Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...ешь
(дети друг другу), что именно сегодня первый урок? — Она сказала пятого. — Но
пятое вчера, почему же она вчера не пришла? Мне она сказала:
в четверг
. — А
мне пятого. Но четверг сегодня, а значит, она сейчас придет.
Только ее два подарка и остались под елкой.
Дни шли, мадемуазель не шла. Сначала это тревожило, потом привыкли — к тревоге.
Неприход мадемуазель, а не приходила она раз за разом, постепенно становился для
всех обитателей павильона, больших и маленьких, припевом дня, то есть вещью, с
разом от разу утрачиваемым содержанием. (Самостятельная, внесмысловая жизнь
припева.) Как сначала удивлялись, что мадемуазель не шла, так сейчас бы
удивились, что мадемуазель — пришла. Удивление просто переменило исходную точку
на точку приложения. Оттуда удивлялось. (Так, Райнер, мы все удивлялись, как
такой может жить, теперь — умереть.)
•Мадемуазель Жанне Робер в день русского Рождества — Ариадна (фр.\
44
Твоя смерть
Люди мало внимательны к глагольным формам, — Гоп1 би зоп вапз 1е ауо1Г*. От
личных, перво-второ-третье-разовых, числящихся
мадемуазель не пришла
до
хронического
мадемуазель не приходит
— какая работа в дороге. Мадемуазель
просто поселилась в отсутствии, в которое (для нас) сначала случайно попала. Не
было обеда или ужина, чтобы кто-нибудь из больших или маленьких, между тарелкой
и тарелкой, тоном отстоявшегося уже удивления не устанавливал:
А мадемуазель не
идет
. И сразу, точно только того и ждали по проторенным уже дорогам отзвука,
хоровое: — Может быть, заболела? Но тогда бы написала. Может быть, сестра
заболела? Но тогда бы тоже написала. Может быть, до того одна, что и написать
некому? Но тогда ведь и подать некому. Может быть... Мадемуазель, где-то
болевшая, наваливала. Люди были все трезвые (бабушка, тетка/дядя и мать
мальчика, отец и мать девочки), люди, видавшие виды — кто в Советской России,
кто в Армии, те и другие — в эмиграции, люди — и это главное — с той
кровоточащей гордостью, по которой и узнают изгнанников, люди, заместившие себя
детьми, свое сорвавшееся или надорвавшееся сегодня их — о, каким! — завтра, люди
времени (вечного недохвата его) и посему — по всему — нещадные к детскому, люди,
взявшие детское время на учет. А это время — кровное, детское — шло, дети, не
без некоторого смущения, ибо хорошие дети — праздно-шатались, условно, конечно —
особенно для девочки, нянчившей младшего брата и уроки воспринимавшей как отдых.
Уроки повторялись и вновь забывались, книги выкладывались и вновь вдвигались.
Мадемуазель не шла.
Дом как-то расслаб, размяк, никто — в пределах дома — никуда не торопился. —
Молоко поставить, потому что сейчас мадмуазель придет... Столовую убрать, потому
что сейчас мадемуазель придет... Голову помыть, да вот сейчас мадемуазель
придет... За углями в подвал, а то мадмуазель придет...
Павильон был холодный, топленых комнат —две, и мадемуазель приходами все
перемещала. Раз классная здесь, то столовая там-то, то швейная еще где-то и т.
д. Прошло и кочевье.
Постепенно выяснилось, что маленькая, неслышная и невидимая (приходила с черного
хода — тихо — и, как часто:
была маде•делают,
не ведая того, ошибки такого сорта (фр).
муазель?
—
да, уже ушла
) была двигателем и костяком этого большого,
усложненного сожительством двух семей, волевого — ибо русского — павильона.
Что же делали эти люди со ставкой на детей? Шестеро взрослых счетом. Ничего
никто. — Надо писать мадемуазель. — Сначала утвердительно, потом все
вопросительнее и заведомо несовершимее. Бесполезнее. Безнадежнее. Мадемуазель не
уехала, она заехала. Не заехала, а исчезла.
Первой, кажется, сказала мать девочки, но — загадкой. Было так. Мать девочки
брала в буфете нож (один из двух) и стояла спиной к тетке мальчика, над большим
столовым столом лязгавшей ножницами. Поэтому последующий вопрос пришелся в
спину.
— Так никто и не поехал к француженке?
— К француженке ехать — далеко!
— Ей не далеко, а н а м — далеко? — в тоне тетки ехидство тетки покрылось
торжеством остроумца.
— Ей не далеко, а нам далеко, — подтвердила мать девочки, холодея от формулы.
— А все-таки надо бы, следовало бы, — пилила тетка, огор-' ченная непопадением
остроты и мало, на мой взгляд, ошеломленная неслыханной (в таком толковании)
грубостью ответа.
— А все-таки надо бы, следовало бы...
— Когда-нибудь да... — но эти слова ею не были услышаны, ибо произнесены были во
рту.
Так что первой все-таки сказала бабушка.
— Или она очень больна, или ее уже нет, — со спокойной грустью наперед и назад
покорного такому — старого человека.
Но
ее уже нет
все-таки не есть:
она...
И первой все-таки сказала мать
мальчика в вечер того же дня, за французским обедом — русским ужином.
— Если она до сих пор молчит, она или очень больна — или она умерла.
И — дом проснулся.
Резонанс смерти, Райнер, думал об этом? В доме, где после долгой,
требовательной, с ног сбивающей болезни, наконец, уснул. Теперь бы, кажется,
тишине, и когда ж, как не теперь, тишине? Какое! Тут только и начинается!
Твоя смерть
Дом, где умирает, тих. Дом, где умер, громок. Первый мертвой водой полит по всем
закоулкам, спит. Смерть в каждой щели. В каждой выемке пола — ямкой. Один
мертвой — полит, другой — живой — взбрызнут. Склянка с живой водой вдребезги, в
каждом осколке, пусть ранящем, — жизнь. В доме умирающего не плачут, а плачут —
прячут. В доме, где умер, — навзрыд. Первый шум —
слезный.
ЬеЬеп§1ге1Ь* смерти, Райнер, думал об этом? Тогда с ног сбились, теперь полны
руки дела, но из двух, рук и ног, ведь руки тихи, а ноги громки. И что тише —
двух рук, с водой, например? Но сама полнота их — как, чем, откуда? Ведь он
именно сегодня, в 5 часов вечера вконец обезнуждел,
от всякое скорби, гнева и
нужды
, — наконец домолился! Мне ответят (не ты, Райнер, другие): ему — нет,
телу его — да. Полно! Разве каждый остающийся втайне не знает, что священник,
гробовщик, фотограф — только повод к нашим чешущимся по делу рукам, наше
утвержденное, облагопри-личенное: семь! наше полное согласие жить. Мы не за
умершего, мы за гробовщика цепляемся! В нашей торопливости снять умершего меньше
желания сохранить его, чем желания подменить его — живые черты — снимком (живое
терзание — воспоминаньем о нем), чем уверенности, рано или поздно, забыть,
фотографический оттиск — наша подписка в забвении. Сохранить? Схоронить!
Отмежеванье. Охаживанье. Что-то поправить, подвинуть. Пе-рекраиванье, заботой,
на прежний лад. Дикарство этой заботы. Почти что перед лицом: аИев еезсЬеЬеп —
шсЫз §е8сЬеЬеп**. (И мои слова к тебе, Райнер, но по-иному. №сЬ18 капп деш
§е§сЬеЬеп, йег §е$спасп. По русски же: со свершившимся не случается.)
Приручение неведомого. Одомашнение смерти, как тогда — любви. Обычное
непопадание в тон. Наша, до смертного часа, к о-солапость в любви.
...Есть этому посмертному взрыву язычества еще одно объяснение, прощее. Смерть в
доме умирающего, в доме умершего смерти — нет. Смерть из дому уходит раньше
тела, раньше врача и даже раньше души. Смерть из дому выходит первая. Отсюда,
несмотря на горе, вздох облегчения:
Наконец-то!
Что? Не человек же, ко•
Стремление к (нем.). "все случилось — ничего не случилось (нем.).
торого любили, — смерть. Отсюда — торжествовать ее уход, у тех, что попроще, —
тризна: объедение и опивание на поминках (
не ест, не пьет
— так будем же есть
и пить!), у нас, позжих, объядение и опивание, хочется сказать — воспоминанное,
передача и повторение — до отупения — до незвучания — до проторения — последних
подробностей. Там заедание, здесь заговаривание мертвого. Громогласие дома после
смерти. О нем говорю.
И настоящая первая тишина (это нескончаемое полнодневное июльское шмелиное з-з-з
— в ушах) раздается в доме только после выноса. Когда уже не над чем шуметь.
Остаются, впрочем, поездки на кладбище.
А пока мы ходим по дорожкам, читаем надписи, препоручаем сторожу могилу и
облюбовываем будущую собственную смерть, пользуясь отсутствием...
Так прежние домовладельцы, прослышав, что новые на даче, приходят постоять, а то
и побродить кругом да около...
Итак, дом проснулся. Из того, что он явно проснулся, стало ясно, что он спал:
бабушкой, дядей, теткой, матерью мальчика, отцом и матерью девочки, самой
девочкой, самим мальчиком, в течение целых трех недель всеми своими обитателями
спал как заколдованный.
По тому, как дом ожил, стало ясно: она умерла. — Мама, я нынче пишу француженке.
Письмо
Спёге МайепкнзеПе,
С'е$( еп уат дие поиз аНепо'опз дершз 1оп§1етрз. СЬадие 1ип"Н е( тегсгед!,
^еи(11 е( затеоЧ поиз уоиз аПепйопз е( уоиз пе уепез ]ата1з. Мез 1есопз зоп!
ёсгйез е1 аррпзез, сеИез сГ01ё§ие аиззь Ауез — уоиз оиЬНё по!ге шуНа(юп роиг
ГагЬге с!е Коё'1? 1е спмз дие от, рагзе дие уоиз п'е(ез раз уепи сЬег поиз
ГауаШ-ауаШ дегшег ]еи"11диапа"1 поиз ауюпз по!ге Ге1е. 1'а! геси Ьеаисоир (1е
Нугез: Роёгаез с!е Копзагд, Оеиуге с!е Маго1, РаЬНах, 1е Котап "1и Кепагд", 1е
готап (1е 1а Козе, е! зиПои!1а СНазоп "1е Ко1апа". Веих сас!еаих уоиз аМепйеШ,
о"01ё°;ие е! йе тоь
Твоя смерть
Еспуег-поиз, сЬёге Майето^зеНе, диапй уоиз роиггег уетг сЬег поиз. Ыоиз уоиз
етЬгаззопз.
Апапе.
Дорогая мадемуазель,
Мы напрасно ждем Вас так долго. Каждый понедельник и каждую среду, четверг и
субботу мы ждем Вас, но Вы все не приходите. Мои уроки написаны и выучены, уроки
Олега — тоже. Вы забыли наше приглашение на Рождественскую елку? Я думаю, что
да, потому что Вы не пришли к нам в позапрошлый четверг, когда у нас был
праздник. Я получила много книг: поэмы Ронсара, сочинения Маро, Фаблио, роман о
Лисе, роман о Розе и еще Песнь о Роланде. Вас ждут два подарка, от Олега и от
меня.
Напишите нам, дорогая мадмуазель, когда вы сможете приехать
к нам. Целуем Вас.
Ариадна.
— В тот вечер она была такая усталая, такая усталая. Все время хотелось сказать
ей:
Да зачем Вы все это затеяли? И еще эти танцы... Отпустите нас всех, сядьте
в кресло к огню, погрейтесь, отдохните
. Ведь ни за что не хотела отпустить без
танцев, книжки с картинками, угощенье, танцы, — чтоб уж вся программа. И еще эти
дамы в шубах, неизвестно зачем поналезшие, захолодившие ей всю квартиру — уж
такую, такую холодную. Вы не знаете, что это был за холод. У нас холодно, но таам...
Я весь вечер не могла согреться...
Мы медленно подымались по
мраморной полированной
, мать мальчика и я. Лестница
медленно подавала нас от площадки к площадке. На самом верху у большой черной
двери — встали. Стало ясно, что дальше некуда. Дверей было две — правая и левая.
Француженка жила за правой. Помолчав, постучали. Еще помолчали. Еще постучали.
Стуки редели, промежутки между стуками росли. Сам же стук оставался на
поверхности двери, не проникая по ту сторону ее, или, проникнув, поглощался тем,
что за дверью, всей задверной пустотой (потусторонностью). Дверь не отвечала.
Дверь отмалчивалась.
— Пройдем к консьержке — так ведь час можно простоять — спросим, может быть —
'она что-нибудь знает? — не шепотом (как
Марина Цветаева
всякая странность — будит), а тем положенным вполголоса, каким спокойно говорят
над спящим и другими.
— А может быть, сюда постучать?
Левая сразу отозвалась, подалась, выявляя сначала керосиновую лампу, потом
пожилое лицо женщины.
— Простите, сударыня, но не знаете ли Вы чего-нибудь о т-Ие Леаппе КоЬеП? Мы
стучали, но там не отвечают. Очевидно, никого нет. Наши дети у нее учатся.
— Входите, входите, я так рада поговорить о ней. Двадцать восемь лет соседства.
Лампа отступила и, повернувшись вокруг самой себя, повела. Лампа, долженствующая
е$ ап "1еп Та§ Ьпп{;еп*. Старая женщина и мы, две, следовали.
— Да сядьте, сядьте, пожалуйста. Я не совсем понимаю, вы говорите — ваши
дети?..
— Да, наши дети у нее учатся. Мы иностранки. Наши дети у нее учатся французскому
и всему. Мы живем в ВеПеуеи.
— Ах, вот оно что. Зе за!3 ди'еНе ргепаН 1ои)оигз 1е реШ 1гат бе Меидоп**.
Значит — к вам ездила? Чудесное место — ВеНеуие, мы там бываем каждое
воскресенье.
— Да. И вот уже месяц, как мы ничего о ней не знаем. Она должна была быть на
нашей русской елке, потому что наша русская елка после вашей, 13 дней разницы...
Были приготовлены подарки... — точно заклиная и забивая неведомое —
достоверностями.
— Так она была приглашена на вашу елку? Как это мило с вашей стороны.
— Да, и не приехала, и мы ждем ее уже две недели. Моя дочь ей писала (совершенно
упуская из виду, что письмо, написанное нынче утром, ни в каком, даже самом
живом случае, не могло рассчитывать на ответ, — так это утром отстояло от
сейчас) — моя дочь ей писала и не получила ответа. Что с ней, собственно?
— Ма15 еНе ез! топе! Е1 уоиз пе 1'ауег раз зи?***
— 23-го, Гауап1-уеШе о*е Ное!****. Накануне она так много бе•пролить
свет на это (нем.).
**Я знаю, что она всегда ездит на маленьком медонском трамвайчике (Фр.). •••Но
она умерлаШ вы не знали этого? (Фр.) "••за два дня до Рождества... (фр.)
Твоя смерть
гала, вверх и вниз, пеп дие зоп реШ спа!е зиг 1ез ёраи!е5.
Ма1з уоиз аНег
ргепдге йчмо1, ^аппе, уоуопз!
е! ]е 1ш Ига1з 1ез тапсЬез зиг 1ез татз*. Все
что-то покупала. На другой день ведь она должна была ехать к сестрам.
— Но накануне, 22-го, наши дети и вот эта дама, мать мальчика, были у нее в
гостях. Да, да, именно 22-го. Она пригласила всех учеников, танцевала.
— Я об этом ничего не знала. Когда, в котором часу?
— Около четырех, а ушли около семи. Была очень оживлена. Ни за что не хотела
отпустить без танцев. На другой день? Ничего не понимаю.
— Да, 23-го утром. От грыжи — такая злокачественная опухоль. Ведь она никогда не
хотела носить бандажа, потому что нужен был бы врач, а она — вы меня понимаете —
не хотела. Давнишняя грыжа. Так вы, идя сюда, ничего не знали? Простите тогда —
ее уоиз Гауоп- аппопсё 81 Ьги1а1етеп1**.
— Так уже месяц, как она умерла?
— Месяц. Как раз сегодня. Вы говорите — она танцевала? Но, может быть, именно
это-то ей и повредило. Танцы — при грыже — без бандажа...
— Но как же она умерла? Был кто-нибудь с ней?
— Никого, совсем одна. В третьем часу к ней зашла кузина — она иногда помогала
ей дапз зоп реШ теизме***, и Жанна накануне передала ей ключ — постучала, никто
не ответил, вошла, увидела. Поперек кровати, совсем одетая, в шляпе и перчатках,
очевидно готовая идти на урок — у нее ведь еще один урок был до отъезда,
последний. СеПе раиуге Деаппе! 64 года, се п'ез! рош1ап( раз У1еих. 28 лет
соседства. Оп е1ай аппз, оп зе (НзаН Деаппе, Хигаппе...**** ...И все эти
несчастья!.. Вы, может быть, знаете? Сестра ее...
— Нервнобольная?
— Да, и это так сразу случилось, никто не ждал. И Жанне пришлось — ипе Ш1ё
т!еШ§еп1е, з! соига§еизе+ — зарабатывать не
•на плечах только маленькая шаль. "Но вы простудитесь, Жанна!" — и я
натягивала рукава ей на руки... (фр.)
•что я сообщила вам об этом так грубо (Фр.). •••в ее маленьком хозяйстве (фр.).
••••Бедная Жанна! совсем не старая... Были друзья, называли друг друга Жанна,
Сюзанна... (Фр.) +девушке такой умной, такой мужественной (фр.).
Марина Цветаева
только на двоих — на троих, потому что третья сестра с той, больной, в деревне —
с'ез1 еНе дш 1а §агс!е*, — а что в деревне заработаешь, особенно художнице,
потому что третья сестра — художница, хорошая художница. Се1а а е1е 1е §гапс1
соир де $а у!е. Е11 аигай ри зе шапег, е!ге Ьеигепве, пшз...**
Но все же были у нас... оп а ей Ьеаих риге епзетЫе! Оп Ш&аН 1а Ге1е!*** Мой муж
и зять музыканты, Жанна тоже музыкантша. Вы ведь видели два рояля в ее комнате?
Один для нее, другой для учеников. Она ведь, собственно, учительница музыки. И
вот, устраивались музыкальные вечера, Жанна — рояль, муж — скрипку, зять — на
флейте. Между прочим, нет ли у вас знакомых, желающих учиться музыке? Я на
всякий случай, передам вам карточку.
Такой-то
У1о1оп е1{Ые —
Рю/енеига ГОрега****
М-11е Деаппе КоЬеЛ, ездившая к русской девочке Але, не спрашивая, на Виллет или
в Беллевю, М-Пе /еаппе КоЬеп, не знавшая ни грязи, ни дождя, М-!1е Деаппе КоЬеП,
бравшая за часовой урок, длившийся два, в 1926 году, как в 1925 году, — 7 фр.,
считаясь не с
падением франка
, а с его, франка, на нас, ш1еШ§епсе пше+,
падением, М-11е 1еаппе КоЬеЛ, от ежемесячного конверта с деньгами —
отшатывавшаяся:
Может быть, вам сейчас нужно?
— и:
Се1а пе ргеззе раз
-н-, М11е
Деаппе КоЪеП, ездившая не поездом, а трамваем, и не до Беллевю, а до Медона,
чтобы нам, ш{еШ§епсе шззе, сберечь четыре раза в неделю по 1 фр. 60 с., М-11е
/еаппе КоЬеп, при виде чашки кофе с куском хлеба — пугавшаяся:
О, зачем,
зачем?
— и неизменно эту чашку выпивавшая, хлеб же, по нищенскому кодексу чести
— оставлявшая, М-11е Деаппе КоЬег!, певшая годовалому сыну эмигранта:
V 51е1е ПОУОШ Уапка )И
... — чтобы не забывал России, и ведшая имя Мур от
Ашоиг, М-11е
'это она за ней присматривает (Фр.).
"Это было большим ударом в ее жизни. Она могла бы выйти замуж, быть счастливой,
но... (Фр.) •'•прекрасные дни вместе! Это был праздник! (Фр.) ••"Скрипка
I
флейта — Профессор в Опера (Фр.).
••русских интеллигентов (Фр.). + +1Эго не к спеху* (Фр.).
Твоя смерть
Деаппе КоЪеП, в прошлом году на мой, русский, вечер не только пришедшая, но
пришедшая на него первая —
Оп тотеШ ]'а! сги еШепёге ипе тагспе. Е1а11-се реи(-е!ге ипе роевне зиг 1а
§иегге? Оп сгоуаИ еп!епёге тагсЬег 1ез (гоирез, зоппег 1ез 1готреПез, §аюрег 1ез
сЬеуаих... — С'ез! дие ]е зи1з тиз1с1еппе, то!... С'е1аИ Ьеаи, Ьеаи!
*
М-Не Деаппе КоЬеЛ, впервые перепутавшая день урока: одному в среду (5-го),
другому 6-го (в четверг), М-11е Леаппе КоЬеП, так и не дождавшаяся новых
перчаток —
Райнер Мария Рильке, доволен — Жанною Робер?
И, обращая к тебе слова, когда-то направленные тобою к другому — "1епп О1г Не§1
шс№ ап с!еп Рга§еп"]еп запйеп Сез1§Ь(ез з!еЬз1 Ои "1еп Рга§епдеп ги**.
Р.5. Случайно узнала, что последняя книга, тобою читанная, называлась Ь'ате
е11а Оапзе
***.
То есть вся последняя 1еаппе КоЬей.
ВАНЯ
Умер русский мальчик Ваня. Впервые об этом мальчике я услышала этим летом, у
моря, от его сестры. Я сидела на песке и играла со своим полуторогодовалым
сыном. — А у меня есть брат, — неожиданно сказала моя знакомая, — почти такого
же развития, как Ваш сын. Папа, мама, дядя, спасибо, пожалуйста... — Сколько
лет? — Тринадцать. — Недоразвитый? — Да, и очень хороший мальчик, очень добрый.
Ваня — зовут.
— Хорошее имя, самое русское и самое редкое, сейчас никто так не зовет, —
сказала я, ограничивая отзыв именем.
Вторично о Ване я услышала от близкого мне лица, с сестрой Вани зашедшего в тот
вечер к Ваниной матери.
— Я, когда шел, побаивался: как с таким обращаться? Играть? Странно как-то, чтото
от ложного положения. Но он меня сразу
""Один момент мне показался марш. Может быть, это была поэзия войны?
Послышалось, что идут войска, звучат трубы, скачут кони.. Это потому, что я
музыкант. Это было прекрасно, прекрасно!" (Фр.)
"ведь тебе до вопрошающих нет дела, мягким взором глядишь ты на вопрошающих
(жм.).
""Душа и танец" (Фр.).
Марина Цветаева
Твоя смерть
успокоил: как только увидел — заулыбался, обрадовался:
Дядя! Дядя!
— А роста?
— Роста большого, как нужно. И совсем уж не так ничего не соображает, как я
боялся. Няня стала собирать ужинать:
Ванечка, накрой на стол
, — и накрыл,
только тарелки перепутал, маленькие вместо больших. А няня с укором:
Да что с
тобой, Ванечка? Нешто эти тарелки? Ты сумасшедший, что ли?
Няня замечательная,
всю жизнь ему отдала. Так и живут, мать, няня, он. Им живут.
Разговариваю о чем-то с его матерью, вдруг:
Дядя! Дядя!
— оглядываюсь: зашел
потихоньку сзади и гладит. И такая добрая, добрая улыбка. Я прекрасно понимаю,
что он может быть радостью. От него, действительно, свет.
Прошел еще какой-то срок. И вот в какой-то день прошел слух, что Ваня заболел.
Воспалением легких.
Слух поселился. Из Медона дуло. Дуновение шло из красного кирпичного дома,
который я неопределенно знала как Ванин. Шло по двум направлениям — к сестре, в
Кламар, ко мне, в Беллевю. Болезнь осела. Ваня, прикованный к постели,
путешествовал.
Дни шли. Из Медона продолжало дуть. Вскоре болезнь невиданного Вани сделалась
привычной, полагающейся, в порядке — нарушающих порядок — вещей.
— Как Ваш брат? — Да плох, температура держится, все время на камфаре...
Камфару я знала по последним минутам отца, и для меня она называлась — смерть.
— Посидите еще... — Да нет, нужно к маме, брат очень плох. О матери и няне я
думала не с состраданием, замещающим, а с
состраданием, незаместимым. Но думала отрывочно.
Поглощенная твоей смертью, Райнер, то есть приобщая к ней все, мною до сих пор
претерпенное: гордую смерть матери, высокоумилительную отца, другие, многие,
разные, — приобщая или про-тивуставляя? — я, естественно, насторожилась в
сторону Ваниной камфары.
Две комнаты с кухней. Кроватка. (Пусть большая, но раз
дядя
— все маленькая!)
Упорядоченное бытовой заботой и церковностью отчаяние няни. (Какое — матери?!)
Ужас того, что это Ме54
дон, а не Москва. (В Москве бы...) Ужас недозволенных, непроизвольных мыслей о
чужбинном кладбище... Завезли в Медон... Если бы не Медон... Если бы в тот день
не взяли его в лавку... Если бы...
— Как брат?.. — Кроткий, хороший, лежит в кроватке, совсем как маленький — такой
трогательный...
Последнее, что я знаю из жизни Вани — что он ел икру.
—Аясегодня ела икру. Брату давали, он не доел, я доела. Ничего не хотел есть, а
икра вдруг понравилась... Мы все так обрадовались...
Икра мне напомнила предсмертное материнское шампанское — ничего не хотела,
шампанскому обрадовалась. Икра тоже называлась — смерть.
— Завтра будете там-то?
— Да, не знаю, если останусь с мамой. Брат очень плох, можно
ждать всего...
Дня через два после икры, одна из обладательниц нашего павильона, входя с улицы:
— Все-таки умер г-ковский мальчик.
Две комнаты с кухней
. Кроватки не видно, ничего не видно, кроме спин. Панихида
идет без света, Стою на пороге прихожей и первой комнаты. Гроб, точно за тысячу
верст, недосягаем.
Звонки, все новые и новые провожатые.
Выход священника, создающего вокруг себя пустоту. Ту священническую, священную.
Круг пустоты, создаваемый нечеловеческим. Передвигающийся круг. Никому не было
места, стало — всем. Растяжимость сосуда или сжимаемость содержания? Отказ от
насущного во имя того, излишка. Отказ от себя и всех во имя того, одного. И всем
просторно. Только отказаться — всего много станет.
— Так я вам советую таких-то певчих... (говорит—священник).
— А почему не...?
— Лучше таких-то...
— Что, поют лучше?
В вопрошающем голосе настойчивость, которой страшусь, ибо не хочу слышать
ответа.
— ...А я, наоборот, слышала, что эти лучше...
— Поют-то хорошо, да... (Вот! Вот оно!) Неприступны очень, а эти...
Марина Цветаева
Целуюсь в полутьме с проходящими матерью и няней. — Вы ведь пешком пришли?
Устали? Посидите...
Без слез, с добротой.
(О, русская прекрасная степенность горя!)
Почему не подошла? Ложный стыд, ложный страх слез над впервые видимым. Страх
стыда и стыд этого страха. Хочется, чтобы все ушли, чтобы тут же, над ним,
рассказать им двум о тебе, Райнер, о всем, что знаю через тебя. Знаю, что в эту
минуту я, оставшаяся, им, остающимся, незаменима. Что место мое — незаме-стимо.
И малодушно, как по писаному, простившись, выхожу.
Милый Ваня!
— так звучит не слышимое, а оглашаемое, так когда-то, на мое внутри-ротное,
внутреннее:
Седое утро
— блоковское:
Седое утро
—
— Милый Ваня!
Если бы ты сейчас мог увидеть нас всех здесь собравшихся, весь этот
переполненный храм, ты бы наверняка спросил:
Какой сегодня праздник?
И мы бы
ответили:
Твой, Ваня, праздник. Тебя празднуем
.
Да, Ваня, ради тебя собрались мы сегодня в этом храме, в котором ты занимал
самое скромное место. Твое место в нем сегодня главное. Как сейчас вижу тебя —
вот здесь, слева, в уголку — твое скромное место было постоянным. Вижу тебя
молящимся и крестящимся, вижу твое светлое лицо, с улыбкой... Ты был постоянным
и верным посетителем храма, я не помню службы, на которой бы я тебя не видела.
Правда, ты не всегда молился словами молитв, иногда ты забывал их, тогда ты
молился своими словами, одним только словом: Боженька! Боженька!
И как ты любил этого Боженьку, как в него верил!
Когда тебе стало худо, ты попросил меня прийти. Мне сказали, что в дом я пришел
по твоему собственному зову. И вот, никогда не забуду, как ты, перед тем, как
приступить к исповеди, чуть приподнявшись, слабой рукой своей подал знак, чтобы
все присутствующие удалились. Вокруг тебя были только бл
...Закладка в соц.сетях
