Эрос Серебряного века

страница №6

...872 — 1936) эротика занимает очень
важное место, но определить его еще предстоит. Давая читателям возможность
познакомиться со стихами и прозой Кузмина, могущими быть воспринятыми в качестве
эротических, мы считаем своим долгом предупредить, что знакомство это — сугубо
предварительное и знакомство одностороннее, поскольку никогда эта тема не
существовала в его творчестве как отдельная, она всегда была теснейшим образом
связана со всеми остальными его сторонами; границы эротики и неэротики
чрезвычайно подвижны и неопределенны.
Поэтому вряд ли случайно, что первое произведение, представляемое читателю, —
повесть Крылья — было опубликовано в ведущем журнале русского символизма
Весы, а потом вошло в Первую книгу рассказов Кузмина, то есть никак не было
выделено в качестве специфического. Крылья вообще оказались первым
прозаическим произведением Кузмина, которое он рискнул представить на суд своих
друзей, а потом и широкого круга читателей. Трудно сейчас представить себе
масштаб того скандала, который вызвала эта повесть. На протяжении долгого
времени имя Кузмина оказалось прочнейшими узами связано со словом банщик.
Повесть была понята исключительно как прославление порока, как мужеложный
роман (определение 3. Гиппиус). Большинство читателей восприняло книгу лишь в
качестве физиологического очерка, не заметив одной из главных линий —
философского содержания, ориентации на платоновские диалоги (прежде всего на
Пир и Федр), на французский философский роман XVIII века. Немецкий
исследователь Клаус Харер пишет: Движущей силой сюжета являются, с одной
стороны, мысли и высказывания о любви людей, принадлежащих к очень разным
культурным и социальным слоям, и, с другой стороны, реальные события... Часто
цитируемая тенденция Крыльев речь Мы — эллины... является лишь одной из
одновременно действующих в Крыльях тенденций... Параллельно этому учению герой
повести подвержен и другим культурным влияниям: таковы мещанская культура его
родственников, патриархально-церковная — на квартире у продавца икон, различные
воззрения, с которыми Ваня сталкивается у старообрядцев на Волге, у каноника
Мори и других персонажей в Италии. Кроме того, Ваня Смуров в повести
соприкасается с памятниками литературы (Данте, Лимонарь, Шекспир, Пролог и
др.), театра (Кармен, Тангейзер, Тристан) и — в Италии — изобразительного
искусства. В каждой из этих моделей эротика (и, конечно, гомоэротика) занимает
определенное место, а каждая претендует быть принятой*. Вполне соглашаясь с
этим выводом, мы хотели бы обратить внимание прежде всего на своеобразное
сочетание философичности и автобиографизма в повести.
Об этом автобиографизме писали многие, начиная с Г. В. Чичерина, который,
прочитав Крылья, говорил в письме к Кузмину: Вижу, что есть кое-что
автобиографическое (даже с именами!) и кое-что в этом отношении для меня
новое**. Очевидно, он имел в виду совпадение имени одного из героев — каноника
Мори — с именем вполне реального персонажа, с которым Кузмин столкнулся во время
путешествия по Италии. Описывая свою итальянскую поездку 1897 года, Кузмин
•X а р е р Клаус. "Крылья" М. А. Кузмина как пример "прекрасной лепшсти". — В
сб.: Любовь и эротика в русской литературе XX века. Вето е. а., (1991), . 53.
"Письмо от 23 декабря 1906 года (ЦГАЛИ, ф. 232, оп. 1, ед. хр. 432, л. 197).

83

Николай Богомолов
вспоминал: Рим меня пьянил; тут я увлекся НГ(-Ьоу'ем Луиджино, которого увез из
Рима с согласия его родителей во Флоренцию, чтобы он потом ехал в Россию в
качестве слуги. Я очень стеснялся в деньгах, тратя их без счета. Я был очень
весел, и все неоплатоники влияли только тем, что я себя считал чем-то
демоническим. Мама в отчаянье обратилась к Чичерину. Тот неожиданно приехал во
Флоренцию. Луиджино мне надоел, и я охотно дал себя спасти. Юша свел меня с
каноником Мог!, иезуитом, сначала взявшим меня в свои руки, а потом и
переселившим совсем к себе, занявшись моим обращением. Луиджино мы отправили в
Рим, все письма диктовал мне Моп*. Автобиографичность, очевидная друзьям,
заметная людям с гомосексуальной ориентацией физиологичность повести (уже
после первого чтения Крыльев в кругу членов кружка Вечера современной музыки
Кузмин записывал в дневнике: Покровский... долго говорил о людях вроде Штрупа,
что у него есть человека четыре таких знакомых... что он слышал в бане на 5-й
линии почти такие же разговоры, как у меня, что на юге, в Одессе, Севастополе,
смотрят на это очень просто...**), очевидно, входили в замысел Кузмина, однако
отношение к повести как к физиологическому очерку не должно вводить
современных читателей в заблуждение: автобиографическое начало в Крыльях
вполне определенно разграничено между различными персонажами повести.
Безусловно, Ваня Сму ров, главный герой Крыльев, до известной степени персонаж
автобиографический. Однако в то же время не следует забывать о том, что события
реальной жизни Кузмина ни в коей мере не соответствуют хронологическим реалиям
повести. Ваня — гимназист, тогда как поездка Кузмина в Италию состоялась в 1897
году, когда ему было уже 25 лет, а летние месяцы в Васильсуреке он проводил в
1902 и 1903 годах, вполне взрослым человеком. Ни о чем подобном в гимназической
жизни автора мы не знаем и можем с полной уверенностью говорить о практической
невероятности таких происшествий;*** в то же время определенно
автобиографические черты отданы другим персонажам повести.
Так, учитель Смурова Даниил Иванович, увозящий Ваню из Васильсурска в Италию,
держит дома скульптурную голову Антиноя и весьма интересуется его жизнью. Но в
кругу друзей сам Кузмин имел прозвище Ангиной и запечатывал свои письма
цветным сургучом с профилем Антиноя на нем. В васильсурском эпизоде Крыльев
скорее позволительно увидеть за Ваней Смуровым почти неизвестного нам гимназиста
Алешу Бехли, которым Кузмин увлекся в 1903 году****.

Кузмин дарит Александрийскую песню одному из гостей Штрупа да и самому Штрупу
придает некоторые черты своего характера: пристрастие к классической древности,
стремление осваивать языки не по словарям, а как бы в живом общении с текстами
(сколько можно судить по письмам Кузмина к Чичерину, именно так он изучал
итальянский), даже история банщика Федора, становящегося слугой Штру'Шумихин
С. В. Дневник Михаила Кузмина: архивная предыстория. — Михаил Кузмиг-и
русская культура XX века. Л., 1990, с. 152. Не разобранное публикатором слово
восстановлено нами по ориганалу.
•'Запись от 10 октября 1905 года. Дневник Кузмина цитируется по текстам,
подготовленным
автором статьи и С. В. Шумихиным к печати.
"'Так, Кузмин описывает: "Тут я в первый раз имел связь с учеником старше меня,
он был высокий, полунемец, с глазами почти белыми, так они были светлы,
невинными и развратными, белокурый" (Ш у м и х и н С. В. Цит. соч. с. 149),
что никак не походит на возвышенные попытки Смурова обрести крылья. ""См. об
этом в той же статье С. В. Шумихина.
Михаил Кузмин
| известной степени напоминает историю Кузмина с Луиджино, который должен
((поехать с ним в Россию в качестве слуги.
В то же время из жизни Смурова убрано принципиально важное для самого 1 общение
с Мори по конфессиональным вопросам. Судя по всему, каноник я, что Кузмин
обратится к католичеству и станет тайным иезуитом в России, "было одним из
важнейших предметов их разговоров. Однако в повести ни о чем I речи нет, как и
вообще ни о каких религиозных исканиях, чрезвычайно с для молодого Кузмина.
Интерес к религии у Вани (впрочем, как и у а) прежде всего эстетический и
полуэтнографический.
" более того: часть своих заветных мыслей и чувствований Кузмин отдает не "1м
идеологическим героям повести, а совсем иным персонажам. Так, явно
и даже зловещими чертами наделен итальянский композитор У го и. В то же время
именно в почти завершающем повесть монологе Орсини о : будущих работах можно
совершенно отчетливо различить мотивы многих
ний, которые Кузмин будет писать в двадцатые годы. Таким образом, открытая
автобиографичность повести и ее ориентация на шо-: воссоздание прежде абсолютно
закрытого гомосексуального быта оказы-ся на самом деле сняты общим
художественным заданием Кузмина. За пре-[ ясностью его ранней прозы мы уже
можем увидеть тот потайной слой, I постоянно возникает в самых различных
произведениях, даже если они как и не претендуют на хоть какую-нибудь
идеологичность. Замечательным примером такого рода является не раз
именовавшийся в печати ическим цикл стихов Кузмина Занавешенные картинки. О
нем уже
" написано, тексты переизданы, в США выпущено репринтное переиздание с (менее
откровенными картинками В. А. Милашевского. Но остается загадочным,
^ в самом конце 191 Тяхэ и в 1918 году Кузмин вдруг взялся писать специальные
не для печати? Стихи, в которых едва ли не каждому мог бы быть дан
аголовок: По мотивам имярек*. Должны ли мы видеть в них безоговорочное ение от
проблем времени или искать нечто иное?
Л. Ф. Кацис предложил оригинальное прочтение Занавешенных картинок, в в них
непосредственную реакцию на революционные события, выразившуюся ании некоего
антимолитвенника, хвалы семи смертным грехам, параллель"
книгам В. В. Розанова и А. М. Ремизова, в том числе и розановскому Апока-.-
нашего времени с его символическим занавесом, опустившимся над Рос***.
При всей соблазнительности подобного подхода, как бы поднимающего 4 Кузмина
из разряда порнографических, вряд ли можно полностью согласиться I идеей, прежде
всего потому, что если замысел книги и особенно ее заглавия " относится ко
времени после смерти Розанова (Розанов скончался в
аре 1919 года, а еще летом того же года Кузмин предлагал на продажу рукопись
| же самого сборника под заглавием Запретный сад***), то стихотворения, в
; вошедшие, все написаны гораздо ранее и явно не могут быть столь откровенно [ с
розановским строем мысли. Понимая, что догадки здесь не могут приобП/ШШ1
,!..•..,.V..;*..
" жизнь прожил за занавескою-." Русская альтернативная
•В рукописном варианте такие подзаголовки присутствуют. "См.: Кацис Л. Ф. "_.Я
словно всю жизнь прожил за з
поэтика. М, 1990.
•••См.: Богомолов Н. А, Шумихин С. В, Книжная лавка писателей и
автобиографические издания 1919—1922 годов. — Ново-Басманная, 19. М, 1990, с.
85.

84

85

Николай Богомолов
реет силу полной доказательности, все же хотелось бы предложить иной вариант
понимания сути и смысла появления стихов из Занавешенных картинок именно в
1917 — 1918 годах.
Для Кузмина было в высшей степени характерно осмысление больших исторических
событий через мелкие, почти бытовые подробности. Достаточно вспомнить его стихи,
посвященные Февральской революции, чтобы убедиться в этом. Без патетики, без
восклицаний он строит образ революции на повседневнем, внешнем, почти неважном,
как бы противопоставляя свое видение многочисленным восторгам тех, которые
только что воспели прямо противоположное. Так же, с нашей точки зрения, он
поступает и в Занавешенных картинках. С одной стороны, именно в переломные дни
1917 года он пишет оду Враждебное море, посвященную Маяковскому и насыщенную
ораторскими интонациями, а с другой — уходит в интимное, причем стилизованноинтимное,
но являющееся неотъемлемой частью огромного, неуклюжего, скрипучего
поворота руля (О. Мандельштам). Своеобразный большевизм Кузмина, о котором он
говорил и записывал в дневнике в дни, непосредственно предшествующие Октябрю и
следующие за ним, выражается, помимо всего прочего, и в том, что события,
огромность которых он видит, свободно включают в себя эротические картинки.

Вообще 1917 — 1918 годы оказались для литературы годами свободы печати в том
самом непосредственном смысле, который имел в виду Пушкин, говоря: Для меня
сомнения нет... что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет
полное собрание стихотворений Баркова*. До Баркова, правда, дело не дошло, но
пушкинская Гавриилиада (еще поименованная Г а в р и л и а д о и), Опасный
сосед В. Л. Пушкина, вольные стихотворения римских поэтов с еще более вольными
репродукциями с гемм (переведенная и составленная Брюсовым книга Егоюре{п1а)
оказались одними из первых плодов свободы печати. В этом смысле Занавешенные
картинки органичны по времени создания, но и по времени издания (декабрь 1920
года) они также вполне органичны среди книг Кузмина, изданных в конце 1920-го и
в 1921 году. Напомним, что ближайший контекст их составили сборник переводов из
Анри де Репье Семь любовных портретов, нарочито холодных и с выдержанно
холодными иллюстрациями Д. Митрохина; странный сборник Эхо, изданный в почти
что домашнем издательстве А. Ивича-Берштейна Картонный домик, где причудливо
соединились хлебниковские, едва ли не самые заумные стихи Кузмина с
примитивными поделками для кукольной эстрады; представление для кукол живых
или деревянных под названием Вторник Мэри; и, наконец, полностью серьезный
сборник Нездешние вечера, где отчетливо звучит давняя кузминская тема единства
искусства и жизни, одновременно независимо существующей и замкнутой в искусстве:
Сквозь чайный пар я вижу гору Фузий; На желтом небе золотой вулкан. Как блюдечко
природу странно узит! Но новый трепет мелкой рябью дан.
В той системе поэтики Кузмина, которую он представлял читателям 1920 —1921
•А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 2. М, 1985, с. 193.
Михаил Куэмии
, находит свое место и любовь (и в ее возвышенных, и в низких, плотских :тах),
и искусство, и быт, и итальянские воспоминания, и поэтическое осмыс-е
философского наследия гностицизма, и многое другое. В этом контексте За-кенные
картинки давали Кузмину возможность показать весь диапазон эроти-ясих
переживаний человека вообще, каким он виделся поэту, — от стилизованной |
гравюры Буше картинки любви дамы к собачке до смачно плотских описаний. На таком
фоне уже не выглядит неожиданным появление едва ли не высших гний Кузмина в
сфере открыто эротического, к которой он пришел в двадца -ы. С одной стороны,
это ориентированное на индийскую мифологию (как и а в свое время знаменитое
стихотворение Вяч. Иванова Узлы змеи) сти-е из книги Параболы:
Йони-голубки, Ионины недра, О, Иоанн Иорданских струй! Мирты Киприды, Кибелины
кедры, Млечная мать, Маргарита морей!
Произрастание — верхнему севу! Воспоминание — нижним водам! Дамы колдуют
Дельфийскую деву, Ствол богоносный — первый Адам!
Объединение внутри одного стихотворения священного индуистского символа I,
изображавшегося в виде женских гениталий, Иоанна Предтечи, Венеры-Аф-I, Кибелы,
пророка Ионы (в другом стихотворении того же времени он ока-.ся поглощен
Левиафаном-государством, с явной проекцией на судьбу самого , Адама,
представленного в виде явно фаллического символа богоносного I, — все
демонстрирует возможности новой поэтики Кузмина, позволяющей
_......тельному читателю не ограничиваться прямо названными в стихотворении
реалиями и расширять семантическое пространство, седмиобразно толкуя их, но и
тягивая в орбиту своего внимания сонеты Вяч. Иванова из цикла Золотые завесы
|на что явно намекает имя Маргарита, потаенно анаграммированное в фонетичекой
структуре ивановского цикла, или стихотворение М. Волошина Пещера).
А рядом с ней изощренно идеологизированной эротикой появляется пародийный
перепев собственных строк из идиллического Пятого удара в цикле Форель раз!1и4яиет
лед:
I вивает лед:
Мы этот май проводим, как в борделе: Спустили брюки, сняли пиджаки, В переднюю
кровать перетащили И половину дня стучим хуями От завтрака до чая...
От завтраки ди -к....
Отчасти к этому же разряду произведений можно отнести две прозаические вещи ,
двадцатых годов — Печка в бане (печатаемая нами) и Пять разговоров и один
случай, где внешняя примитивность повествования скрывает за собой изощренную
сложность смыслового построения.

86

87

Михаил Кузмин
Николай Богомолов
17 марта 1926 года в дневнике Кузмина появляется запись: Совсем не знал ч
делать. Написал Печку. Юр. (Ю. И. Юркун, многолетний спутник Кузмина, жив ший
с ним вместе) страшно разобиделся, что я залезаю в его область и предвосхищаю
его замыслы.
Действительно, Печка в бане совершенно не похожа на традиционную прозу
Кузмина, то изящно стилизованную, но почти всегда рассчитанную на беглое и
достаточно необязательное чтение.
Как усложняется, начиная с 1916 — 1917 годов, поэзия Кузмина, так же начинает
усложняться и его проза, приобретая характер гораздо более глубокий и
неоднозначный. И Печка в бане, несмотря на свой малый объем, дает основания
отметить некоторые специфические черты этого усложнения.

Прежде всего это относится к самой банной теме, которая, как ни парадоксально
это звучит, .является одной из сквозных в творчестве Кузмина, начиная с
Крыльев (не случайно именно она с таким усердием обыгрывалась в потоке
враждебно-ироничной критики и пародий). В стихотворении Ангел благовествующий,
написанном в 1919 году, разрухе и лишениям первых послеоктябрьских лет
противопоставляется могучее и озаряющее весь мир солнце. А земным представлением
солнца — и Пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает, предупреждает
Кузмин, — являются бани.
Тогда свободно, безо всякого груза.
Сладко свяжем узел,
И свободно (понимаете: свободно) пойдем
В горячие, содержимые частным лицом.
Свободным,
Наживающим двести тысяч в год
(Тогда это будут огромные деньги)
Бани.
Пародийность снижения — божественная теплота, представшая в облике банного
тепла, — очевидна и самому Кузмину. Но в ней есть и серьезность, наиболее ярко
высказавшаяся в одной из дневниковых записей: Какое благодетельное учреждение.
Всех принимают, кланяются, дают ласки, и не бардак. Тепло и чисто, тихо, как
гарем или детская (31 мая 1911 года).
Смешение иронии и серьезности звучит и в последующих строках Ангела благовествующего:

Словом довольно гадким
Стихи кончаю я.
Подвергался стольким нападкам
За это слово я.
Не смею прекословить,
Неловок, может быть, я.
Но это было давно ведь,
С тех пор изменился я.
В этом убедится всякий беспристрастный читатель.
О самопародийности этого отрывка говорит и назойливо выносимое в конечное ие
личное местоимение, и комически неуклюжий стих, и гротескное завер-ние отрывочка
регулярного рифмованного стиха громоздкой и неуклюжей офи-шьно-прозаической
фразой. Но отказаться от своего рая, притворившегося баней, змин не может и не
хочет, как в стихотворении А это — хулиганская, сказала..., переплетаются
самые разнообразные впечатления. Для понимания этого слож-го многопланового
стихотворения немаловажны две записи Кузмина, сделанные н в дневнике. Первая — 4
июня 1919 года: По вечерам нападает томление. Боже, по-глупому: или рестораны,
деньги, вина, путешествия, американские песенки, скачки, Карсавина, Сомов,
искусство и покупки, или бродяжничество, Сибирь, солнце, зима, яблони. Бог,
монастырь, иконы, неведомые дебри и горы. И всегда Юр. А Италия, Родина наша
Италия? Вторая — 11 июня 1922 года: Пронзила меня песня, что из Архангельска
привезла О"льга" А"фанасьевна Глебова-СудейкинаХ Хулиганская. Романтизм вроде
Достоевского:
— Мы на лодочке катались... Вспомни, что было! Не гребли, а целовались...
Наверно, забыла.
Все, все, и относящееся, и не относящееся, и прошлое, и небывшее вспомнил. И
нижегородские леса, и Павлик, и Князев, и Юроч"кино" начало. Бань ни в этом
стихотворении, ни в записях нет, но потенциально они вполне вписываются в круг
самого житейского, но и самого близкого.
И вряд ли можно отрицать, что кафельные пейзажи, становящиеся предметом
описания в Печке в бане, предстают пусть и разрозненными, но все же несомненно
жизненно важными чертами прекрасного мира, ищущего своего воплощения в
литературе. Показательно даже само перечисление исторических эпох в разных
новеллах: античность (и в ее бытовом, и в ее мифологическом аспекте), Россия
определенно девятнадцатого века, предреволюционная действительность и
современность. Все это — эпохи для Кузмина близкие и дорогие, о них он много и
любовно писал. Но сами способы изображения далеки от идиллической прорисовки.
Вместо умиления — гротеск, часто жестокий или находящийся на грани допустимого в
печати приличия (естественно, имеется в виду цензурная ситуация двадцатых
годов). Вместо наивности стиля — фантастически быстрая смена писательской
оптики, способов описания. Вместо обычной для прозы Кузмина серьезности или
легкой иронии — анекдот, сарказм, издевка. Да и предметный мир то и дело
оказывается в противоречии с его описанием, как, скажем, в Арфистке, где
барышня, Бонапарт, аРфа, старинное платье решительно уничтожаются
простонародными титьками, потом и издевательской фразой: По всем видимостям
очень скучно, но благородно, ничего не поделаешь.
Последнюю фразу вполне мог бы произнести какой-нибудь из героев Зощенко,
'Ретендующих на культуру и начитанность. Да и вообще зощенковская стихия языка
нцущается в Печке в бане не единожды, как, например, в следующих фразах:
™У| конечно, мрамор, злато, ладан и смирна. Роскошь первый сорт, а крыши нет.
икт° не раздевается, так голые по проспекту и приходят (наверное, тут не лишним

89

88

Николай Богомолов
будет вспомнить и знаменитую Баню, так контрастирующую с описанием Кузми на).
Но все это оказывается лишь эпизодом в кинематографически мелькающей (и как в
старом немом кинематографе, слегка подрагивающей и не вполне устойчивой!) сменой
манер и стилей, где богиня совмещается с хазой, кисейное платьице — со шпалером,
несмолкаемое одобрение сограждан — с я ли тебе не давала, пивом не поила.
Следует обратить внимание и еще на одну особенность этого текста: регулярное
описание ситуаций, для русской литературы не вполне привычных, традиционно
избегаемых. Кузмин как бы нароч":о выбирает рискованные ситуации, чтобы как
можно более обострить эффективность своего художественного поиска. Резкая
непривычность сюжетов и подробностей позволяет на минимальном пространстве
текста сконцентрировать максимальную эстетическую новизну. При предельно
напряженном читательском внимании можно едва ли не в каждой фразе менять ракурс,
поворачивать течение повествования. Отчетливо видно это в первых же фразах
первого рассказика, где едва ли не карамзинская хижина превращается в
лачугу, а сами слова начинают приобретать совершенно другие смысловые
обертоны. Убогое пристанище — фраза из вполне классического повествования
(вспомним хотя бы пушкинский приют убогого чухонца), а следующая — наполовину
заимствована из современного романа (По стенам открытки), а наполовину
гротесково предвосхищает одушевляемых животных и насекомых Заболоцкого или
Олейникова (из-за них клопы выглядывают).
К тому же заострение сюжета помогает более отчетливо выявить пародийность,
которая является составной частью большинства рассказов. Даже без особых
разысканий видно, что Кузмин пародирует Конец хазы В. Каверина (Несчастная и
отчасти Налетчик), Заветные сказки Афанасьева (Путешествие; в дневнике
зафиксировано, что Кузмин читал русские похабные сказки), самого себя
(Всадники и, видимо, Букет), сказовое повествование двадцатых годов, — может
быть, Записи Ковякина Л. Леонова (Хозяин).
Параллели с гораздо более поздней прозой Хармса, как представляется, совершенно
очевидны и в специальном выявлении не нуждаются (отметим только, что как раз во
время написания Печки Хармс и Введенский — постоянные гости Куз-мина).
Н. Богомолов
Михаил Кузмин КРЫЛЬЯ
Повесть в трех частях
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В несколько опустевшем под утро вагоне становилось все светлее; через запотевшие
окна можно было видеть почти ядовито-яркую, несмотря на конец августа, зелень
травы, размокшие дороги, тележки молочниц перед закрытым шлагбаумом, будки
сторожей, гуляющих дачниц под цветными зонтиками. На частых и однообразных
станциях в вагон набирались новые местные пассажиры с портфелями, и было видно,
что вагон, дорога — для них не эпоха, ни даже эпизод жизни, а обычная часть
дневной программы, и скамейка, где сидел Николай Иванович Сму ров с Ваней,
казалась наиболее солидной и значительной из всего вагона. И крепко завязанные
чемоданы, ремни с подушками, сидевший напротив старый господин с длинными
волосами и вышедшей из моды сумкой через плечо — все говорило о более
продолжительном пути, о менее привычном, более делающем эпоху путешествии.
Глядя на красноватый луч солнца, мелькавший неровным заревом через клубы
локомотивного пара, на поглупевшее лицо спящего Николая Ивановича,' Ваня
вспомнил скрипучий голос этого же брата, говорившего ему в передней там, далеко,
дома: Денег тебе от мамаши ничего не осталось; ты знаешь, мы и сами не
богаты, но, как брату, я готов тебе помочь; тебе еще долго учиться, к себе я
взять тебя не могу, а поселю у Алексея Васильевича, буду навещать; там весело,
много нужных людей можно встретить. Ты старайся; мы бы с Наташей рады те...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• ...
• 19
• 20
• 21

Закладка в соц.сетях