пассивность — действенная
(излияние — подпада-ние, подавление — повелевание). Что трудней: сдерживать
скакуна или дать ему ходу, и коль скоро мы — тот же скакун — что из двух тяжче:
сдерживаться или дать сердцу волю? Дышать или не дышать?
Помните детскую игру, где вся слава достается тому, кто дольше всех просидит в
закрытом сундуке? Жестокая и далеко не мещанская игра.
Письмо к Амазонке
Действовать? Дать себе волю. Каждый мой отказ я ощущаю в себе землетрясением.
Самоё я — сотрясающаяся земля. Отказ? Окаменевшая борьба.
У моего отказа есть еще имя: не снисхожу — до оспаривания чего бы то ни было в
обыкновенном ходе вещей2. Обыкновенный ход вещей в нашем с Вами случае? Прочесть
Вашу книгу, поблагодарить Вас за нее чужими словами, иногда видеть Вас,
улыбающуюся невидимой улыбкой
3. Точно Вы ничего не писали, а я ничего не
читала: точно ничего не было.
Я могла бы так, все еще могу, но на сей раз — не хочу. Выслушайте меня. Вам не
надо отвечать мне — только услышать. Я наношу Вам рану прямо в сердце, в сердце
Вашей веры, Вашего дела, Вашего тела, Вашего сердца.
Лакуна в Вашей книге, единственная, огромная: умышленная или нет? Впрочем, я не
верю в отсутствие умысла у мыслящих существ, еще менее — у мыслящих писателей, и
совсем — в отсутствие умысла у писателя-женщины.
Лакуна эта, этот пробел, эта черная пустота — Ребенок. Вы то и дело прибегаете к
ней, замещаете ею умалчиваемое Вами ( о ее сущности, рассеиваете ее там и сям и
снова там, только бы не осуществить ее в том вопле, о котором Вы умалчиваете.
Этот вопль — разве Вам никогда не приходилось его хотя бы I слышать? — О, если
бы я могла иметь от тебя ребенка!
И эта ревность, яростная и единственная на свете, неумолимая \ ибо неизбывная,
несравнимая с той,
нормальной
, несравнимая [ даже с материнской. Эта ревность,
предощущение неизбежного раз-1 рыва, этот взгляд широко раскрытых глаз,
остановившийся на ре-' бенке, которого она захочет в некий час и которого Вы,
любимая, не | сможете ей дать. Этот взгляд, прикованный к будущему ребенку.
—
У любящих не бывает детей
4. Да, но они гибнут. Все. Ромео и Джульетта,
Тристан и Изольда, Амазонка и Ахиллес, Зигфрид и Брунгильда (эти имеющие быть
любовники, разъединенно-соединенные, чье любовное разъединение оборачивается
наисовершеннейшим из единений...). И многие, и многие другие... Всех песен, всех
времен, всех мест. У них нет времени для будущего, которое есть ребенок, у них
нет ребенка, ибо у них нет будущего, у них есть только настоящее — их любовь и
смерть, безотлучно стоящая подле.
Марина Цветаева
Гибнут они — или гибнет любовь (перерождается в дружбу, в м теринство, старуха
Бавкида со своим стариком Филемоном5 ста руха Пульхерия со своим старым ребенком
Афанасием6 — павы столь же чудовищные, сколь трогательные).
Любовная любовь — детство. Любящие — дети. У детей не бывает детей.
Или — как Дафнис и Хлоя — мы совершенно ничего не знаем о них: даже если они
остаются жить — они умирают: в нас, для нас.
Нельзя жить любовью. Единственное, что живет после любви — это Ребенок.
И другой вопль — неужели Вам его тоже не приходилось слышать? — Как хотелось бы
иметь ребенка — но не от мужчины! Веселый вздох юной девушки, наивный вздох
старой девы и даже, порой, безнадежный вздох женщины: — Как хотелось бы ребенка
— но только моего!
И вот однажды улыбчивой девушке, которая не хочет ничего чужеродного в себе, не
хочет от него и его, а хочет только своего, встречается на изломе дороги другое
я, она, которую нечего бояться, от которой незачем защищаться, ибо эта другая не
может причинить ей боли, как нельзя (хотя бы когда юн) причинить боль самому
себе. Призрачнейшая из достоверностей, которая поколеблется от первого же удара
недоверчивого взгляда подруги, чтобы затем пасть под всей тяжестью ударов
собственного ненавидящего сердца.
Впрочем, не будем забегать вперед: в данную минуту она счастлива и вольна,
вольна любить сердцем, не телом, любить без страха, любить без боли.
А когда боль все же случается — оказывается, что это нисколько не боль. Боль —
это "..." стыд, сожаление, угрызения, отвращение. Боль — это измена своей душе с
мужчиной, своему детству " врагом7. А здесь врага нет, потому что — еще одно
я, я новая, но спавшая внутри меня и разбуженная этой другой мной, вот этой
предо мной, вынесенной за пределы меня и, наконец, п о л к" с ленной. Ей не
надо было отрекаться от себя, чтобы стать женш ной, ей достаточно было лишь
дать себе полную волю (спуститься до
Письмо к Амазонке
глубоких своих глубин) — лишь позволить себе быть. Ни , ни дробленья, ни
бесчестья, ц — слово-итог: О, я! О, милая я!
О нет! отнюдь не из стыда или отвращения покинет она по-угу _ из-за и ради
совсем другого.
Сначала — почтичто шутка: — Какой чудесный младенец! — Тебе бы хотелось такого?
— Да. Нет. От тебя — да. — Но... — Но я же
смеюсь.
Потом — вздох: — Как бы мне хотелось... — Чего? — Нет, ни-чего" — А я знаю,
знаю... — Ты уже догадалась. Но только — т в о-е г о... Пауза.
— Все еще думаешь об этом? — Потому что ты сказала. Ты же сама говоришь об
этом...
Ей самой ничего больше не нужно, но слишком многое, но в с е в ней жаждет
отдарить. —
Мне хотелось бы любить тебя маленькой
— точно то же говорит
женщина: — Мне хотелось бы любить тебя маленьким. Еще тебя. Еще одну тебя. Тебя,
порожденную мной. И, наконец, — тот безысходный, истошный, неодолимый вопль: —
Ребенка от тебя!
То, чему никогда не бывать. То, чего даже не вымолить. Можно просить Богоматерь
о ребенке от любовника, можно просить Богоматерь о ребенке от старика — о
греховном, о чуде — но не просят о безумном. Соединение, из которого ребенок
заведомо исключен. Состояние, когда ребенок невозможен. Немыслим. Все, кроме
ребенка. Как на том обеде Великого Короля с дворянином: все, кроме хлеба.
Великого женского хлеба насущного.
Причем непреложно — эта отчаянная жажда появляется у одной, младшей, той,
которая более она. Старшей не нужен ребенок, для ее материнства есть подруга. —
Ты моя подруга, ты мой бог, ты — мое все.
Но младшая хочет не быть любимым ребенком, а иметь ребенка, любить, она,
начавшая с не-хотенья ребенка от него, кончит хо64
За* 3555
Эрос
Марина Цветаева
теньем ребенка от н е е. А раз этого не дано, однажды она уйдет, любящая и
преследуемая истомой и бессильной ревностью подруги — а еще однажды она
очутится, сокрушенная, в объятиях первого встречного.
(Мое дитя, моя подруга, мое все и — Ваше гениальное слово, мадам, — мой женский
брат, никогда не: сестра8. Впечатление, что они боятся слова сестра, точно оно
может насильственно воссоединить их с тем миром, из которого они вышагнули
навсегда.)
Надо сказать, что старшая боится сильнее, чем хочет ребенка другая. Старшая как
бы своеручно творит отчаяние подруги, превращая ее радость во вздох, вздох — в
желанье, желанье — в одержимость. Одержимость старшей творит одержимость
младшей. — Ты уйдешь, ты уйдешь, ты уйдешь. Тебе хочется иметь его от меня, тебе
захочется его от первого встречного... — Ты опять думаешь об этом... — Ты
поглядела на того мужчину. Чем не отец твоему ребенку! Уходи — ведь я не могу
тебе его дать...
Наши опасения напоминают, наши страхи внушают, наши одержимости осуществляют.
Вынужденная молчать, младшая думает о ребенке непрестанно, она ничего не видит
вокруг, кроме молодых матерей с детьми на руках. И мысль, что у тебя никогда не
будет такого, потому что никогда, никогда ты ее не покинешь. (В эту-то минуту
она ее и покидает.)
Ребенок — та навязчивая точка, от которой отныне она не оторвет глаз. Загнанный
вглубь, он всплывает перед глазами, как утопленник. И надо быть слепым, чтобы не
видеть его. И она, начавшая с хотенья ребенка от нее, кончит хотеньем ребенка от
любого: даже от него, "..." ненавистного. Так он из преследователя превращается
в спасителя. А Подруга — во Врага. И возвращается ветер на круги своя...
Ребенок начинается в нас задолго до своего начала. Есть беременности, которые
измеряются годами надежд и вечностями безнадежности.
Письмо к Амазонке
А все приятельницы выходят замуж. И мужья этих приятельниц — такие веселые,
такие открытые, такие близкие... И мысль, что и я тоже...
Замурована.
Погребена заживо.
А подруга изводит. Намеки, подозрения, упреки. Младшая: — Так ты меня разлюбила?
— Нет, я тебя люблю, но — ты ведь уйдешь. Ты уйдешь, ты уйдешь, ты уйдешь.
Перед тем как уйти, ей захочется умереть. Потом, совсем умершая, ничего не
понимая, ничего не желая, ни о чем не думая, движимая только одним и тройным
жизненным инстинктом — молодость, дле-ние, чрево, — она вдруг слышит свой смех и
шутки в час никогда не пропускаемого свидания, на другом конце города — и жизни
— неважно с кем — с мужем приятельницы или подчиненным отца, только бы это не
была она.
Мужчина, после женщины, какая простота, какая доброта, какая открытость. Какая
свобода! Какая чистота.
Потом будет конец. Начало любовника? Странствие по любовникам? Постоянство мужа?
Будет Ребенок.
Я опускаю исключительный случай: женщина, обделенная материнством.
Опускаю и случай банальный: барышня, растленная от природы или в угоду моде:
неизменно ничтожное существо удовольствия.
Также опускаю редкий случай души тоскующей, ищущей в любви душу и, стало быть,
обреченную на женщину.
И великую любовницу, ищущую в любви любовную любовь и прихватывающую свое добро
всюду, где его находит.
И клинический случай.
Я беру нормальный, естественный и жизненный случай юного женского существа,
которое боится мужчины, идет к женщине и хочет ребенка. Существа, которое —
между чужим, безразличным и даже врагом-о свободителем и любимой-п одавитель-н и
ц е и — выбирает, в конце концов, врага.
Марина Цветаева
Которому больше хочется иметь ребенка, чем любить. Которое больше любит своего
ребенка, чем свою любовь.
Ибо Ребенок есть врожденная данность, он в нас еще до любви, до возлюбленного.
Это его желание быть раскрывает наши объятия. Девушка — я говорю о северных
жителях — всегда еще юна для любви, но никогда — для ребенка. В тринадцать — она
уже сновидит его.
Врожденная данность, долженствующая быть данной нам. Одни начинают с любви к
дающему, другие кончают любовью к нему, третьи кончают тем, что терпят его,
четвертые — тем, что больше не терпят.
Врожденная данность, долженствующая быть данной нам. Не дающий ее — ее у нас
отнимает.
И вот она уже с полными хлопот руками и сердцем, исполненным ненависти к той,
которуя она — неблагодарная, как все отлюбившие, и пристрастная, как все
любящие, — отныне будет называть ошибкой молодости.
Ее больше не проведут.
Не обижайтесь на меня. Я отвечаю Амазонке, а не белому видению женщины, которое
ни о чем меня не спрашивает9. Не давшей мне книгу, а — написавшей ее.
Не упомяни Вы о ребенке совсем, я бы приняла это упущение за умысел, последнее
отречение путем умолчания, шрам, который бы я чтила. Но Вы возвращаетесь к нему
и отбрасываете его, как мяч:
По какому праву они созидают и разрушают жизнь?
Два ребенка — две неосторожности
и т. п.10
Это — единственная погрешность, единственная уязвимость, единственная брешь в
том совершенном единстве, которое являют собой две любящие друг друга женщины.
Невозможность сопротивления не искушению мужчины, а жажде ребенка.
Единственная слабость, рушащая самое дело. Единственная уязвимость, в которую
устремляется весь вражеский корпус. Пусть ког68
Пи
Амазонке
да-нибудь можно будет иметь ребенка без н е г о, но нам никогда не иметь ребенка
от нее, маленькую тебя, чтобы любить.
(Приемная дочь? Ни твоя, ни моя? К тому же с двумя матерями? Пусть уж природа
делает то, что она делает хорошо.)*
'Ребенок: единственная уязвимость, рушащая все дело. Единственно, что спасает
дело мужчины. И человечества.
Слишком цельное целое. Слишком единое единство. (
Два будут одно
11. Нет — два
будут трое. Дорога в никуда. Тупик. Возвратимся по нашему следу.
Будь ты трижды красивой, будь ты трижды Единственной — первый же нуль возьмет
над тобой верх. Нуль, который будет благословенным. А ты пребудешь проклятой.
— Но это — тот же случай, когда и от мужчины невозможно иметь ребенка. Что ж,
из-за этого оставлять его?
Исключительный случай нельзя равнять с законом без исключений. Вся раса, вся
суть, все дело обречено в каждом случае любви между женщинами.
Оставить неплодоносного ради его плодоносного брата — не то, что оставить
извечнобесшюдную ради извечношюдоносного врага. Там я прощаюсь с одним, здесь я
прощаюсь со всей расой, всем делом, всеми женщинами — в одной.
Смена объекта. Смена берега и мира.
О, я знаю, что иногда это продолжается до самой смерти. Трогательное и страшное
"..." видение; на диком крымском берегу, двух дам, уже пожилых и проживших жизнь
вместе. Одна — сестра большого славянского мыслителя, столь читаемого ныне во
Франции12. Тот же светлый лоб, т"е же грозовые глаза, те же пухлые и нагие губы.
И вокруг них была пустота, более пустая, чем вокруг состарившейся бездетной
нормальной
пары, пустота более отчуждающая, более
опустошающая.
И только, только потому — проклятая раса.
*К этому месту можно отнести следующую вставку, оставшуюся на отдельном листке в
рукописи: "И даже случись такое чудо, откройте глаза и увидьте: две матери".
(Примеч. персе.)
Марина Цветаева
Может статься, что еще и ужас этого проклятия, — если младшая — глубокое
существо — заставляет ее уйти.
Что скажут люди
13 не имеет никакого значения, не должно иметь никакого
значения, ибо все, что они говорят, сказано зло, все, что они видят, увидено
злобно. Злым глазом зависти, любопытства, безразличия. Людям нечего сказать, они
погрязли в зле.
Бог? Раз и навсегда: Богу нечего делать в плотской любви14. Его имя, приданное
или противупоставленное любому любимому имени — мужскому или женскому, — звучит
кощунственно. Есть вещи несоизмеримые: Христос и плотская любовь. Богу нечего
делать во всех этих напастях, разве что избавить нас от них. Раз и навсегда им
сказано: — Любите меня, Вечное. Все прочее — суета. Неизменная, неизбывная
суета. Уже тем, что я люблю человека этой любовью, я предаю Того, кто ради меня
и ради того другого принял смерть на кресте другой любви.
Церковь и Государство? Им нечего возразить на это, пока они гонят и
благословляют тысячи юношей на убийство друг друга.
Но что скажет, что говорит об этом природа, единственная кара-тельница и
защитница наших физических отступничеств? Природа говорит: нет. Запрещая сие в
нас, она защищает самое себя, ее. Бог, запрещая в нас нечто, делает это из любви
к нам, природа, запрещая в нас то же, делает это из любви к себе, из ненависти
ко всему, что не она. Природа так же ненавидит монастырь, как и остров, к
которому прибило голову Орфея15. Она карает нас вырождением. Но в монастыре у
нас есть Бог, чтобы просить его о помощи, на Острове же — только море, чтобы
утопиться.
Этот Остров — земля, которой нет, земля, которую нельзя покинуть, земля, которую
должно любить, потому что обречен. Место, откуда видно все и откуда нельзя —
ничего.
Земля считанных шагов. Тупик.
Та Великая несчастливица, которая была великой поэтессой, как нельзя лучше
выбрала место своего рождения. Братство прокаженных.
Вне-природно16. Но как все же выходит, что девушка, это ес
...Закладка в соц.сетях
