Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...й эпизод с волками заимствован
Ремизовым из сказки
Волшебное кольцо
. События в ней развиваются вокруг
чудесного кольца, с помощью которого герой может увеличивать размеры своего
фалла до фантасмагорических. Однажды, заснув, он слишком глубоко надвинул кольцо
на палец, фалл протянулся на версту и подвергнулся нападению семи волков:
Проснулся портной — будто мухи кляп покусали
27.
Вторая из публикаций —
Чудесный урожай
— это уже неприкрытая переработка
сказки, простодушно называемой в том же афанасьевском сборнике
Посев х.ев
28.
Здесь интересны пути преображения и развития фольклорной фабулы. У Афанасьева,
как и положено в сказке-анекдоте, где главное — голое действие, персонажи
функционально-обезличены и безымянны, это — просто два мужика, старичок, барыня,
горничная девушка, лакей (
холуй
). Сказка заканчивается рифмованной
непристойной сентенцией холуя, с большими трудностями доставившего драгоценный
сверток к барыне в деревню. Фигура генерала и связанная с ней сюжетная концовка
здесь отсутствует.
Если в синтезированном из многих источников
Царе Додоне
Ремизов посредством
долгой интродукции, исподволь подготавливает читателя к
главному
(к
возможности появления
иных
,
и таких
,
невесть каких
диковинок в Додоновском
182
Михаил Козьменко
царстве), то в
Чудесном урожае
он выдвигает на первое место не сказочность, а
сказовость
и потому старается актуализировать
всю соль
народного анекдота —
возникающую с первых строк и динамично возрастающую к финалу скабрезность При
этом он не хочет воспользоваться единственным (помимо сюжета) в ней
дополнительным средством похабства — матерными словами29. Чтобы пронять
современного читателя, писатель изымает действие из условного сказочного
времени-пространства и выводит его в
наше
,
реальное
,
близкое
. Все герои
получают имена и социальный статус, в малых дозах вводится
психология
(переживания вдовы до и после покупки
стержня
и т. п.), развивается сюжет:
владелец чудесного поля долго мается среди разных советчиков, пока не
сталкивается с мудростью
беднеющего портного Соломона
, а главное — все
усложняется линией вожделеющего генерала, пикантно-непристойная смерть которого
наполняет наивную в своем бесстыдстве народную сказку утонченно-грубым черным
юмором.
Последняя сказка —
Султанский финик
вновь возвращает нас к разговору о
пародийном подтексте
Заветных сказов
. Приподнято-выспренняя стилистика ее,
соединенная с восточным колоритом, заставляет вспомнить популярные в
романтической литературе ориенталистские мотивы. Используя причудливую фабулу с
неожиданной концовкой. Ремизов в утрированном виде выставляет присущие
романтикам представления об особом эротическом аромате Востока с его экзотикой,
тайнами гарема и т. п.
Рассматриваемые как единое целое,
Заветные сказы
оказываются миниатюрной
энциклопедией фаллических мотивов в мировой литературе. От сказа к сказу —
читатель движется от эпохи к эпохе (от сказочно-мифологической и легендарноапокрифической
в двух первых до представимо близкой в
Чудесном урожае
и
Султанском финике
), от земли к земле (Додоново царство, Россия, Восток), от
одного чудесного воплощения
главного героя
к другому.
Разнообразие его преображений ошеломляет и наталкивает на мысль, что оно вызвано
стремлением выразить представления об универсализме центрального образа книги. В
Табаке
рассказывается о захоронении фалла в качестве усопшего праведника, а
сластолюбивый герой
Султанского финика
, мечтавший иметь столько жен, сколько
дней в году, наоборот, сам превращается в фалл обладающего колоссальным гаремом
восточного владыки...
Не исчерпывают ли
Заветные сказы
всех мыслимых метаморфоз: от исполинского
невесть чего
, которое требует для транспортировки двенадцать троек (память о
розановской
Божеской мере
и о
слонах
?), до самостийно произросшего и
самоигрально бытийствующего
стержня
, от человека, ставшего фаллом, т. е.
частью (
индивидуально
мыслящей и чувствующей!) другого человека, до
уд
,
заместивших
целое
их бывшего хозяина и погребенных в строгом соответствии с
монастырским уставом9
Благодаря всей этой вакханалии чудесных увлечений и превращений весь сказочный
цикл становится настоящим гимном, который должен передать не что иное, как то
самое
вдохновенное и благоговейное, как возглас некий
, удивление перед
постоянно возрождающимся и воздымающимся над сиюминутно-суетливой людской
застрявой
миром. Миром, который Ремизов, исполняя розановский завет, обознаУдоноши
и фаллофоры Алексея Ремизом
•однимсловом на
обезьяньем языке
—
кукха
. Кукха — это
влажность сквозь-ья,
живая влага, Фалесова пи^гоп, мировая улива
, начало и происхождение ней,
движущаяся, живая, огненная, остервенелая
.
Правда, сквозь торжественность и благоговейность нет-нет а проглянет двусмы-ая
ухмылка
сказителя
, недаром в
Кукхе
он не устает извиняться перед _. I
воображаемым собеседником за
свое невольное охуление вещей божественк
.
" Поэтому мы не склонны полностью отождествлять ремизовское мировосприятие I
с народным мировосприятием средневековья. Ренессанса или какой-либо другой си Но
не в нем ли Ремизов черпал ту
веселость духа
, о которой он постоянно минает в
мемуарных комментариях к собственному творчеству наряду с другой енной отметиной
своего виденья —
огорчению против мира
? Несмотря на об-г
й трагичный тон,
окрашивающий ремизовский взгляд на мир, именно благодаря Этим связям со
смеховой, гротескно-реалистической
народной культурой (прежде •сего — русской)
многие произведения писателя часто можно прочесть в двойном ключе: трагическом,
связанном с индивидуально-личностным, экзистенциальным началом, — и одновременно
жизнеприемлющем, основывающемся на началах соборных
, которые провозглашают
бессмертие в роде
, неизбывную непрерывность биологического и духовного бытия
индивида в духе розановской метафизики пола. |" Необходимо в связи с этим
также помнить, что помимо двух антиномий, между ' которыми обычно полюсно
разводятся критиками ремизовские образы, — помимо 1 божеского и дьявольского — в
художественной памяти Ремизова присутствует и третье основание мироздания,
первородное, влекущееся из древнего, языческого, дохристианского века
Показательны, например, его рассуждения о гоголевском Вии Вий! — не черт с
рогами и хвостом и копытом, никакой копытчик и оплешник, никакой и демон
ни
оперный, ни монастырский
Вий — сама вьющаяся жизнь, смоляной исток и испод, живое черное сердце жизни,
корень, неистовая прущая сила — в верх которой едва ли носится Дух Божий,
слепая, потому что беспощадная, обрекая на гибель из ею же зачатого на земле
равно и среди самого косного и самого совершенного не пощадит никого. Вий — а
Достоевский скажет Тарантул
30.
Этот отрывок близок к гимну всепроницающему Эросу из
Кукхи
и вместе с тем
содержит типично
ремизовский
, трагический корректив, который необходим для
понимания степеней близости и расхождений писателя как с народным,
роевым
миросозерцанием, так и с учением о
Древе Жизни
Розанова
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Весы. М., 1907, №12, с. 55
2Ремизов А. Огонь вещей. М., 1989, с. 338. Далее при ссылках на эту книгу в
тексте в скобках после цитаты указывается ее название и номер страницы.
'Чуковский К И. Критические рассказы. СПб., 1911, с. 141, 142 4Ремизов А М.
Повести и рассказы. М., 1990, с. 139. 5Там же, с 143.
Михаил Коэьменко
6 Удоноши (русский вариант слова
фаллофоры
), участники древних обрядов,
принадлежностью костюма которых был громадный (кожаный или деревянный) фалл,
впервые у Ремизова появляются в описании пира во дворце царя Ирода в легенде
О
безумии Иродиадином
, а перевод и разъяснения даны в авторских замечаниях к
легенде (см.: Ремизов А. М. Лимонарь сиречь: луг духовный. СПб., 1907; он же.
Сочинения, т. 7. СПб., 1912).
7Ремизов А. М. Кукха: Розановы письма. Нью-Йорк, Серебряный век, 1978, с. 78.
Далее при цитировании отрывков из
Кукхи
, не вошедших в настоящую публикацию,
номера страниц указываются по этому изданию.
8 Т а м же.
'Розанов В. В. Люди лунного света. Метафизика христианства. М., 1990, с. 35 —
36.
10 Т а м ж е, с. 48. Латинское выражение означает:
с фаллосом в напряженном
состоянии
.
11 Б а х т и н М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья
и Ренессанса. М., 1990, с. 26.
12 Р о з а н о в В. В. Люди лунного света, с. 72. 13Там же, с. 31.
14 Цит. по кн.: Бахтин М. М. Указ, соч., с. 384.
15 Данилевский А. А. Герой А. М. Ремизова и его прототип. — Учен. зап. Тартуск.
гос. ун-та. 1987. Вып. 748, с. 159. Исследователю принадлежит приоритет в
освещении фаллической темы в
Неуемном бубне
. Многие его наблюдения явились
основой для нашей работы.
16 Данилевский А. А. МиШо пот те "1е (е ГаЬи1а паггашг. — Учен. зап. Тартуск.
гос. ун-та. 1986. Вып. 735, с. 137 — 149.
17 Р е м и з о в А. М. Повести и рассказы. М., 1990, с. 143. 18Там же, с. 142—
143.
19
Есть такое сказание о Ное, как праведный Ной, впустив в ковчег зверей,
чистых до семи пар, а нечистых по две пары, задумал, обуздания ради и удобства
общего, лишить их временно, вещей существеннейших. И, отъяв у каждого благая
вся, сложил с великим бережением в храмину — место скрытое. И сорок дней и сорок
ночей, во все время потопа сидели звери по своим клеткам смирно. Когда же потоп
кончился и храмина была отверста, звери бросились за притяжением своим, и всяк
разобрал свое. И лишь со слоном вышла великая путаница, слону в огорчение, ослу
на радование и похвалу
(там ж е, с. 413)
20 Ч у л к о в Г. Наши спутники. М., 1922, с. 13.
21 ЦГАЛИ, ф. 420, оп. 1, ед. хр. 8.
^Доценко С. Н. Нарочитое безобразие: Эротические мотивы в творчестве А.
Ремизова. — Лит. обозрение, 1991, №11, с. 74.
23 Развивая этот тезис, И. А. Ильин пишет:
Он юродивый в пределах культуры
"..." Он есть сердца ради юродивый
и мифа ради юродивый
"..." Сущность этого
юродства состоит в освобождении души от требований трезвого рассудка и от
дневной цензуры разума; от обязательных способов чувствовать, воображать и
рассуждать; от всего того, что нам внушает преувеличенное целомудрие; от
традиционных лиУдоноши
и фаллофоры Алексея Ремизова
рратурных форм, тем и стилей. Нало признать, что всем этим настоящий канон
даожественности не только не потрясает, но и колеблется
(Ильин И. А. О тьме
{просветлении. Мюнхен, 1959, с. 100, 102).
24 Д о ц е н к о С. Н. Указ, соч., с. 72.
25 Б а х т и н М. М. Указ, соч., с. 162. ^Там же, с. 420.
27 Русские заветные сказки. М., 1992, с. 53.
28 См.: там ж е, с. 44 — 47.
29 Исключение из
Чудесного урожая
матерной ругани, на которой строится роьа
образный каркас (от названия до финальной реплики) фольклорного первоисточника,
определяется исключительно эстетическими критериями. Уместно вспомнить, что в
первой половине 20-х годов
ненормативная лексика
(нередкая, например, в
произведениях Маяковского, Есенина, В. Шершеневича и др.) обычно печаталась без
привычных для нас отточий. Сам Ремизов также не был принципиI
альным противником употребления нецензурщины:
Ну, скажем, матерная, как и |
всякая ругань, просто как слово самородно выбившееся, ведь это целая стопа — '
стопа-ступ слов, а по звучности, звончей оплеухи, так — прекрасна. И все
прекрасно в своей звезде
(Кукха, с. 80).
30 Огонь вещей, с. 49. Ср. с итоговым очерком о Розанове, который прямо
начинается со слов:
Розанов, исповедник пламенной веры в Вия...
(там ж е, с.
373).
М. Козьменко
в ветхость, мертвой же водой для развлечения мух и тараканов мооил.
Заветные сказы
Хранился у царя в хрустальной шкатулке перстень — перстень, если метнешь его с
руки на руку или на палец наденешь, так сию же минуту и перенесет тебя куда
хочешь.
Царь шкатулку держал у себя под головами, а перстень надевал только раз в году
на свои именины, и то на обедню.
В стойле стоял златогривый конь златохвостый, и никуда на коне никто не ездил, и
никуда коня не выпускали, а была проверчена в конюшне щелка, через ту щелку все
на коня глазели да диву давались.
У красного крыльца лежала свинка — золотая щетинка, испускался от свинки свет
такой сильный, и никакого другого не надобилось света, и других огней на царском
дворе не зажигали: хоть в самую темень иди, не споткнешься и нечего бояться — не
разобьешь носа; трогать же свинку пальцами и гладить руками никому не
дозволялось — обнесена она была крепкой решеткой, и лишь издали кланялись
свинке, поминали чушку добрым словом.
По саду разгуливал олень — золотые рога, днем златорогий любовался на себя в
тихом озере, на ночь в пещеру спать уходил и спал до зари, как простой человек.
И жила еще у царя птица-кол палица, — на птице куда хочешь летай, только было б
птице что есть, а птица есть хоть и ела и не так чтобы много, да норовила зараз
в один присест все запасы прибрать, и волей-неволей отрезай пожирнее кусок от
себя да человечиной корми птицу, а то не летит.
Царь на птице никуда не летал, а держал птицу в клетке над своим троном, и тут
же у трона гусли висели самогуды и так сладко звяцали, уши развесишь.
На дворе на привязи в собачьей конурке, как собака, сидела Ведьма: день под
окнами позлала немытая, ночью тявкала по-собачьи.
Как-то в сердцах предсказала Ведьма царю смерть от червя. И приказал царь Ведьму
казнить, — разложили на дворе костер и Ведьму сожгли, а червей всех, сколько их
ни было и какие только могли проявиться, велено было доставлять ко двору и
давить, а которые юрки, тех на месте приканчивать.
Высоко сидел царь Додон на перловом вырезном троне в красных шх палатах.
Окружены были царские палаты трехстенною кре-ью, на стенах наведены были струны
с колокольчиками. Сидел царь высоко во всей своей царской государевой славе,
1вил червей да лакомился золотым яблочком, а вкруг него все гости (все пьяные,
плетут рассказ, поют, пляшут, удивляются царским ювинкам.
А диковинки и вправду царские!
Но из всех диковин диковинка, чудо из чудес, диво из див, росла 1ь у царя
царевна Олена — краса неоцененная, что ни в сказке гзать, ни пером описать.
Лрошло там сколько, не год, не два, и стали вести носиться, что -доспела царевна
невестой под венец. И стали из иных земель цари, |короли и принцы к Додону
съезжаться, и стал царь Додон собирать |царскую свадьбу.
г А пока приданое готовили, удальцы женихи свою удаль перед царевной
развертывали. И перевернулось все царство Додоново: очень уж царевна была всем
завидлива и зарился всякий в жены себе царевну взять. И бранились, дрались
соперники, убивали друг друга до смерти, резали прямо ножами, а не то как иным
делом изводили. Вот заструнили струны, зазвенели колокольчики — наступили
смотрины царские. И пошли сваты со свахами невесту охаживать, приданое-добро
смотреть, всякую мелочь вдоль и поперек отра-гивать, во все запускать свой глаз,
такие дотошные, — да так и обычай велит.
И ни мало ни много, целый день трудились, —одного серебра, сундуки ломятся! — и
лишь под вечер согласно решение вынесли: порухи нет никакой, невеста красавица и
все, как надо быть, во всей красе царской, и лучшей невесты поискать не отыщешь.
А ловкостей разных — няньки да мамки научают этому делу невест — порассказала
царевна на загладку сватам так много, и пальцев для счета не хватит, и такие
хитрости выказала, что и сами сваты, народ дошлый, да и те не выдержали, совсем
очумели, да впопыхах вон, сломя голову, в сени дух перевести.
И только с сыпильным мешочком, подвязав его себе крепко, вернулись сваты к
царевне.
Алексей Ремизов
в ветхость, мертвой же водой для развлечения мух и тараканов морил.
Хранился у царя в хрустальной шкатулке перстень — перстень, если метнешь его с
руки на руку или на палец наденешь, так сию же минуту и перенесет тебя куда
хочешь.
Царь шкатулку держал у себя под головами, а перстень надевал только раз в году
на свои именины, и то на обедню.
В стойле стоял златогривый конь златохвостый, и никуда на коне никто не ездил, и
никуда коня не выпускали, а была проверчена в конюшне щелка, через ту щелку все
на коня глазели да диву давались.
У красного крыльца лежала свинка — золотая щетинка, испускался от свинки свет
такой сильный, и никакого другого не надобилось света, и других огней на царском
дворе не зажигали: хоть в самую темень иди, не споткнешься и нечего бояться — не
разобьешь носа; трогать же свинку пальцами и гладить руками никому не
дозволялось — обнесена она была крепкой решеткой, и лишь издали кланялись
свинке, поминали чушку добрым словом.
По саду разгуливал олень — золотые рога, днем златорогий любовался на себя в
тихом озере, на ночь в пещеру спать уходил и спал до зари, как простой человек.
И жила еще у царя птица-кол палица, — на птице куда хочешь летай, только было б
птице что есть, а птица есть хоть и ела и не так чтобы много, да норовила зараз
в один присест все запасы прибрать, и волей-неволей отрезай пожирнее кусок от
себя да человечиной корми птицу, а то не летит.
Царь на птице никуда не летал, а держал птицу в клетке над своим троном, и тут
же у трона гусли висели самогуды и так сладко звяцали, уши развесишь.
На дворе на привязи в собачьей конурке, как собака, сидела Ведьма: день под
окнами позлала немытая, ночью тявкала по-собачьи.
Как-то в сердцах предсказала Ведьма царю смерть от червя. И приказал царь Ведьму
казнить, — разложили на дворе костер и Ведьму сожгли, а червей всех, сколько их
ни было и какие только могли проявиться, велено было доставлять ко двору и
давить, а которые юрки, тех на месте приканчивать.
Заветны
,1 е сказы
Высоко сидел царь Додон на перловом вырезном троне в красных шх палатах.
Окружены были царские палаты трехсменною кре-7гью, на стенах наведены были
струны с колокольчиками. Сидел царь высоко во всей своей царской государевой
славе, лил червей да лакомился золотым яблочком, а вкруг него все гости 1 все
пьяные, плетут рассказ, поют, пляшут, удивляются царским ковинкам.
А диковинки и вправду царские!
Но из всех диковин диковинка, чудо из чудес, диво из див, росла
ь у царя
царевна Олена — краса неоцененная, что ни в сказке азать, ни пером описать.
| Прошло там сколько, не год, не два, и стали вести носиться, что ^поспела
царевна невестой под венец. И стали из иных земель цари, "короли и принцы к
Додону съезжаться, и стал царь Додон собирать : царскую свадьбу.
А пока приданое готовили, удальцы женихи свою удаль перед царевной развертывали.
И перевернулось все царство Додоново: очень уж царевна была всем завидлива и
зарился всякий в жены себе царевну взять. И бранились, дрались соперники,
убивали друг друга до смерти, резали прямо ножами, а не то как иным делом
изводили. Вот заструнили струны, зазвенели колокольчики — наступили смотрины
царские. И пошли сваты со свахами невесту охаживать, приданое-добро смотреть,
всякую мелочь вдоль и поперек страгивать, во все запускать свой глаз, такие
дотошные, — да так и
обычай велит.
И ни мало ни много, целый день трудились, —одного серебра, сундуки ломятся! — и
лишь под вечер согласно решение вынесли: порухи нет никакой, невеста красавица и
все, как надо быть, во всей красе царской, и лучшей невесты поискать не отыщешь.
А ловкостей разных — няньки да мамки научают этому делу невест — порассказала
царевна на загладку сватам так много, и пальцев для счета не хватит, и такие
хитрости выказала, что и сами сваты, народ дошлый, да и те не выдержали, совсем
очумели, да впопыхах вон, сломя голову, в сени дух перевести.
И только с сыпильным мешочком, подвязав его себе крепко, вернулись сваты к
царевне.
Алексей Ремизов
просушив, и пользовался. И наклали из Лукина песку посреди столицы Додоновой
гору высоченную, чтоб на Красную горку солнце встречать, на Маслену с горки
кататься.
Вот какой был этот Лука хитрец — важный человек.
И надо же такому случиться, незадолго до смотрин царских отправился Лука на
богомолье и пропал на долгое время.
В какие страны заходил одноглазый, по каким монастырям и каким- угодникам
молился, ничего не известно, а может, просто-напросто лазил к себе в темное
подземное царство и там коротал дни в кадке с своими одноглазыми приятелями, кто
ж его знает!
И когда вернулся Лука, Додонова царства узнать нельзя было.
На царском дворе все приуныло: цветы в саду стали вянуть, деревья сохнуть, трава
поблекла, а царь мышей уже не топчет.
Тридцать три года стукнуло царевне — тридцать и три, и краса, краше нет ее в
свете, а толку никакого.
Разведал Лука дело — Лука до всего доберется! — забрал золотую мерку да с меркой
тихонько и прошмыгнул в терем к царевне, вымерял всю ее меркой, да с меркою
прямо к царю и, не говоря худого слова, перед царем мерку и стал раскладывать. А
как разложил всю до последнего кончика, в глазах царя так и помутнело.
Уж на что сам Лука не пример другим: другой раз затруднительно бывало Луке с
места на место передвинуться, ровно б привязал ему кто полено к поясу, да и то
куда!
Тут-то царь все и понял:
— Нельзя его каким образом достать, чтобы было впору? А Лука подумал, подумал да
и говорит:
— Слышал я, что за девять десятин в десятом царстве у Таракана такие водились,
да кто ж их знает, может, и перевелись.
— А ты что ни дать, дай, а уж достань, Бог с ним, что тара-канский.
Так и порешили.
И дал царь одноглазому службу: ехать Луке к Таракану искать царевне подходящее.
Не малое время околачивался Лука со сборами — и мылся и чистился и всякие платья
примерял, чтобы на люди честь честью показаться. И когда все справил похорошему,
сел на коня, сверкнул глазом и в путь пустился.
Заветные сказы
Едет Лука долго ли коротко ли, близко ли далеко ли, только ехал до стояросового
дуба, а под дубом человек лежит, невесть чем нуди с дуба сшибает.
Поздоровался Лука с Желудиным.
А Желудиный и говорит:
— Далеко ль, молодец, путь держишь?
— А вот, — говорит Лука, — у царя Додона есть дочь Олена, ридцать и три года...
красна, краше нет, так послал меня царь
т ей жениха.
Желудиный только крякнул.
Тут Лука вынул Оленину мерку и ну раскладывать: раскла-|дывал, раскладывал,
дошел до кончика...
— Э, нет, не моя, поезжай дальше! — отмахнулся"Желудиный. т- Лука было
выспрашивать и то и другое, и нет ли у кого так, чтобы ршору, Желудиный и в ус
не дует, знай себе желуди с дуба сшибает.
Делать нечего, попенял Лука Желудиному, пришпорил коня и пыле в путь.
, Ехал Лука, ехал, подъезжает к речке, а на берегу стоит себе ^человек так
не очень казистый, а между тем протянул невесть что канатом — перевоз держит.
Люди всякие за него цапаются и народ \ тащут.
Заприметил Луку Канатный, поздоровался:
— Сколь далече, молодец, путь держишь?
— Да, вот, — говорит Лука, -=- у царя Додона есть дочь Олена, тридцать и три
года... красна, краше нет, так послал меня царь искать ей жениха.
Канатный только крякнул.
Лука за мерку и ну раскладывать, а как дошел до кончика, задергался Канатный,
инда волны пошли.
— Э, нет, не моя, поезжай дальше! Невесело едет Лука.
Пропало, видно, дело, хоть назад возвращайся: не будет мужа царевне, некому
будет передать и царство, пропадет Додоново цар-.ство.
И только что это подумал, как захрапит под ним конь и ни шагу.
Осмотрелся Лука: что за причина?
И глазу не верит: перед ним табун лошадей, а невесть что обо195
Алексей Ремизов
гнулось вокруг табуна да концом в кобылу, а пастух окаянный лежит да
придерживает.
Увидал и Луку Табунный, поздоровался.
— Далеко ль, молодец, путь держишь?
— Да вот, — говорит Лука, — у царя Додона есть дочь Олена, тридцать и три
года... красна, краше нет, так послал меня царь искать ей жениха.
Табунный только крякнул.
Вынул Лука мерку и ну раскладывать: раскладывал, раскладывал, разложил всю до
самого кончика да еще вершков семь от себя на запас пустил.
— Ага, — закричал Табунный, — самая моя.
Оробел Лука, не знает, что и делать, — и так и сяк к Табунному прилаживается.
— Вот то и то тебе, братец, дам.
И золота ему сулит и всякую всячину представляет, только бы согласился к Додону
ехать — больно уж подходящее. А Табунный и говорит:
— Да я и так с удовольствием, только надо сюда двенадцать троек пригнать да
обмотать его клубками покрепче да на телеги класть, а тогда поедем.
Сверкнул Лука глазом. Не прошло и минуты, ровно из-под земли стали двенадцать
троек, а ниток — целые версты — и туда и сюда, знай только обматывай.
И сейчас же, не медля, принялись мотать. Мотали, мотали, прикрутили его да на
телеги и в путь.
И одно поле проехали — ничего, и другое — благополучно, а третье попалось да как
на грех кочковатое, возьми да и растряси его, а оно во всю свою длину длинную и
вытянулось.
— Эй, — кричит Табунный, — отстегните пристяжных да заезжайте вперед, больно
мошкара всю головку заела.
Что тут делать, отстегнули, заехали, глядь, а головку — какая мошкара! —
двенадцать волков вот как теребят.
Бросились на волков, отогнали, да слава Богу, уж столица рукой подать.
Народу высыпало видимо-невидимо, завидели молодца, все диву дались.
Заветные сказы
•аоунный невесть чем ка
...Закладка в соц.сетях
