Жанр: Стихи
Эрос Серебряного века
...еный?
— Что сею, то и сею, — недовольно ответил Архип, — колки сею.
— Уроди Бог колки, — сказал старичок, благословляя широким крестом Архипово
поле.
Зазеленела зеленя у Осипа, поднялась высока рожь. А у Архипа поле гладкое да
голое, что попова ладонь, а на голи Бог знает что:
208
такой выскочит толстый стебелек, разовьется да под шляпку, ну и стоит, как гриб
боровик.
Тяжко стало Архипу, и не то что пропала рожь, а срам велик: дома дочки-невесты
плачут, выйти на улицу боятся, а соседи подтрунивают:
— Что, мол, Семеныч, что за пшеница на поле у тебя выросла? А другой и без
обиняков ляпнет, не слушал бы.
Приехал на село цыган Гамга, коновал, Архип к нему. Осмотрел цыган поле, инда
крякнул, а помочь ничем не может.
- А иди ты, — говорит, — в монастырь и спроси у отцов, как тебе горе избыть.
С тем и уехал.
Собрался Архип на богомолье.
И где по дороге какая церковка попадалась или часовня, везде молебны служил и
свечки ставил: уж больно срам-то его одолел. А как вошел в монастырь и видит, на
стене старичок написан, поджилки и затряслись, узнал странника, да уж поздно.
Отстоял Архип обедню, а после обедни с богомольцами к затворнику. Стал у
окошечка, дожидается, когда затворник выглянет и все пойдут подходить, кто за
благословением, кто с бедою.
Выглянул затворник, дошел черед до Архипа, Архип все ему про свое поле, и как
сеял и что потом вышло.
— Батюшка, помоги, от сраму деваться некуда. А старец даже ногами затопал.
— Поди ты, — говорит, — прочь, окаянный, и с колком своим. Не в святой обители
тебе место, ступай к жиду поганому.
Поклонился Архип и пошел.
И думает себе:
К какому это жиду велит старец идти?
А жил на селе беднеющий портной Соломон.
Должно, что к Соломону!
— решил Архип и, не заходя домой, прямо к Соломону.
И Соломону про свое поле — да чего и рассказывать: у всех на глазах поле-то,
разве что слепой не увидит!
— Эка беда, — сказал Соломон, — твое горе не горе, а клад: возьми серп, полей
росной водой, подковырни какой поспелее, да и
Алексей Ремизов
Заветные сказы
неси домой, а потом в сахарную бумагу его, да перевяжи и вези продавать. Да
продавай-то не сразу: сто рублей за колок, да сто рублей за секрет. А секрет вот
какой: скажешь
ну!
— пойдет работать, скажешь
тпру!
— отпадет.
Поблагодарил Архип Соломона, посулил с каждой сотни рубль и довольный вернулся
домой.
Не узнать Архипа: или в уме помутился? Ему колком тычут, а он знай в бороду
посмеивается. Или чего задумал?
Рано поутру вышел Архип, благословясь, и пошел с серпом в свое голое поле.
Росной водой помочил он серп, подковырнул позрелее — целую полосу нажал и домой.
А на другой день нагрузил телегу и с товаром в город.
— Стержень! Кому надо стержень? — скрипит телега, покрикивает Архип.
А сидела у окна молодая вдова, уперлась локтем в подоконник: тесно ей в
комнатах, ,сна забыть не может. И слышит: телега, купец с товаром. Очнулась,
крикнула Пашу:
— Поди, узнай, что такое?
В скуке, известно, чему не рад, на каждый клик встрепенешься. Вернулась Паша, а
сказать не может, только фырчит в передник.
— Да ты с ума сошла! Позови сюда мужика, сама посмотрю.
— Стержень! Кому надо стержень? — тянет за окном Архип. Побежала Паша и уж не
одна вернулась,
— Да что это такое? Давай сюда!
— Стержень, барыня, стержень! — заладил свое Архип.
А как развернула Палагея Петровна сверток, так и заалелась и скорее его в
сторону.
— Сколько стоит?
— Сто рублей.
— На, бери!
И сейчас же денежки на стол.
Не успел Архип из дверей выйти, а рука уж сама к свертку, развернула Палагея
Петровна, вынула, а он ровно пробка, — нечего с ним.
— Паша, — кричит, — Паша, беги, догоняй мужика, скажи, чтоб вернулся.
А Архип знает, шажком едет. И вернула его Паша.
— Секрет сказать? — подмигнул Архип, — можно: сто рублей. Да скажи он двести,
все и двести дала бы. Положила Палагея Петровна покупку в комод и до ночи
сколько раз не утерпит, вынет, развернет, посмотрит, а как ночь пришла, не
надо и сна.
А наутро и весела и не кричит на Пашу и окно забыла. Да и что
ей: сны не снятся.
И пошли дни — разлюли, не вдовьи.
Собралась как-то Палагея Петровна за город к родственнице генеральше.
Все ей были очень рады, а больше всех сам хозяин: взглянет на Палагею Петровну и
точно весь взмокнет.
А Палагея Петровна, как обед кончился, домой.
Ну, ее удерживают, чтобы переночевала — погодой прельщают и деревенским
воздухом! — она и слышать не хочет. А наконец и призналась, что забыла дома одну
вещь и без нее заснуть не может.
— Эка, о чем горевать! — обрадовался хозяин, — да я сейчас отряжу Тишку: Тишка
живой рукой слетает, накажите только, что доставить.
Палагея Петровна согласилась.
И не прошло и минуты, поскакал Тишка из усадьбы в город за вещью. И благополучно
доехал, получил сверток от Паши, сунул его в задний карман и немедля назад.
Выехал на большую дорогу — ехать свободно.
— Ну! — крикнул Тишка.
И пропал: как выскочит из кармана-то да как вдвинет и пошел и пошел...
Тишка понять ничего не может, холодный пот прошиб, нахлестывает, скачет, а это
зудит и зудит, и чем больше поднукивает Тишка, тем пуще.
Шляпа так над головой и поднялась — на волосяном дыбе.
И уж не помнит, как и доскакал.
— Тпру! — крикнул несчастный и, вдруг освобожденный, хлоп210
Алексей Ремизов
нулся наземь весь в холодном поту и уж раскорякой едва вошел на крыльцо.
До поздней ночи сидели на балконе.
Вечер был прекрасный, гостья необыкновенно оживленна — она была так рада, что ее
неразлучный сверток с нею! — и оживление ее сводило с ума хозяина.
Он почему-то все принимал к себе и так уверился, что когда в доме все затихло,
он тихонько прокрался в комнату к Палагее Петровне.
Лунная ночь была, лунный свет кружил голову и застил глаза, — генерал,
пробираясь по комнате, задел за стул.
— Ну! — пробурчал он с досадой. И пропал, как Тишка.
Сверток упал на пол, развернулся, и что-то впилось в генерала.
Бедняга, ничего не понимая, со страха стал на колени, а оно не отпускает. Лег на
ковер — не легче. Или это ему снится? Потрогал сзади: нет, живое. И нет
избавления.
Теряя всякое терпение, шмыгнул на балкон, с балкона в сад.
— Ну! ну! — кряхтел он, ничего не соображая. И, обессилев, растянулся ничком на
дорожке.
А наутро нашли в саду генерала: скончался! — а это — глазам не верят, — это, как
перо, торчит сзади.
Диву давались, пробовали тащить, да оно, как загнутый гвоздь, ни клещами, ничем
не возьмешь. Да так и похоронили.
И много было слез,
но больше всех
убивалась
Палагея
Петров1912
г. на.
СУЛТАНСКИЙ ФИНИК
В одном шумном сирийском городке жил бедный купец Али-Гассан. Торговлю получил
он по наследству от отца, но душа его вовсе не лежала к прилавку, и его можно
было провести как угодно и вымаЗаветные
сказы
нить что хочешь. И все его дело шло так, что не только не приносило прибыли, а
часто просто в убыток.
Али-Гассан сидел в своей лавке, занятый одной своей мечтою.
Странная это была мечта! Ему непременно хотелось жениться, но так, чтобы жен у
него было столько, сколько дней в году, и даже больше, и он только этим бы и
занимался.
Торговал он финиками.
Финики всевозможных сортов разложены были в цветных коробках, да и так лежали на
лотке, и другой бы на его месте, ну как его отец, нашел бы чем заняться,
распоряжаясь таким живым янтарем, а ему, что финики, что ломанное железо,
торговля его соседа.
Озорники, подсмеиваясь над ним, говаривали, что его собственный турецкий финик
для него дороже всех фиников земных и небесных.
И были правы: все ведь мысли его были собраны на одном этом.
И если в лавке, где его отвлекали покупатели, он ухитрялся, занятый собой,
просто не отзываться на отклик, вы представляете его у себя в комнатенке
вечерами, где он оставался сам-друг до утра.
Он усаживался в уголок, курил и весь отдавался своей мечте, и случись пожар, он
не заметил бы, да так и сгорел бы: в его мечте было самое острейшее желание,
полыхавшее пуще всякого пожара.
И однажды, заперев свою лавку, сидел он так с своей мечтою, весь окутанный
дымом, и вдруг, точно от удара, он сразу очнулся и увидел, как из дыма выступило
крылатое лицо Гения и крылья, вьюнее дыма, вьюнились от стены к стене.
— Али-Гассан, — сказал Гений, — проси что хочешь: первые твои три желания будут
исполнены.
Али-Гассан не заставил себя ждать.
— Хочу быть, — сказал он и по застенчивости показал знаком, —... турецкого
султана.
— Хорошо, — ответил Гений, — еще что?
— И чтобы никогда не опускаться.
— Ладно.
— А больше мне пока ничего не надо.
И не успел Али-Гассан затянуться, как желание его осуществилось.
Алексей Ремизов
Султан Фируз, славившийся в молодости своей любовной неутомимостью, с возрастом,
когда обыкновенному человеку еще только наступала самая пора, должен был
лишиться прекраснейшего из удовольствий. Желания у него еще бывали по
воспоминаниям, но на большее он ни на что не годился.
Все, что можно было сделать, все было сделано искуснейшими сирийскими врачами, и
султан, потеряв всякую надежду, понемногу свыкался с мыслью о своей негодности.
В тот вечер было назначено заседание Совета.
Султан, по обыкновению, бесстрастно решал дела и вдруг почувствовал такую
полноту и крепость, от которой занимался дух, горели глаза и на побледневшем
лице, как роза, .расцветала улыбка.
Не веря себе, султан прервал заседание и поспешно вышел.
К великому удивлению приближенных, он направился прямо в гарем, изнывавший и
отчаявшийся увидеть бодрым своего государя. Скрывая улыбку, всякий глазами
показывал и сожаление и насмешку, а один из евнухов бросился скорей за ложкой,
чтобы в нужную минуту прийти на помощь: без ложки не обходилось, когда султан по
воспоминаниям искал невозвратимых наслаждений.
Выбор пал на прекраснейшую из жен, юную смуглянку Нуруннигару. И со всей былой
страстью султан ее обнял и уж не мог сдержать сердца, которое рвалось из груди,
как в первую любовь.
И почувствовал Али-Гассан, как ударился он точно бы в мешок мягкий и что-то
горячее обдало его и всего стеснило, дышать нечем, и до того неудобно, сжимает,
вот оболдеет — и вспомнил он о последнем, третьем желании своем, которое не мог
сказать Гению, и, собрав последние силы, уж захлебываясь, прошептал, как
утопающий хватаясь за соломинку:
— О великий и всемогущий Гений, хочу быть Али-Гассаном!
И сию же минуту очутился в своей комнатенке.
Тос "вля с каждым днем шла в гору, и в короткий срок сделался Али Га'сТан
к^пцо^богатым, но и богатый не обзавелся домом, а
_-. л ."• л ш^4 V 1Я ПЯНТъ —
1909г.
жил одиноко, как и раньше, без жены — без жен, о которых мечтал когда-то с такой
огненной волшебной страстью.
И что такое сталось, не узнать Али-Гассана: какая у него лавка, какие сладкие
свежие финики, какой богатый выбор, и сам какой приманщик — не хочешь, купишь.
Алексей Ремизов
из книги
ВСТРЕЧИ. ПЕТЕРБУРГСКИЙ БУЕРАК
День выдался особенный, только в Петербурге такое бывает. После вчерашнего
дождя, тумана, когда не виишь перед носом и по улицам идут наугад безликие тени,
сегодня с утра подул ветер, и вдруг все переменилось. Солнце. И Невский —
единственный — выполощен-ный, вычищен, блестит.
Я шел по каким-то бедовым делам, наслаждаясь, вбирая в себя этот блеск. Невский
под солнцем после дождя! — ковровые бесшумные торцы от Адмиралтейства до
Александро-Невской Лавры — прост" лнство куда от Триумфальной Арки до Конкорд.
Легким шариком катился мне навстречу, я издалека узнаю: Сомов. Он спешит на
сеанс
, не помню, чей это портрет он рисовал: Вячеслава Иванова или Блока? Мы
стояли под солнцем, блестя, как Елисеевские гастрономические стены, бутылки,
фрукты и розовая ветчина.
Непременно в пятницу жду. — Прощаясь, Сомов сделал сердечком губы и мягко, но
внятно, у него баритон: — Буду показывать статуэтку
, — сказал он, — большой
секрет, один Валечка знает, я ему сказал, а для других это будет сюрприз
.
Статуэтка была сделана по воле Императрицы Екатерины
для назидания
обмельчавшему потомству
. Статуэтка хранилась в Эрмитаже. Для публичного
обозрения недоступна. Об этой исторической редкости стало известно от А. И.
Сомова, директора ЭрмиВстречи.
Петербургский буерак
тажа. К. А. Сомов упросил отца взять на дом, — хоть на один вечер, посмотреть.
А. И. Сомов долго не решался: будут руками трогать, не повредили б — и вот
наконец согласился: статуэтка
торжественно
(так выговаривалось у К. А. Сосома)
перенесена была из Эрмитажа на Екатерингофский проспект.
Обыкновенно принято опаздывать.
Скажут: в девять, а придешь в десять. Бывали случаи, являлись и в полчаса
десятого — но таких наперечет: или какой
заблаговременный
, или Лев Шестов.
К Сомову собрались вовремя. Все было очень чинно и
благопристойно
, ни о какой
статуэтке не было речи, говорили о выставке.
Хозяйкой была сестра К. А. Сомова: она разливала чай. На столе было чего только
можно из сластей и пирожных.
А. Н. Бенуа и Анна Карловна, Добужинские, Е. Е. Лансере, С. П. Яремич, А. Н.
Шервашидзе, Кузмин и Бакст. Ни Рославлева, ни Котылева. В. Д. Розанова сидела
как на тычке: она чувствовала что-то — где-то, как-то ее непременно обманут.
Вас. В. Розанов не мог усидеть на месте. Ему не терпелось. Со стаканом он
переходил с места на место:
Когда же куклу будут показывать?
— ловил он К. А.
Сомова. По Розанову и можно было догадаться, что предстоит что-то
необыкновенное. Наконец явился С. П. Дягилев.
Под каким-то предлогом стали выходить в другую комнату, и за самоваром остались
одни дамы. Не помню, кто-то был им пожертвован для развлечения, кажется, М. В.
Добужинский и
А. П. Нурок.
А там — тесно — а над ларцем хозяйничали: сам хозяин и В. Ф. Нувель. Розанов,
ничего не видя и не слыша, весь — в ларец. Розанов пропихнулся, ближе и не
вообразишь.
И когда раскрыли ларец и обнаружилось розовое, как миндальные цветки,
трудно
вынимающееся
и потянуло чем-то сладким, вощаным, Розанов полез руками. И тут
случилось то, чего так боялся Андрей Иванович: пальцы ли Розанова, дыхание ли
любопытных, а скувырнули-таки
родинку
. И когда дошла до меня очередь
приложиться
, как я ни вглядывался, никакой родинки не заметил.
На коленях ползали возле стола перед ларцом, не от усердия, а в поисках этой
таинственной родинки. И что-то было найдено и крапинкой присажено.
В те годы я изучал апокрифы и у меня было целое собрание сказаний
о
происхождении табака
. Особенно одно поразило меня —
слово святогорца
— табак
выводился от такого вот потемкинского.
А что, если написать мне такую вот отреченную повесть, а Самову иллюстрировать
по наглядной натуре
.
Вот было б дело, — сказал Вас. Вас. Розанов, — напиши!
К. А. Сомов согласен,
он, как образец, возьмет потемкинское. И тут уж для безобразия, вспомнив о
Котылеве, я сказал:
Вот вы восхищаетесь этим, — я показал на ларец, который
надо было закрыть и завернуть в дорогую шелковую пелену: воздух
, как частицу
мощей, — но ведь это мертвое, бездыханное
, а я знаю живое и совсем не
неприкосновенное, и в ту же меру...
— Кто? Где?
— Да Потемкин.
— У какого Потемкина?
— Студент Потемкин, пишет стихи:
папироска моя не курится...
И уж за столом никто ничего не заметил, как будто ничего и не было, только Вас.
Вас. Розанов с застывшим недоумением загадочно пальцами раскладывал на скатерти
какую-то меру, бормоча, считал вершки, продолжая чай и разговор о выставке, как
бы мимоходом расспрашивал и о студенте Потемкине.
В. Ф. Нувелю я указал прямой путь познакомиться с Потемкиным:
Обратитесь к А. И. Котылеву, он живет у Котылева, долговязый
.
И должен сказать, слова мои о живом Потемкине —
у всех на глазах ходит по
Петербургу
— были отравой. Помню, Розанов — первый:
Покажи мне Потемкина!
А
Нувель, никого не спрашивая, прямо обратился к Котылеву. У Котылева познакомился
с Потемкиным, залучил к Сомову познакомиться. Все очень просто вышло и
занимательно.
Встречи. Петербургский буерак
Пструшу, так рассказывал Кузмин, он присутствовал на этом веселом свидании,
пичкали пирожками и играли с его живым потемкинским — три часа
.
С этого вечера Потемкин пошел в ход.
Я встретил Потемкина на Невском и сразу заметил перемену: подпудрен, и несло тем
сладким запахом, как из потемкинского ларца. Теперь я понял, что духи, ими
душился М. А. Кузмин, роза —
розовое масло
.
Тут Потемкин мне рассказал о затее Бакста: нарисовать группу молодых
петербургских поэтов.
— Кто же попадет в эту группу?
— Блок, Гумилев, Кузмин, Городецкий и я. — Потемкин широко улыбнулся: видно
было, как ему это приятно —
и я
.
А от Котылева я узнал, что
Петруша пошел в ход
, его стихи будут изданы,
обложку обещал нарисовать Сомов и всем он нравится, а В. Ф. Нувель возится с
ним, как нянька, да и Петрушу узнать нельзя, стал аккуратный.
И вот, — Котылев показал на сверток, — купил ему зубного порошку
.
Розанов все еще продолжал мимоходом:
Покажи мне Потемкина?
А чего было показывать, когда Потемкин был у всех на виду и не дылда студент, а
поэт
. На каком-то литературном вечере я показал на Пяста:
— Вот он ваш Потемкин!
Розанов было оживился, но, поздоровавшись с
Потемкиным
— Пястом, отошел
недовольный.
ч — Ты меня все обманываешь: какой же это Потемкин: руки мокрые!
(Пяст бывал у Розанова всякое воскресенье, и каждый раз Розанов с ним
знакомился:
Розйнов
. Пясту это было очень неприятно, — но что поделаешь, если
человек не хочет замечать, и ведь не нарочно!)
А недолго продолжалось увлечение Петрушей, так его теперь все звали: игра
надоела, и к Рождеству Потемкина больше не беспокоили.
Алексей Ремизов
Но это ничего не значит, основа положена, стихи вышли, и вхож ко всем
старейшинам
, и сам
епископ
(С. П. Дягилев) руку подает.
—Я говорил Петруше, — объяснял Котылев, — стесняться нечего: ну, поиграютпоиграют
и бросят. Так оно и вышло, я этих господ знаю, а ему какая убыль —
слава Богу, на всех хватит!
Пристроив Петрушу, Котылев занялся
семейными
делами и
благотворительностью
.
Он
женил
своего старшего сына: он сам облюбовал какую-то знакомую своей
безропотной Марьи, подверг ее насильственному
строжайшему испытанию
и передал
сыну.
Теперь я спокоен, — говорил Котылев, — по крайней мере, все чисто, а то живо
нарвется на какую-нибудь блядь...
А
благотворительность
заключалась — в Гумилеве: Котылев решил тоже его женить,
что было не так просто, Гумилев артачился, но в конце концов Котылев уломал, и
свадьба совершилась на квартире Котылева за перегородкой.
Я продолжал начатую в памятный вечер повесть о табаке. Главным источником для
меня были
Розыскания
академика А. Н. Ве-селовского. Я пользовался всеми его
указаниями и изучил всю литературу о
происхождении табака
. Вышла
Гоносиева
повесть
: раассказывает святогорец-монах. Самой формой я обязан и
живой жизни
— мои встречи с монахами
блудоборцами
, — и прославленной Аполлоном Григорьевым
книге
глубокочтимого
инока Парфения: о святой горе Афонской (1856).
На святках я читал мою повесть
старейшинам
(Бакст, Сомов, А. Н. Бенуа). Сомов
готов сделать иллюстрации, но издать книжку? — цензура не пропустит, и кто
возьмется издать такую книжку?
Копытчик
, С. К. Маковский, и с ним
кавалергарды
С. И. Трой-ницкий, А. А.
Трубников, М. П. Бурнашов и пятый Н. Н. Врангель основали издательство
Сириус
и типографию.
Первая книга издательства
Сириус
— мой
Пруд
(СПб., 1908).
Судьба моих благодетелей: Копытчик и бабовидный в ажурных чулках А. А. Трубников
— Париж. Тройницкий, бородатый, осталВстречи
Петербургский буерак
ся в России, был главным в Эрмитаже, его отставили. Жив ли, не знаю. Врангель
был ближайшим к
Старым годам
, помер в Петербурге. М. Н. Бурнашов, после
Правоведения учился в Археологическом институте, учился с Серафимой Павловной,
не мог кончить, опаздывал на экзамен — это родовое Бурнашовых, его отец трижды
опаздывал в церковь на свою свадьбу; Бурнашов эмигрировал, жил в Риге, сделался
священником и помер до войны. Он был кроткий и тихий. Гонорар за
Пруд
, кажется
200 рублей, он носил в кармане несколько лет и все забывал отдать.
На вечере у Копытчика я читал
Пляс Иродиады
из моего
Лимонаря
. Художник
Дмитриев показывал свои иллюстрации к
Пруду
— у него был целый альбом, штук
двести. (Куда все это девалось и какая судьба Дмитриева, не знаю).
В этот вечер был разговор о издании моей повести о
Табаке
. На прощанье
Копытчик дал мне великолепный букет цветов — цветы постоялые, но еще держатся, и
я долго хранил их.
Разговор о издании продолжался у Тройницкого.
Я бывал на Сергиевской 5, в доме сенатора Тройницкого. Сенатора я никйгда не
видел, я проходил на половину сына. Его приемная — антикварная лавка: чего-чего
только не было. Но хозяин гордился своими изданиями (Сириус) — были книжки,
изданные в единственном экземпляре!
Мой
Табак
решено было издать в количестве 25-ти именных экземпляров, без
обозначения типографии, а только имя издателя:
Повесть сию написал на святках 1906 года
А. Ремизов, рисунки делал К. Сомов,
напечатал двадцать пять именных
экземпляров С. Н. Тройницкий
И бояться Тройницкому нечего. Все экземпляры он передаст в
собственные руки
и
ни одного в продажу.
Так оно и было.
Тройницкий сам разнес
Табак
, именные, и успокоился.
Но не так оно было, какой там шито-крыто, слава о моем
Табаке
, как когда-то о
его прообразе — Потемкинском, разнеслась по всему Петербургу: кто не видал
Потемкинского в ларце, любопытно было взглянуть на Сомовскую
копию
.
Тройницкого осаждали просьбами — достать
Табак
, но всем один был ответ:
двадцать пять именных не для продажи. Для прочтения он давал свой именной
экземпляр, все были очень довольны и подбивали Тройницкого повторить издание.
Но не так посмотрел сенатор Тройницкий. До него дошел слух: кто-то из высоких
особ видел, а скорее слышал, что в Петербурге появилась книга, издателем которой
значится его имя, Тройницкий, а книга такая — по двум статьям:
за кощунство и
порнографию
.
А сенатор ничего не знает, только догадывается, очень взволнован, вызвал сына
для объяснения. И прежде всего потребовал книжку. И убедился, что издана
Тройницким, а ведь он тоже Тройницкий! А когда прочитал книжку, вынес свое
сенаторское решение:
Все двадцать пять экземпляров отобрать и сжечь
.
Уж ему и то, и се — и
ограниченное
, и
именное
, уперся старик:
Собери и
жги!
До слез пронял, и досадно.
Много стоило трудов убедить сенатора в бесполезности сжигать. В конце концов
сенатор согласился, но под условием: Тройницкий должен всех обойти
именных
и
собственноручно бритвой выскоблить на последней странице
Тройницкого
.
С. Н. Тройницкий исполнил сенаторский указ, но ходить с бритвой постеснялся, он
был уверен, что каждый из нас исполнит его просьбу и имя Тройницкого испарится.
Все мы, конечно, обещали. В моем экземпляре, хранится у Г. В.Чижова, стертое имя
Тройницкого восстановлено чернилами.
В это время я трудился над перепиской моей повести: на больших листах полуустав
с красными и голубыми заглавными буквами; к моим листам вложены листы с
оригиналами рисунков Сомова. А все вместе в папке.
Дороже всего стоила папка. Сомов получил 900 рублей (по 300 рублей рисунок), а
мне за мою писчую работу 50 рублей. Этот единственный рукописный экземпляр
сделан был по заказу Николая Павловича Рябушинского. И отвезен к нему в Москву в
редакцию
Золотое руно
.
В Москве ахали и удивлялись. А перед отсылкой-в Москву мой текст был
сфотографирован В. Н. Ивойловым (Княжнин), он достал
фотографический аппарат и увековечил. Негативы взял к себе !- П. Е. Щеголев,
обещал сделать оттиски, да так и не собрался, и памяти у меня никакой не
осталось.
Как-то в Париже, в канун
ликвидации троцкистов
и Тухачевского, я встретил А.
Я. Аросева. Я шел из МК.Р от РаиШап'а, нацеливался переходить Вд. 81. Сеппат —
для меня всегда очень трудное, и вдруг меня кто-то взял за руку, сразу я и не
узнал. А это был
Аросев.
Вот вы меня забыли, — сказал он, — а вас забыла Россия, но я
не забывал никогда!
С Аросевым я познакомился в Берлине, он издал свои рассказы и пришел к нам с
книгой. Потом в Париже, советник посольства, редко, но все-таки заходил на АУ.
Мотай, всегда приносил новые книги из России. А потом его сделали послом в
Праге, и эта встреча в Париже да еще на опасном переходе была неожиданная. Он
только что из Москвы, возвращается в Прагу, а в Париже на несколько
дней.
— Перед моим отъездом из Москвы, — сказал Аросев, — мне
показал Лядов...
— Какой Лядов, родственник? (Я подумал, сын Анатолия Константиновича.)
— Нет, ему не Лядов, нашли при обыске, ну, знаете, все так и
ахнули: ваша рукопись.
...Закладка в соц.сетях
