Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
... Вы догадываетесь?
Я понял, о чем речь, и порадовался, что мой труд с
Табаком
не пропал: это была
моя рукопись с оригиналами Сомова и папке Рябушинского.
— А вы знаете, — сказал я, — за эту рукопись я получил когда-то пятьдесят
рублей.
— Хуль! — отозвался Аросев и объяснил значение этого английского слова:
х..обот
в России запрещен, а Пришвину никак не обойти в рассказе. Пришвин и
придумал. И напечатал:
хуль
— звучит по-английски, а по-нашему и дурак поймет.
Так мы на
хуле
и расстались.
А какая судьба Аросева? Старый большевик, в чистку попал в
троцкисты
, сослан в
Сибирь, а потом — дальше и не знаю.
223
В революцию 1918 — 1921 (до
нэпа
) единственное частное издательство:
Алконост
(Самуил Миронович Алянский, а впоследствии Миша). У издательства
никаких средств. Бумага — через
преступление
: из запасов Государственного
издательства.
Под
Изд. Обезволпала
вышла с рисунками Бакста моя
Сказка о царе Додоне
,
подготовлялся
Табак
: Сомов сделал новые рисунки, было готово клише. Заведующий
Госиздатом Илья Ионов дал разрешение.
Но тут нежданно-негаданно все перевернулось.
Посланный из типографии с клише задумал позабавить каких-то своих товарищей:
развернул пакет и при всей честной публике показывал Потемкинскую куклу.
Кто удивлялся, кто ахал, и хохотали все до грохота. А проходили какие-то из
рабоче-крестьянской инспекции. Видят, толпа и гогочут. Остановились. В чем дело?
— Да прямо на куклу.
Что за безобразие?
И сейчас же посланного:
Куда и зачем?
Посланный только и
мог сказать:
Из типографии в Госиздат к товарищу Ионову
. Свернул пакет и
пошел. И те пошли себе.
Но этим дело не кончилось, а только начинается. На другой день к Ионову
делегация от партийных баб
.
Как это так, — говорят, — нашим детям нет бумаги для учебников, а на куклу
находится!
И пошли крыть.
Ионов попробовал было вступиться за бумагу:
На такой бумаге учебники не
печатаются, и бумаги-то такой на книгу не набрать — обрезки
.
Да с бабами нешто сговоришь: наладили свое.
На куклы, небось, находится!
Я пришел к Ионову, вижу, чем-то расстроен:
В чем дело?
С куклой, говорит,
попался, и теперь ничего нельзя сделать, самого в чеку возьмут
.
И рассказал мне всю историю.
Пускай утихнет
.
Так на утих и отложил издание. А на утих мало было надежды. Все забывается, а
про эту куклу как выжгло, нет-нет да и помянут.
Встречи. Петербургский буерак
И так это Ионову надоело, и разговаривать — напоминать о издании — стало трудно.
Прошу его:
Отдайте мне Сомовские картинки, и больше мне ничего не надо
.
Ионов согласен, да не может вспомнить, куда запрятал — в которое место. Он
когда-то сидел в Шлиссельбургской крепости и там повредился: отшибало память. Я
верю, не для слова, чтобы отделаться, говорил он мне, а по правде: спрятал на
случай
баб
, а куда — ну, не может вспомнить. Уж он и ножку у стола завязывал —
но и ножка не помогла, так я и уехал за границу.
И никогда не забывал, что на Невском в безобразнейшем доме Зингера в Госиздате в
каком-то шкапу у Ионова запрятаны, лежат Сомовские картинки.
Как-то в Берлин приехал Ионов и зашел к нам, принес свою книгу — Ионов писал
стихи: П. Я. (Якубович-Мельшин) был для него каноном поэзии. За чаем стали
вспоминать знакомых и всякие прошлые дела и деяния. Я спросил о сомовских
рисунках (Сомов еще был в России).
— Как же, — сказал Ионов, — я нашел, и на самом на виду, на столе лежали, а я
был убежден, запрятал.
— Так чего же вы не привезли?
— Забыл, — сказал Ионов, — приготовил и забыл.
Я почувствовал, что это неправда, а просто напуганный
бабами
боится. Я ему еще
и еще раз объясняю, как ценны эти рисунки Сомова и валяться им не годится.
— У меня ничего не заваливается! — обиделся Ионов, а потом самому стало неловко:
ведь как же иначе назвать, сколько, действительно, искал, а они лежали у него
под носом.
Ионов на прощанье пообещал или с дипломатическим курьером, или с верным
человеком, а непременно вернет и оригиналы и клише.
— А ваша рукопись не знаю где.
— Да Бог с ней, мне важны рисунки.
Никакой курьер мне ничего не передавал, так и в Париж переехали, от Ионова
никаких вестей.
И вот уже в Париже появился у нас на УШа Р1оге знакомый из России.
8. Зак. 3555
Эрос
Алексей Ремизов
Когда-то заведующий хозяйством в Отделе Управления Петро-коммуны, занимал он это
высокое место, хоть никогда партийным и не был, а по-родственному. В Петербурге
у нас бывал, и мне удавалось через него получать кое-что из
ненормированных
продуктов. Он все мечтал сделать меня
главным
над всеми игрушками Советского
Союза, чтобы легче было нам жить в тягчайших условиях коммунистического опыта
под властью
Гришки Зиновьева
.
По пути в Америку, где он получил высокое назначение по закупкам, он остановился
в Париже. Перемена только во внешнем: за эти годы он отъелся и похож был на
нашего лавочника-итальянца в довоенное время.
И сразу повинился: Ионов дал ему клише для передачи, но он не посмел.
— Открыто везти страшно, я запрятал в подушку. Ионов говорит:
Давай я тебя
обыщу для примера
. Я разложил перед ним все, что из вещей беру в дорогу. И он
прямо на подушку, запустил руку и... вынимает
куклу
. И пришлось оставить.
Подушку зашила Марья Гитмановна (Каплун), а клише забрал назад к себе Ионов.
А когда я встретил в Париже К. А. Сомова, я ему рассказал, как кончилась история
с
Табаком
— с его новыми рисунками 1920 года.
Сомов выслушал молча, — первое время за границей он был так напуган, он боялся о
чем-нибудь спросить, что было
там и оттуда
, — мне показалось, во время моего
рассказа он прислушивается, не подслушивает ли кто?
Я уверен, что рисунки Сомова не пропали, когда-нибудь их откроют, и будут изданы
— клише есть. Но это когда-то будет. И я решил — самому сделать рисунки. И пусть
будет рукописный единственный экземпляр.
За год до войны, в 1938 году, я осуществил мою затею. Моими завитными буквами я
переписал
Гоносиеву повесть
и к ней десять рисунков черным: 1. Преподобный
инок Саврасий, 2. Чудо морское и Чудо лесное, 3. Нюх и Дух — иноки, 4. Падение с
рыбой, птицей и прочими скотом, как живым, так и битым, 5. Падение с мравием, 6.
Бесовское действие, 7. Падение с мухою, 8. В бане: Саврасий и
праведные жены, 9. Последнее целование и 10. Истинный образ Та^Рукопись
в красном разрисованном переплете, корешок серебряный. Альбом
принадлежит С. М. Лифарю. ,лог„вия эо_
А понимает ли Лифарь, что этот
Табак
- родословия . митажнойТд^и, мойная
ценность? Я не спрашивал Этим
Табаком
я закрываю дверь в мое
табачное
отделение
(1906 -1938).
8*
Алексей Ремизов
из книги
КУКХА. РОЗАНОВЫ ПИСЬМА
Человек измеряется в высоту и ширину. А есть и еще мера — рост боковой. Об этом
часто. Но без этого Розанов — не Розанов.
О Розанове все можно говорить —
он уж не знает страха смутиться перед людьми
.
И надо: Розанов один — сам по себе — на своей воле.
Хочется мне сохранить память о нем. А наша память житейская, семейная, — нет в
ней ни философии, ни психологии, ни точных математических наук.
Время действия: 1905— 1911 годы. И, как заключение, 1917 год. От революции до
революции.
— Розинов — Розинов! — знакомился В. В.
И продолжал разговарить с необыкновенным сочувствием, спрашивал о самых таких
вещах личных. И видно было и чувствовалось, как принимал к сердцу — совсем не
безразлично, совсем не для слова.
— Розинов — Розинов! — знакомился В. В., выговаривая Рози, не Роза, в противовес
семинарскому крепкому Розанов.
И сейчас же с незнакомым начинал самое, как в долголетнее знакомство, о самом, о
чем обыкновенно считается просто неприлично спрашивать.
Я это и потом заметил, что Розанов подходит прямо к человеку — к тебе, прямо
смотрит на тебя, и никогда не замечая глаз, а
К у к х а. Розановы
только или грудь, или
нижний
этаж, или руку, принимает в тебе всего тебя до...
канатика.
И это страшно располагало отвечать также прямо и доверчиво безо всяких, это
отбрасывало всякие перегородки, всякие условности, изобретенные людьми злыми или
очутившимися в злом подозрительном мире.
Розанову было до тебя дело.
А ведь это такое — ведь никому ни до кого нет дела!
1905 22.9
Был В. В. Розанов.
Рассказывал: когда он первый раз это сделал — ему было 12 лет, гимназистом, а
ей, хозяйке, за 40 — так на другой день с утра он песни пел.
— Сижу и пою.
А так В. В. никогда не поет и никакого голосу.
Для памяти.
1. учитель Полетаев с видением соблазняющих его собак
(расск. В. В.);
2. видение в психиатрической больнице: полна палата коров — коровы лежат на
койках, задрав хвосты (расск. А. П. Зонова);
3. лавка Комарова и доктор Доминик Доминикович Кучковский (из воспоминаний В.
В.);
4. между исповедью и причастием пал со скотиною! А это из Исповедальника (Чин
исповедования), где есть и о падении с мра-вием, и о проч. из монастырской
практики.
25.9
Были у Мережковских. 3. Н. подарила мне лягушку об одной
лапке.
Потом у Розанова.
Познакомился с П. П. Перцовым.
В цветущих женщинах, — сказал В. В., — в их цвете выливается вся страсть, в
сереньких же все внутри
.
И тихонько из Опытов:
Алексей Ремизов
Летом после обеда прилег на диван в халате, замечтался, и села сюда муха и
стала ходить, не согнал — ходит и ходит...
Л. Б. на это заметил:
— Кажется, полагается (он говорит в нос) две мухи? Это для моей повести
О
табаке
.
28.9
У Вяч. Иванова занимались спиритизмом. О. Дымов играл в медиума. А я по
плутовской части: и скреб, как кошка, и стучал, как черт. Очень страшно.
Потом: кто как пишет?
В. В. Розанов сказал: когда он в ударе и исписанные листы так само собой не
просохшие и отбрасываются, у него это торчит, как гвоздь.
— И не один наборщик не разберет! — заметил О. Дымов. 1.10
На Покров был у нас Ф. К. Сологуб, Чулков и В. Е. Ермилов из Москвы, чтец
Чехова. Читал. А позже пришел В. В. Розанов.
— В минуту совокупления, — сказал В. В., — зверь становится человеком.
— А человек? Ангелом? Или уж...?
— Человек — Богом.
Трагический случай: молодой человек, студент, кончил самоубийством из-за любви.
В.В.:
— Женщина влюбленному в нее, хотя бы и не любила его, а не должна отказывать!
И был большой спор с С. П.
— Ты благородная, но не добрая, а я неблагородный, но добрый! — сказал В. В.
ей.
Ждем.
Серафиму Павловну и Алексея Михайловича без слонов, без зверей и без мифов, без
табаку
и вина 4 декабря в тихую обитель Б. Казачий д. 4 кв. 12
К у к х а. Розановы письма
— вечером — Смиренный иеромонах Василий
ю
К письму:
вечером
— в рамочке, сделанной пером.
Табак
— это моя повесть
Что
есть табак
. В. В. Розанов любил ее.
Слоны
— это
обладающие сверх Божеской меры
.
В. В. Розанов был старейшим кавалером обезьяньей великой и вольной палаты.
Обезьянья палата возникала в 1908 году, когда я писал
Трагедию о Иуде, принце
искариотском
: обезьяний царь Асыка, действующий в трагедии, награждает
обезьяньими знаками. А сама мысль об обезьяньем знаке вышла из игры. Проездом в
Петербург каждую осень мы останавливались в Москве. Из писателей в Москве об эту
пору встретить кого было не так-маленькой племянницей Ляляшкой (Елена Сергеевна
Ремизова). Надо было чего-нибудь особенное придумывать. Она приставала ко мне
сделать ей такое, чего ни у кого нет. Вот тут-то я и сделал ей обезьяний знак
для ношения тайно
. Этот знак она, конечно, потеряла, и на следующую осень
пришлось новый делать, а для пущего бережения знак висел на стене на видном
месте — и никто не мог догадаться, что это означает: висит, а неизвестно что, а
Ляляшка помалкивает.
После постановки
Иуды
знаками были награждены Ф. Ф. Ко-миссаржевский, Зонов и
Сахновский. Понемногу вырабатывалась и
конституция
обезвелволпала — главным
советчиком был обезьяний
кодификатор
проф. угловного права М. М. Исаев и
археолог И. А. Рязановский — князья обезьяньи.
И когда я сказал В. В. Розанову, что он награждается обезьяньим знаком и
возводится в старейшие кавалеры обезвелволпала. Розанов сразу ничего не понял,
ошеломился, а потом спросил:
— А кто еще старейший там у тебя в палатке?
В. В. сказал не в
палате
, а в
палатке
, как говорила и Ляляшка.
— Гершензон старейший, Шестов...
Я хотел было еще сказать, что и Иванов-Разумник, Лундберг и Балтрушайтис, но
побоялся сразу вводить во все обезьяньи тайны:
обезвелволпал есть общество
тайное!
Гершензон и Шестов произвели огромное впечатление.
— Старейший кавалер, — соображал что-то В. В., — и никогда ни выше, ни ниже?
— Никогда. Так и останетесь старейшим кавлером навечно.
— Это мы вроде как митрофорные попы? — обрадовался В. В., — согласен! Стало
быть, я старейший кавалер.
— И великий фаллофор обезвелволпала.
— А Шестова сделаем, это по его части, винодаром.
В конце лета 15 года как-то встретились мы в
Лукоморье
.
Я сказал В. В., что С. П. нездорова. И мы поехали вместе к нам на; Таврическую.
В. В. был чего-то очень взбудоражен.
В трамвае, не обращая внимания на соседей, он ругательски ругал
войну
:
— Ослы, дураки, негодяи...
Такое пересыпалось и имянно и вообще.
Чтобы немного утихомирить, я перевел разговор на обезьянью , палату.
Я рассказал ему о семи князьях обезьянских и о
мощах обезь-янских
, которые
представлены в лице И. А. Рязановского, и о П. Е. Щеголеве, старейшем князе, и о
гимне обезьяньем...
— Да, я хотел похлопотать за одного человека — так поросенок.
— Кто такой?
— Руманов, — и вдруг В. В. как-то по-настоящему, по-просительски наклонился, —
нельзя ли ему хоть медаль какую?
Я объяснил В. В., что вообще-то все это зависит от канцелярии, а в канцелярии
взяточничество самое зверское: надо подать прошение и при этом обезьяний хабар,
но что Румянову, ввиду его книжных заслуг, можно и так дать.
Так в обзьяньем разговоре и прошла дорога.
Но что особенно умилило В. В., это когда я сказал, что на Москве князем
обезьяньим сидит Аркадий Павлович Зонов.
К у к х а. Розановы письма
— Аркадий Павлович! — В. В. даже привстал, — удивительно! удачно! сверх Божеской
меры!
В 1906 году, после долгого пропала появился в Петербурге А. П. Зонов. "..." Ну
как было не показать его Розанову после всех наших египетских разговоров!
Хочется мне все-таки взглянуть на 7-вершкового. В Индии не бывал, надо хоть в
плечах посмотреть слонов. Я думаю, особое выражение физиономии:
владею и
достигнул меры отпущенного человеку
. По-моему, наиприятнейшая мера 5 вершков:
если на столе отмерять и вдуматься, то я думаю, это Божеская мера. Таким жена не
наиграется, не налюбуется. Большая мера уже может напугать, смутить, а меньшая
не оставит глубокого впечатления. Поэтому, может, я к Вам зайду около 12-ти
(ночи) или около 10 сегодня или завтра. Пусть благочестие Серафимы Павловны не
смутится поздним приходом, и я заранее прошу извинения в позднем посещении.
Ваш В. Р.
Свидание состоялось.
В нашей теснющей столовой, служившей и местом убежища странника, на
волжском
с
просидкой диване провели мы втроем: я, В. В. и Зонов — много ночных часов,
запершись на ключ.
В. В. говорил тихо, почти шепотом: вещи все ведь были деликатные — Божественные!
— скажешь не так, и можешь принизить и огрубить вещь.
В. В. раскладывал и прикидывал на столе всякие меры.
Зонов отвечал, как на исповеди, и кратко и загадочно по-зо-новски.
А я около — каюсь! — поджигал бесом,
творя мечты
и распаляя во-ображение.
Но что особенно поразило В. В., это признание Зонова о степени его неутомимости.
- Учитель Полетаев рассказывал, — вспоминал что-то В. В., — Доминик
Доминикович...
Алексей Ремизов
Нет, ни учитель Полетаев, ни Доминик Доминикович такого не знали.
В. В. размечтался. Ему уже мерещилось: у нас, где-нибудь на Фонтанке, такой
институт, где будут собраны
слоны
со всей России, со всего мира для разведения
крепкого и сильного потомства.
Вы помните эту нашу затею "с книгой
О любви
": собрать и иллюстрировать всю
мудрую науку, какую у нас на Руси в старые времена няньки да мамки хорошо знали
да невест перед венцом учили, ну и женихов тоже.
Как-то так с годами и забылось, и сами
старейшины
— ни Сомов, ни Бакст, ни
Нувель не вспомнили уж за эти годы.
А одному куда мне было!
А главное, надо сурьезно. Я понимаю, даже благоговейно.
Ей-Богу ж, Василий Васильевич, я не так уж озоровал, как вы думали и часто
сердились, и чувствую, что такая книга могла бы быть существеннейшей и
необходимой в каждой новобрачной семье.
А.М.
Не сегодня ли условленное у Бенуа собрание для лицезрения опала? Если да, то
поедемте вместе. Тогда зайдите. Так как Вы не пишете, то скажите и р а з ъ я с н
ите посланному.
В. Розанов
Я думаю выехать часов в 9?
Ал. Мих.
Вообразите, сейчас по телефону пригласили меня на ужин — проводы св. Петрова, и
невозможно отказаться. Я собирался хоть на I час поехать к Бенуа, но уж очень
измотаешься: также расстояния, да и
засидишься
там,
опоздаешь
здесь, и
вообще чепуха. Поклонитесь им и извинитесь за мое отсуствие.
В. Розанов
С. П. поклон и рукопожатие.
Дождик который день по-осеннему.
А когда поехали от Бенуа, не надо было и верха подымать—луна
и звезды.
Лицезрение сомовского
Опала
наконец состоялось.
В. В. был в необыкновенной игре.
И
Опал
и обещание Сомова непременно показать восковой слепок с некоторых вещей
Потемкина-Таврического: эти
вещи
я уже видел и разжигал любопытство В. В.
— Свернувшись лежат, как змей розовый.
— По указу самой Екатерины.
— В особом футляре в Эрмитаже.
В игре и в откровенные минуты В. В. говорил
ты
, а себя называл Василием.
Но
Опал
расположил к еще большей простоте и безо
всяких.
— Не Василий Васильевич, а Балда Балдович.
Так я должен был называть В. В.
Разговорчивый, В. В. чередовал разговорами — С. С. Боткин, — Бакст, Сомов,
Добужинский...
Комната двигалась, и все быстрей и быстрей. Смехом В. Ф. Нувель нырял по углам.
И вот, нахохотавшись и набалдевшись, ехали молча. Луна выжимала тесную сырую
Гороховую; полунощные прохожие поблескивали, и лужи.
Черная и глухая Фонтанка серебрилась рыбными садками. Осенью после дождей, как и
весною — эта мокрота, хлюп, сырой воздух, какая-то влажность сквозь звезды.
Трубы Бельгийского завода там — упирались в звезды. Вылезли в Б. Казачьем
переулке. В. В. пошел меня провожать: через дорогу и мы. Посередине улицы против
Егоровских бань остановились — огромными лупами наставились на нас банные окна.
И вдруг, налегке уж, В. В. заговорил. Я никогда больше не слыхал такого, не
видал его таким. И сам бы он не мог повторить: недосказывая и перебивая себя,
взахлеб.
Алексей Ремизов
Как рукопись, в которой слились все буквы — Розановская.
Уж баня пропала — ни лун, ни луп. И соседнее темное. И только наш край верх
залился.
— Так ты все это когда-нибудь и напиши.
— Написать? Я сказал:
— Тут надо как-то одним...
— Так ты одним словом, понимаешь?
и теперь — сегодня удивительный день, прямо весна! — сейчас, в жесточайших днях,
когда дни не идут, а рвутся с мясом, когда человек плечо к плечу прет на
человека — еда поедом! — ополоумели вы, что ли? — когда на земле стало тесно,
бедно, безрадостно — жалобы все глушат и мера мира не радость, а как-нибудь! —
несчастная тупая скотина с черствой коркой вместо сердца и камнем вместо хлеба,
с таким узким полем около своего носа, таким маленьким миром, не протянувшая
никому руки вот — никогда не улыбнувшаяся ни на что, несчастная, ведь нет
несчастнее нечеловека в человеке, которому весь мир и враг — одно! и какая
скука! сейчас, сию минуту, вдохнув весенний воздух и вырвавшись из этой нечеловеко-человеческой
застрявы, продираюсь через годы — а всего-то 15 лет! 15 лет?
— через революцию, где год за сто лет, и через войну — бесконечную! —
ночь, бани,
луна — лупы,
лужи,
влажность сквозь звезды —
— Василий Васильевич!
влажность сквозьзвездья, живая влага, Фалесова Ьи^гоп, мировая
улива
, начало и
происхождение вещей, движущаяся, живая, огненная, остервенелая, высь скори, высь
быстри, высь бега, жгучая, льнущая —
Кукха. Розановы письма
я скажу —
на обезьяньем языке словом
одним словом:
кук-ха — кук-ха!
кукха, проникающая мир сквозь звезды, устой подзвездья, сама живая жизнь,
живчик, семя, выросшее и в букашку и в козявку — 31/2 миллиона в Лондонском
музее всяких разных козявок: смотрите! — и в человека с беспокойной, как сама
кукха, мыслью от
Фалеса до —
кукха, проникающая в кукху,
самопознающа!
кукха, вырывающаяся из себя —
хочу знать само!
кукха,где все —
одно сердце,
одна жзнь,
букашки, козявки, таракашки,
слоны,
медведи,
коровы,
люди —
вырастающая человеком в самочеловека — в пирамиду В. В. Розанов.
Поздно вечером, как всегда, зашел к нам В. В. Розанов.
Это было зимою в М. Казачьем переулке, где жили мы соседями.
Я завел такой обычай
страха холерного
, чтобы всякий, кто приходил к нам,
сперва мыл руки, а потом здоровался. И одно время в моей комнате стоял таз и
кувшин с водою.
В. В. вымыл руки, поздоровался и сел к столу под змею — такая страшная игрушка
черная белым горошком, впоследствии я подарил ее людоедам из Новой Зеландии,
представлявшим в Пассаже всякие дикие пляски.
Посидели молча, покурили.
На столе лежало письмо, из Киева от Льва Шестова.
— Шестов приезжает! — сказал я, — будем ходить стаей по Петербургу. В конке он
за всех билеты возьмет, такой у него обычай. Пойдем к Филиппову пирожки есть с
грибами. Потом к Доминику...
— До добра это не доведет, — сказал В. В. И умилительно вздохнул:
— Давай х. (хоботы) рисовать.
— Ничего не выйдет, Василий Васильевич. Не умею.
— Ну вот еще не умею! А ты попробуй.
— Да я, Василий Васильевич...
Тут мне вспомнился вдруг Сапунов, его чудные цветы, они особенно тогда были у
всех в примете.
— Я, Василий Васильевич, вроде как Сапунов, только лепесток могу.
— Так ты лепесток и нарисуй — такой самый.
Взяли мы по листу бумаги, карандаши — и за рисованье. У меня как будто что-то
выходить стало похожее.
— Дай посмотреть! — нетерпеливо сказал В. В.
У самого у него ничего не выходило — я заглянул — крючок какой-то да шарики.
— Так х. (хоботишко)! — сказал я, — это не настоящий. И вдруг — ничего не
понимаю — В. В. покраснел...
— Как... как ты смеешь так говорить! Ну разве это не свинство сиволапое? — и
передразнил: — X. (хоботишко)! Да разве можно произносить такое имя?
— А как же?
В. В. поднялся и вдохновенно и благоговейно, точно возглас какой, произнес имя
первое — причинное и корневое:
— X. (хобот).
— Повтори.
Я повторил... и пропал.
— Ведь это только русские люди! — горячился В. В., — наше исконное свинство.
Все огадить, охаять, оплевать...
И я уж молчком продолжал рисовать. Но не из природы анатомической, а из чувства
воображения.
К у л х а. Розановы письма
Успокоился же В. В. на рисунке:
верно, что-то египетское у меня вышло — невообразимое.
— Чудесно! — сказал В. В., — это настоящее! И, простив мне мое русское
произношение — мое невольное охуление вещей божественных, рисунок взял с собой
на память.
Кукха
, как и
ахру
— слово обезьянье, на обезьяньем языке: ахру — огонь,
кукха — влага.
КОММЕНТАРИИ
ЗАВЕТНЫЕ СКАЗЫ
Сборник
Заветные сказы
был издан в Петрограде в 1920 году издательством
Алконост
тиражом 333 нумерованных экземпляра.
Все тексты печатаются по этому изданию, в соответствии с нормами современной
орфографии, но с сохранением особенностей индивидуальной авторской манеры.
Писатель подчас стремится воспроизвести своеобычное диалектное произношение или
имитировать не менее выразительные, по его мнению, ошибки древних переписчиков.
Часто эти особенности искажались уже в прижизненных изданиях, при наборе и
редактировании. При подготовке настоящего издания для выявления подобных
поправок
и в иных текстологически сложных случаях привлекались автографы,
сохранившиеся в Центральном государственном архиве литературы и искусства
(ЦГАЛИ).
ПОСВЯЩЕНИЕ
В издании 1920 года воспроизведено факсимиле автографа посвящения, выполненного
уникальным ремизовским почерком, имитирующим один из стилей древнерусской
каллиграфии, что придавало книге интимность подлинника. На строке после слов
под строгой ответственностью
нарисованы
печать
Обезвелволпала
и
размашистая и жирная кривая линия — подпись, сделанная
хвостом
царя Асыки. Два
варианта автографа посвящения хранятся в ЦГАЛИ (ф. 420, оп. 1, ед. хр. 46).
Об истории возникновения
Обезвелво...
Закладка в соц.сетях
