Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...упень — создать мир в
видениях искусства наперекор действительности жизни. Вторая ступень —
пересоздать плоть мира, саму жизнь, — превратить действительность в восторг,
уничтожить грань между должным и сущим, слить их воедино так, чтобы мир жизни
был так же радостен и экстатичен, как мир искусства... Люди тоскуют по чем-то
новом. И массы людские приобщаются к этой новой тоске... Религия перестала
отвечать современной душе, философия убита точными науками, и мятущейся
человеческой душе остается искусство, которое возродит мир...
Искусство Любви, о котором идет речь в новелле
Царица поцелуев
— это та
красота, которая должна спасти мир! Спасет ли?.. Новелла была выпущена автором
тиражом в 500 экземпляров
на японской бумаге; каждый подписан собственноручно
автором
в Петрограде в 1921 году. В эти черные дни России художник призывал
добродетельных дам
бежать
легкомысленного соблазнителя
. Увы,
соблазнитель
был вездесущ, и его тяжелую поступь, взбирающуюся на ступени Мавзолея, слушала
вся страна.
А1ех 5сЛ.
Федор Сологуб
ЦАРИЦА ПОЦЕЛУЕВ
Сколь неразумны бывают и легкомысленны женские лукавые желания и к каким
приводят они страшным и соблазнительным последствиям, тому примером да послужит
предлагаемый рассказ, очень назидательный и совершенно достоверный, о некоторой
прекрасной даме, которая пожелала быть царицею поцелуев, и о том, что из этого
произошло.
В одном славном и древнем городе жил богатый и старый купец, по имени Бальтасар.
Он женился на прекрасной юной девице, — ибо бес, сильный и над молодыми и над
старыми, представил ему прелести этой девицы в столь очаровательном свете, что
старик не мог воспротивиться их обаянию.
Женившись, Бальтасар раскаивался не мало, — преклонный возраст не давал ему в
полной мере упиться сладостями брачных ночей, а ревность скоро начала мучить
его. И не без основания: молодая госпожа Мафальда, — так звали его жену, —
скучая скудными ласками престарелого супруга, с вожделением смотрела на юных и
красивых. Бальтасару же, по его делам, приходилось отлучаться из дому на целые
дни, и только в праздники мог он неотлучно быть с Мафальдою. И потому Бальтасар
приставил к ней верную старую женщину Барбару, которая должна была неотступно
следовать всегда за его женою.
Скучна стала жизнь молодой и страстной Мафальды: уже не только нельзя было ей
поцеловать какого-нибудь красивого юношу,
282
Цариц поцелуев
но и украдкою брошенный на кого-нибудь умильный взгляд навлекал на нее суровые
укоры и беспощадные наказания от ее мужа: ему обо всем доносила сварливая, злая
Барбара.
Однажды в знойный летний день, когда было так жарко, что даже солнце тяжело
задремало в небе и не знало потом, куда ему надобно идти, направо или налево,
заснула старая Барбара. Молодая Мафальда, сняв с себя всю лишнюю одежду и
оставив на себе только то, что совершенно необходимо было бы даже и в раю, села
на пороге своей комнаты и печальными глазами смотрела на тенистый сад, высокими
окруженный стенами.
Конечно, никого чужого не было в этом саду, да и не могло быть, так как
единственная калитка в заборе давно уже была наглухо заколочена и попасть в сад
можно было только через дом, — а в дом никого не впускали крепко запертые
наружные двери. Никого не видели печальные очи пленной молодой госпожи. Только
резкие тени неподвижно лежали на песке расчищенных дорожек, да деревья с блеклою
от зноя листвою изнывали в неподвижном безмолвии завороженной своей жизни, да
цветы благоухали пряным и раздражающим ароматом.
И вдруг кто-то тихим, но внятным голосом окликнул Мафальду:
— Мафальда, чего же ты хочешь?
Промолчать бы ей, уйти бы ей в комнаты, закреститься бы ей отнечистого
наваждения, — нет, Мафальда осталась. Мафальда встрепенулась. Мафальда с
любопытством огляделась кругом. Мафальда лукаво усмехнулась и шепотом спросила:
— Кто там?
И недалеко от нее, в розовых кустах, откуда пахло так томно и нежно, засмеялся
кто-то тихо, но таким звонким и сладким смехом, что от непонятной радости
замерло сердце Мафальды. Вот, только пошепталась она с лукавым искусителем, и
уже подпала под власть его поганых чар.
И опять заговорил неведомый гость, и ароматом повеяли его обольстительные слова:
— Госпожа Мафальда, что тебе в моем имени? И показаться я тебе не могу. Ты же
поспеши сказать мне, чего ты желаешь и о чем ты томишься, и я все исполню для
тебя, прелестная дама.
Федор Сологуб
— Почему не хочешь ты показаться мне? — спросила любопытная Мафальда.
— Госпожа, ты так легко одета, — отвечал Мафальде неведомый посетитель, — длинны
и густы твои черные косы, но все-таки они не закрывают совсем твоих
восхитительных ног, и если я выйду сейчас, то тебе, госпожа, будет стыдно.
— Ничего, никто нас не увидит, Барбара спит, — сказала Мафальда.
Но чуток сон злых старух, стерегущх молодых красавиц. Барбара услышала свое имя
и проснулась. Стала на пороге рядом с госпожою, подозрительно осмотрелась и
спросила:
— Госпожа Мафальда, с кем ты разговаривала сейчас? Кто был у тебя в этом саду?
— С кем говорить мне! — досадливо ответила Мафальда, — здесь никого не было, да
и кто мог бы попасть в этот сад? Разве только нечистый, а что мне с ним
разговаривать? Не большая услада!
Но старуха недоверчиво покачивала головою и бормотала:
— Хитры молодые жены старых мужей. Я чую, что здесь был кто-то: не чертом
пахнет здесь, а молодым кавалером в бархатном берете и красном плаще. Крутя
одной рукою черный ус и другою рукою опираясь в бок около рукоятки своей острой
шпаги, он стоял там, за розовым кустом, и говорил тебе слова, за которые твой
муж заплатит тебе ужо звонкою монетою.
Настала ночь, но не стало прохладно. Такая же душная, такая же томная, как день,
была и черная ночь.
Жестоко высеченная мужем по доносу злой Барбары, долго плакала Мафальда и не
хотела заснуть. Рядом с нею на супружеском ложе тихо похрапывал почтенный купец
Бальтасар, насладившийся в меру своих старческих сил вынужденными ласками
наказанной жены.
И вдруг опять услышала Мафальда над собою тот же искуситель-ный сладкий голос:
— Мафальда, говори скорее, чего же ты хочешь? Говори скорее, пока не проснулся
муж, пока никто не знает, что я здесь.
И уже не медлила Мафальда ни минуты и сказала, приподЦарица
поцелуев
нявшись на подушках и в темноту ночную обратив вожделеющий взор:
— Хочу быть царицею поцелуев.
Засмеялся неведомый посетитель, и опять все стало тихо. Но в себе почувствовала
Мафальда какую-то перемену. Еще не знала она, в чем состоит эта перемена, но уже
радостно ей было.
Она заснула сладко и крепко и видела радостные и страстные сны. Многие
прекрасные юноши приходили к ней и осыпали ее такими пламенными поцелуями,
каких, казалось, никто еще не ведал ни на земле, ни на небе. И снилось Мафальде,
что сила ее нескончаема и что она может перецеловать всех юношей того города и
многих других городов и всех их одарить пламенными ласками до утомления, до
смерти.
И утро настало, и загорелась великая в теле Мафальды жажда поцелуев. Едва только
ушел на свою торговлю ее муж, Мафальда сбросила с себя все одежды и
вознамерилась выйти на улицу.
Барабара закричала неистовым голосом, призывая слуг, и хотела силою удержать в
доме госпожу. Но Мафальда быстрым ударом повергла на пол злую приставницу свою,
локтями и кулаками растолкала всех слуг и служанок и выбежала на улицу нагая,
громко вопия:
— Прекрасные юноши, вот иду я на перекрестки ваших улиц, нагая и прекрасная,
жаждущая объятий и пламенных ласк, я, великая царица поцелуев. Вы все, смелые и
юные, придите ко мне, насладитесь красотою и буйным дерзновением моим, в моих
объятиях испейте напиток любви, сладостной до смерти, любви, более
могущественной, чем и самая смерть. Придите ко мне, ко мне, к царице поцелуев.
Заслышав пронзительно-звонкий зов Мафальды, отовсюду поспешно сбежались юноши
того города.
Красота юной Мафальды и еще более, чем эта красота, бесовское обаяние, разлитое
в ее бесстрашно и дерзко обнаженном предо всеми теле, распалили желания
сбежавшихся юношей.
Первому же из них открыла юная Мафальда свои страстные объятия и упоила его
блаженством сладостных поцелуев и страстных ласк. Отдала она его желаниям свое
прекрасное тело, про284
Федор Сологуб
стертое здесь же, на улице, на поспешно разостланном широком плаще ее любовника.
И пред очами вожделеющей толпы юношей, испускающих вопли страсти и бешеной
ревности, быстро насладились они горячими ласками.
Едва разомкнулись объятия первого любовника, едва склонился он к ногам
прекрасной Мафальды в страстной истоме, желая кратким отдыхом восстановить
любовный неистовый пыл, оттащили его от Мафальды. И второй юноша завладел телом
и жаркими ласками Мафальды.
Густая толпа вожделеющих юношей теснилась над ласкающимися на жестких камнях
улицы.
— Им жестко, — сказал кто-то благоразумный и добрый, — подложим им свои плащи,
чтобы и для себя приготовить пышное ложе, когда придет наш черед возлечь с
царицею поцелуев.
И в миг целая гора плащей воздвиглась среди улицы.
Один за другим бросались юноши в бездонные объятия Мафальды. И отходили в
изнеможении один за другим, а прекрасная Ма-фальда лежала на мягком ложе из
плащей всех цветов, от ярко-красного да самого черного, и обнимала, и целовала,
и стонала от беспредельной страсти, от не утоляемой ничем жажды поцелуев. И
сирельным голосом вопила, и далече окрест был слышен голос ее, взывающий так:
— Юноши этого города и других городов и селений, ближних и дальних, придите все
в объятия мои, насладитесь любовью моею, потому что я — царица поцелуев, и
ласкания мои неистощимы, и любовь моя безмерна и неутомима даже до смерти.
Разнеслась по городу быстрокрылая молва о неистовой Мафаль-де, которая лежит
обнаженная на перекрестке улиц и предает свое прекрасное тело ласканиям юношей.
И пришли на перекресток мужи и жены, старцы и почтенные госпожи и дети и широким
кругом обступили тесно сплотившуюся толпу неистовых. И подняли громкий крик,
укоряли бесстыдных и повелевали им разойтись, угрожая всею силою родительской
власти, и гневом Божиим, и строгою карою от городских властей. Но только воплями
распаленной страсти отвечали им юноши.
И Бальтасар пришел и рвался к жене, яростно вопия, расточая
Царица поцелуев
удары и кусаясь. Но не пустили его юноши к Мафальде. Обессилел старик и, стоя
поодаль, рвал на себе одежду и седые волосы.
Пришли городские старейшины и повелели бесстыдному сборищу разойтись. Но не
послушались юноши и продолжали толпиться вокруг прекрасной обнаженной Мафальды.
И уговоры патеров не подействовали на них. И уже долго длилось позорище, и уже
клонился к вечеру день.
Позвали тогда стражу. Воины набросились на юношей, избили многих, других кое-как
разогнали. Но вот увидели они обольстительное , хотя уже измятое многими ласками
тело Мафальды и уел ы -шали ее свирельно-звонкий вопль:
— Я — царица поцелуев. Придите ко мне все, жаждущие сладостных утешений любви.
Забыли воины свой долг. И тщетно восклицали старейшины:
— Возьмите безумную Мафальду и отнесите ее в дом к ее супругу, почтенному
Бальтасару.
Воины, как перед тем юноши, обступили Мафальду и жаждали ее объятий. Но так как
они были грубые люди и не могли соблюдать очереди, как делали это учтивые и
скромные юноши того города, хорошо воспитанные их благочестивыми родителями, то
они разодрались, и пока один из них обнимал Мафальду, другие пускали в ход
оружие, чтобы решить силою меча, кто должен насладиться несравненными прелестями
Мафальды. И многие были ранены и
убиты.
Не знали старейшины, что делать. Совещались на улице близ того места, где
неистовая Мафальда вопила в объятиях солдат и осыпала их неутомимыми ласками.
Случай, который при всяких других обстоятельствах следовало бы признать ужасным,
пришел на помощь сгорающим от бессильного гнева и стыда старейшинам города. Один
из солдат, юный и сравнительно с другими слабый, но страстный не менее
остальных, не мог дождаться возможности приблизиться к обольстительному телу
Мафальды. Он ходил вокруг места, где сладостные звучали поцелуи, где неистощимая
любовь дарила не сравнимые ни с чем наслаждения его товарищам, — и отталкивали
его от этого милого места товарищи его и грубо смеялись над ним. Он лег на камни
Федор Сологуб
мостовой, жесткие, холодные, — ибо уже целый день прошел и ночная тьма
спустилась над городом, — лег на камни, закрыл голову плащом и завыл жалобно от
обиды, стыда и бессильного желания. Сожигаемый злобою, украдкою схватился он за
свой кинжал и тихо, тихо, как в траве крадущаяся змея, пополз между ногами
толпившихся солдат. И приблизился к Мафальде. Ощупал горячими руками ее
похолодевшие ноги и в трепещущий бок ее вонзил быстрый кинжал.
Громкий визг раздался и прерывистый вой. В руках ласкавшего ее солдата умирала
Мафальда и стонала все тише. Захрипела. Умерла.
Обрызганный ее кровью, поднялся солдат.
— Кто-то зарезал царицу поцелуев! — завопил он свирепо. — Кто-то злой помешал
нам насладиться ласками, которых еще никто не знал на земле, потому что первый
раз к нам сошла царица поцелуев.
Смутились солдаты. И стояли вокруг тела.
Тогда подошли старцы, уже бесстрастные от долготы пережитых ими лет, подняли
тело Мафальды и отнесли его в дом к старому Бальтасару.
В ту же ночь молодой солдат, убивший Мафальду, вошел в ее дом. Как случилось,
что его никто не заметил и не остановил, не знаю.
Он приблизился к телу Мафальды, лежащему на кровати, — еще не был сделан гроб
для покойницы, — и лег рядом с нею под ее покрывалом. И, мертвая, разомкнула для
него Мафальда свои холодные руки и обняла его крепко, и до утра отвечала его
поцелуям поцелуями холодными и отрадными, как утешающая смерть, и отвечала его
ласкам ласками темными и глубокими, как смерть, как вечная узорешительница
смерть.
Когда взошло солнце и знойными лучами пронизало сумрак тихого покоя, в этот
страшный и томный, в этот рассветный час в объятиях обнаженной и мертвой
Мафальды, царицы поцелуев, под ее красным покрывалом умер молодой воин.
Разъединяя свои объятия, в последний раз улыбнулась ему прекрасная Мафальда.
Я знаю, что найдутся неразумные жены и девы, которые назовут
Царица поцелуев
сладким и славным удел прекрасной Мафальды, царицы поцелуев, и что найдутся
юноши столь безумные, чтобы позавидовать смерти ее последнего и наиболее
обласканного ею любовника. Но вы, почтенные, добродетельные дамы, для поцелуев
снимающие одни только перчатки, вы, которые так любите прелести семейного очага
и благопристойность вашего дома, бойтесь, бойтесь легкомысленного желания,
бегите лукавого соблазнителя.
С. Эйзенштейн
Малютин костюма
Владислав Ходасевич
О ПОРНОГРАФИИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Предисловие Ив. Толстого
Если Ходасевич-лирик худо-бедно сделался у нас известен, то Ходасевич-эссеист
еще не занял подобающего места в отечественной культуре. А место это — из самых
почетных. Возьмусь утверждать, что через какое-то время слова Ходасевич —
классик литературного портрета
станут общим местом. Культура, психологичность,
верность искусству и истине — вот его инструментарий.
Начав еще в России, Ходасевич в эмиграции написал огромное число статей,
рецензий, обзоров и эссе. Около пятисот. Чаще всего это делалось ради куска
хлеба: каждый четверг он должен был дать материал на литературную страницу
парижской газеты Возрождение
. Но для нас, его читателей, эта поденщина
обернулась своей светлой строкой: мы получили целую энциклопедию суждений о
Пушкине и его эпохе, о советской литературе 20 — 30-х, об эмигрантской периодике
и вопросах теории искусства.
Именно к этой последней тематике и относится публикуемая здесь статья О
порнографии
. Соотношения подлинного искусства и поддельного, борющегося духа и
хладного ремесла волновали Ходасевича. Теснины мерзости и злобы
влекли его
своей последней жизненной правдивостью. Он был завсегдатаем пивных, притонов,
биллиардных и карточных увеселений, завсегдатаем, старавшимся уловить ту
границу, где человек теряет живое и индивидуальное и обретает автоматическое,
механистическое, исступленное.
Горечь и гуманизм открываются нам в статьях и стихах Ходасевича, несправедливо
обвиненного в бессердечии, а на самом деле писателя трезвого, отчаявшегося и
потому бесслезного.
Ив. Толстой
Владислав Ходасевич
О порнограф]
О ПОРНОГРАФИИ
Несколько упреков, письменных и словесных, получил я за то, что недавно в статье
о романе одного молодого писателя не отметил и не осудил порнографического
характера, будто бы свойственного этому роману.
— Там, где налицо гнусность, вы увидали только художественную ошибку, — сказал
мне один из моих собеседников.
Полагаю, однако, что в данном случае я не заслужил упрека в близорукости, как
молодой автор — в порнографии. Действительно, в романе имеется целый ряд сцен,
эротических по содержанию. В большинстве случаев они грубы и даже отвратительны
по той окраске, которая им придана. Злоупотребление этой грубостью я отметил в
своей статье как художественный промах. Но я не обвинял и не считаю себя в праве
обвинять автора в порнографии по той простой причине, что именно в этом грехе он
все-таки неповинен. Анитиху-дожественность некоторых его приемов случайно
связана с несколькими эротическими моментами, но вовсе не ими обусловлена, не из
них возникла и, следовательно, по природе своей ничего не имеет общего с той
антихудожественностью, которая специфична для порнографии. Мне кажется даже, что
здесь, как нередко случается, самое обвинение зиждется на слишком неясном
представлении о том, что такое порнография. Пойду еще дальше: я смею думать, что
вообще этот термин, как ни часто им пользуются, доныне по-настоящему не
определен. Понятие о том, что такое порнография, все еще
слишком шатко. Мне хотелось бы попытаться внести в это дело немного ясности,
наметить хотя бы самые основные признания, выделяющие незаконное явление,
именуемое порнографией, из общей массы тех случаев, когда словесное или
изобразительное искусство в той или иной степени, с той или иной целью касается
эротического сюжета.
Что порнография возникает на почве эротического сюжета — само собой очевидно и
не нуждается ни в доказательствах, ни в пояснениях. Однако не всякая трактовка
эротического сюжета есть порнография — таково другое столь же очевидное
положение. Оно подсказывается непосредственным чувством и составляет как бы
вторую часть той же аксиомы. Но из неправильного применения этих двух бесспорных
положений обычно именно и возникает главная ошибка: признаков порнографии ищут
не там и не так, как следует. Стараются определить, с какого фактического
момента разработка эротического сюжета становится порнографией. Между тем этот
момент вовсе неопределим. Критик 1820 года, читая Руслана и Людмилу
, находил,
что невозможно не краснеть и не потуплять взоров
от таких строк:
А девушке в семнадцать лет Какая шапка не пристанет? Рядиться никогда не лень!
Людмила шапкой завертела На брови, прямо, набекрень, И задом наперед надела.
Для нас уже решительно непонятно, что в этих стихах могло показаться
предосудительным нашему литературному прадедушке. Его стыдливость представляется
нам абсурдной. Мы, следовательно, считаем, что пределы стыдливости должны быть
сужены, а пределы дозволенного бесстыдства расширены. До каких же, однако, пор?
Начнем с того, что ведь поцелуй есть уже эротический акт. Но и против поцелуя
протестовать было бы очевидной нелепостью. Однако поцелуй может быть в известных
смыслах квалифицирован. Как тут быть? Мало того: в литературе за поцелуем
открывается огромнейшая и сложнейшая градация поступков, как открывается она в
самой жизни. Кто сумеет определить, на какой ступени этой лест294
Владислав Ходасевич
ницы должны останавливаться герои литературного произведения или персонажи
картины? Буде определить это никак невозможно, то придется признать с
неизбежностью, что наличность порнографического элемента не может быть
установлена путем сюжетного анализа. Иными словами — никакой эротический факт,
будучи изображен словесно или пластически, одной лишь своей наличностью не
сообщает произведению порнографического характера. Это и подтверждается на
повседневной практике наших суждений. Вовсе не лицемерие и не предвзятость
религиозная мешают нам усмотреть порнографию в некоторых, например, библейских
эпизодах, в сюжетном отношении порой более смелых, нежели отдельные эпизоды в
писаниях такого несомненного порнографа, как маркиз де Сад. Точно так же не
историческое и не эстетическое лицемерие заставляют нас безошибочно отличать
нравственный уровень античной скульптуры от нравственного уровня фотографии,
продаваемой из-под полы, хотя бы она не заключала в себе ничего, кроме одной
обнаженной фигуры.
Основной признак порнографии можно, мне кажется, обнаружить только одним путем —
исследуя характерные приемы, которыми она пользуется для достижения своей цели.
Поскольку цель эта специфична, можно заранее предположить, что в известной
степени специфичны окажутся и приемы.
Направить воображение читателя или зрителя так, чтобы возбудить в нем прямое,
беспримесное эротическое чувство, — вот основная цель порнографии, равно
словесной, как и изобразительной. Подчиняясь неизбежному закону экономии, она
должна сосредоточить усилия на этой основной цели и, следовательно, должна
стремиться к тому, чтобы, елико возможно, отстранить от читателя все посторонние
мысли и впечатления. Этим стремлением и предопределяются основные приемы, к
которым она должна прибегать. Меж тем как в искусстве, вообще говоря, сюжет
играет роль вспомогательную, роль костяка, — в порнографии он приобретает
самостоятельное и первенствующее значение. В этом смысле порнография
приближается к авантюрному роману и репортажу. Далее, между тем как искусство,
пользуясь образами действительности, на деле уводит нас от нее, — цель
порнографии как раз обратная: неживое или словесное изображение в наибольшей
степени приблизить к
О порнографии
реальности. Искусство показывает нам иллюзорность действительности, порнография
же, как всякое лжеискусство, напротив, стремится все иллюзорное елико возможно
приблизить к действительному. Это ей тем более необходимо, что она стремится не
передать нам отвлеченное переживание, а вызвать реакцию порядка скорее
физиологического. Бутафорский окорок вызовет в зрителе чувство голода вернее,
чем окорок, нарисованный великим художником. Поэтому порнография всегда сознает
отчетливо, что она не достигнет своей цели, если не приблизится к пластике — к
эротической бутафории, в словесности — к эротическому описательству. В этом и
заключены ее основные стилистические тенденции.
Как всякая бутафория, как всякое описательство, порнография одним из главных
средств изобразительности полагает максимальное приближение к реальности в
пластике, накопление фактов и документацию — в словесности. Как явление
антихудожественное, она, подчиняясь своей природе, естественно ищет как раз
того, от чего бежит подлинное искусство. Порнографическая фотография не случайно
вытесняет на рынке не только порнографический рисунок, который менее доступен по
цене, но даже и механическое воспроизведение рисунка, которое гораздо дешевле,
нежели фотография. Это потому, что один и тот сюжет, запечатленный в рисунке и
фотографии, в последнем случае всегда будет притягательнее для любителя именно
своей документальностью, своей природной антихудожественностью, — ибо художество
не вызовет той иллюзии, которая требуется. Весьма примечательно, что современное
объявление о порнографических фотографиях всегда в первую очередь рекламирует
именно их документальность, их стремление приблизиться к действительности, а не
к искусству —
Ьез 8ще($ зоШ ех1га-огёта1гез с!е \\е е1 йе тоиуетеп!
, читаем в
одном таком объявлении. В другом:
Е11с5 "1оппеп1 а з'у тергепйге ГШиз18юп
аЬ$о!ис йе 1а у!е
. В третьем:
Тоиз 1ез йе^Пз, 1ои(ез 1ез розез зоШ йесегИз
та§151га1степ1, запз аисип аПШсе. К1еп п'у тапдие роиг йоситеШег е! гау1г
.
Отсутствие ретуши особливо подчеркивается во всех объявлениях. В самых дорогих и
роскошных
сериях фотографическим изображениям придается розовый,
телесный
оттенок.
Эти примеры взяты из журналов отнюдь не подпольных. Сами фотографии продаются,
тоже легально, потому что с точки зрения
Владислав Ходасевич
закона они неуязвимы: не содержат в себе никаких эротических сцен, а лишь
изображения отдельных обнаженных тел, они сюжетно не отличаются от
художественных произведений, которые нельзя заподозрить в безнравственности. В
то же время для всякого ясно, что мы здесь имеем дело с чистейшей порнографией.
Вот — красноречивое подтверждение того, что порнографию создает не сюжет, а
прием, не содержание, а форма, не
что
, а
как
.
По той же причине наблюдается явление обратное: если при тождестве сюжета,
обладая известным художественным развитием, мы умеем отличить порнографию от
искусства, — то глаз художественно неразвитый, не умеющий разбираться в приеме,
за тождественностью приема наивно усматривает тождество цели: таковы
американские коллекционеры, надевающие трусики на античную скльптуру. Тут дело
вовсе не в лицемерии, а в том, что такой коллекционер, в сущности, сам не знает,
что он собирает. Для него Венера Медицейская — дорогая, но не эффективная
порнография, а непристойная фотография — дешевое и эффектное искусство. По
причинам того же порядка авнтюрный роман он читает наравне с
Мада
Закладка в соц.сетях
