Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 2.
...рчества также не могут быть описаны в терминах
утилитаризма. Подобные возражения раздавались в адрес
Гельвеция уже в его время, причем не только от врагов, но и от
друзей. Так, Дидро спрашивал, какую выгоду преследовал сам
Гельвеций, создавая в 1758 г. книгу "06 уме" (где впервые была
изложена концепция утилитаризма): ведь она сразу же была осуждена
на сожжение, а автору пришлось трижды от нее отречься, да
и после этого он боялся, что его заставят (как Ламетри) эмигрировать
из Франции. А ведь Гельвеций все это должен был предвидеть
заранее, и тем не менее он сделал то, что сделал. Более того, сразу
же после пережитой трагедии Гельвеций начал писать новую книгу,
развивая идеи первой. В связи с этим Дидро замечает, что нельзя
сводить все лишь к физическим удовольствиям и материальной
выгоде и что лично он часто готов предпочесть жесточайший приступ
подагры малейшему презрению к самому себе.
И все же нельзя не признать, что по крайней мере в одном
вопросе Гельвеций был прав - личный интерес, причем материальный
интерес, утверждает себя в сфере материального производства,
в сфере экономики. Здравый смысл заставляет признавать здесь
интерес каждого его участника, а недостаток здравого смысла,
требование отказаться от себя и пожертвовать собой якобы ради
интересов целого влечет за собой усиление тоталитаристских устремлений
государства, а также хаос в экономике. Обоснование
здравого смысла в этой сфере оборачивается защитой интересов индивида
как собственника, и это как раз то, что ставилось и до сих
пор ставится в вину Гельвецию. А между тем, новый способ хозяйствования
зиждется именно на таком независимом, руководствующемся
собственным здравым смыслом и отвечающем за свои
решения субъекте - субъекте собственности и права.
За прошедшие десятилетия мы так привыкли отрицать частную
собственность, так привыкли оправдывать свои действия бескорыстием
и энтузиазмом, что почти утратили здравый смысл. Тем не
менее частная собственность и частный интерес - необходимые
атрибуты промышленной цивилизации, содержание которой не исчерпывается
одними лишь классовыми взаимодействиями. Конечно,
не стоит идеализировать рыночные отношения, характеризующие
эту цивилизацию^. Но тот же рынок, расширяя границы спроса и
предложения, способствуя увеличению общественного богатства,
реально создает почву для духовного развития членов общества,
для освобождения индивида из тисков несвободы. В связи с этим
следует заметить, что давно назрела задача переосмысления тех
понятий, которые прежде оценивались лишь как негативные. Так,
необходимо понять частную собственность не только как собственность
эксплуататора, но и как собственность частного лица, свободно
распоряжающегося ею, свободно решающего, как ему поступить,
и опирающегося на свои собственные здравые суждения.
Нельзя не учитывать при этом, что сложные взаимоотношения между
собственниками средств производства и собственниками своей
рабочей силы в настоящее время существенно трансформируются
благодаря тому, что увеличение прибавочной стоимости все в большей
степени происходит не за счет присвоения доли чужого труда,
а за счет повышения производительности труда, развития компьютерных
средств, технических изобретений, открытий и т. п. Важное
влияние оказывает здесь и усиление демократических тенденций.
Проблема частной собственности требует сегодня специального
исследования; здесь мы можем лишь еще раз подчеркнуть, что,
отстаивая частный интерес, Гельвеций защищал индивида как собственника,
как равноправного участника промышленного производства
и члена общественного договора, родившегося и выросшего на
почве демократических преобразований. Вопрос о соотношении индивидуальных
и общественных интересов выводит нас к вопросу о
разумном эгоизме и общественном договоре.
КОНЦЕПЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА
Создание новых социальных моделей ориентировано во французском
Просвещении на общественный договор, принципы которого
разработал прежде всего Ж.-Ж. Руссо. Уже говорилось о том,
что теории общественного договора начинают складываться с
XVII в. Следующий, XVIII в. пропускает их сквозь призму концепции
гражданского общества. Вспомним: исходным пунктом построения
социальных программ для всех просветителей был человек
в качестве природного существа, т. е. изолированный, атомизированный
индивид. Большинство просветителей полагало, что на
первоначальной стадии, в так называемом естественном состоянии,
люди жили вне социума и обладали вследствие этого неограниченными
правами и абсолютной свободой. Очень скоро, однако, они
поняли, что такая свобода им не нужна и что гораздо выгоднее
добровольно ограничить свои непомерные притязания, чем вступить
в "войну всех против всех" (как выражался Т. Гоббс). Так
доводы разумного эгоизма подталкивают людей к заключению общественного
договора, когда они переходят на стадию общественного
или, выражаясь языком Руссо, гражданского состояния. Эта
модель, которую в основном принимают все просветители, нашла
свое наиболее адекватное выражение в сочинении Ж. -Ж. Руссо
"Об общественном договоре" (1762). Его идеи оказали огромное
воздействие на революционеров, прежде всего якобинцев, а многие
250
его положения обрели реальность как раз в ходе революции. Речь
идет, в частности, о праве народа на расторжение несправедливого договора
и ниспровержение монархии, о неотчуждаемости народного
суверенитета, о правах и обязанностях депутатов, о необходимости
культа Верховного существа и наконец о правомерности введения
кратковременного диктаторского правления.
Для характеристики прав и обязанностей граждан Руссо находит
здесь четкие и выразительные определения, многие из которых
в несколько измененном виде войдут в "Декларацию прав
человека и гражданина" 1789 г. и даже позже во "Всеобщую
декларацию прав человека" 1948 г. История подтвердила прозорливость
Руссо в деле разработки демократической программы
гражданского общества.
Рассматривая процесс возникновения общественного, или гражданского,
состояния Руссо уделяет особое внимание тому обстоятельству,
что, как он думает, первоначальный договор оказался неистинным,
потому что богачи силой и хитростью захватили власть
и связанные с нею преимущества. Потребность эпохи заключается в
том, чтобы разорвать прежний и заключить новый, теперь уже
справедливый договор. В качестве одного из средств его достижения
Руссо допускает революцию и даже, в тех исключительных
случаях, когда отечеству грозит опасность, диктатуру. Именно
к этим положениям апеллировали якобинцы. Но главное внимание
у Руссо уделяется все же законам построения гражданского
общества, в связи с чем разрабатываются принципы народного
суверенитета, общей воли и т. д.
Руссо подчеркивает, что по своему содержанию истинный общественный
договор всегда является республиканским по характеру
(как выражение общей воли), несмотря на то, что по форме
правление может быть различным: либо аристократическим, либо
олигархическим, либо демократическим. Для небольших государств
более приемлема демократия, для больших - аристократия,
но наилучшее - это смешанное правление. Самым существенным
при заключении общественного договора, согласно Руссо, оказывается
то, что устанавливается суверенитет народа, который неделим
и неотчуждаем. За этими характеристиками скрывается убеждение
Руссо в том, что власть должна принадлежать одному только
народу, что она не может отчуждаться от него, т. е. что
принимать или отвергать законы может один лишь народ. Так выражается
общая воля. Здесь Руссо вводит в свою теорию имеющее
для него огромное значение различение между "общей волей" и
"волей всех".
Дело в том, что каждый член общества может (и имеет на это
полное право) преследовать свои частные интересы и выступать
как частное лицо. В этом случае интересы всех членов общества
различны (иногда даже противоположны), и "воля всех" представляет
собой некую среднеарифметическую их сумму. В 'общей
воле" выражается единство интересов всех участников
общественного договора, которые в данном случае выступают
как граждане; речь теперь идет о политической, общественной, а не
частной жизни. "Часто существует немалое различие между волею
всех и общей волею, - пишет Руссо. - Это вторая блюдет только
общие интересы, первая - интересы частные"^. И если противоположность
частных интересов сделала необходимым установление
общества, то именно согласие интересов делает возможным его
дальнейшее существование. "Волю делает общею не столько число
голосов, сколько общий интерес"^. "Я утверждаю, следовательно,
- продолжает Руссо, - что суверенитет, который есть только
осуществление общей воли, не может никогда отчуждаться и что
суверен, который есть не что иное, как коллективное существо, может
быть представляем только самим собою. Передаваться может
власть, но никак не воля"27.
Народный суверенитет - сложное и достаточно расчлененное
понятие; Руссо имеет в виду прежде всего акты принятия законов
народом. Здесь возникают две трудности, решить которые до конца
Руссо не удается. Первая связана с реальным проведением плебисцита,
необходимого для принятия законов. И Руссо, не жалея сил,
совершая многочисленные исторические экскурсы, доказывает, что,
как некогда в Риме, весь народ вполне может реально собираться
на форумы с целью осуществления законодательной деятельности.
Для государств с большим числом граждан это было бы, конечно,
делом чрезвычайно сложным, но Руссо (в эпоху, когда не было ни
телевидения, ни массовой печати, ни современной системы референдумов)
был уверен в том, что "собрать народ в одно собранье
возможно". Конечно, это легче сделать в небольших государствах.
Другая трудность возникает в связи с тем, что законы предлагает
народу не он сам (хотя только народ их принимает или отвергает),
а законодатель, фигура которого близка фигуре просвещенного
монарха и, более того, имеет почти божественную природу. Ведь
законодатель должен знать все человеческие страсти -ив то же
время быть свободным от них; он должен обладать почти неограниченной
властью - и не должен желать воспользоваться ею. В этом
пункте ясно видна не только демократическая, но и элитарная направленность
взглядов Руссо.
Правда, Руссо вновь и вновь подчеркивает, что только народ,
повинующийся законам, может быть их творцом, что лишь тому,
кто вступает в ассоциацию, положено определять условия общежития.
Причем соглашение между членами общества - это не соглашение
высшего с низшим, но соглашение Целого с каждым из его
членов, "соглашение законное, ибо оно имеет основою Общественный
договор; справедливое, ибо оно общее для всех; полезное, так
как оно не может иметь иной цели, кроме общего блага"28.
В этом месте Руссо возвращается к исходной точке своей социологической
концепции - к общественному договору, рассмотренному,
однако, под новым углом зрения, а именно, как гражданское
общество, или гражданское состояние.' Руссо ясно увидал факт
несовпадения государства и гражданского общества. Государство
выступает как органы управления, властные структуры; гражданское
состояние - всего только структура общественного договора, но
это "всего только" имеет решающее значение для построения демократического
общества. Дело в том, что власть всегда принадлежит
какой-либо правящей социальной группировке или правящей
партии, выражающей интересы одного определенного слоя, но
выступающей от лица всего народа, всего общества. И в качестве
таковой она стремится подчинить себе индивида. Если "левиафанские"
устремления государства не будут ограничены, государство
станет тоталитарным, и, следовательно, индивид будет им поглощен.
Единственное средство против этого - создание гражданского
общества, основанного на договоре между всеми его членами.
Очень важно уяснить, что общественный договор есть не что
иное, как согласие всех его участников соблюдать некоторые общие
правила: преследуя собственные интересы, каждый должен считаться
с интересами других, следовательно, требуется ограничить
собственную свободу ради свободы остальных; надо признать, что
частная собственность - необходимое условие общежития, а права
личности священны и неотчуждаемы и т. д. В основе всех этих убеждений
лежит понятие суверенной личности, - все они должны
стать реалиями повседневной жизни, воспроизводящимися в каждый
момент существования гражданского общества, а вовсе не
ушедшими в историческое прошлое исходными условиями первоначального
договора. "В гражданском обществе исходное право (и -
смысл всех остальных прав - свободы слова, собраний, митингов,
передвижения...) - это право суверенного индивида - в общественном
договоре с другими, столь же суверенными индивидами -
формировать, образовывать... общество, экономику, государство.
Извечно и демократично только то современное общество, которое
сохраняет в своих корнях демократическое право своих граждан
заново, исходно, изначально порождать и договорно закреплять
свои собственные правовые структуры. Только тогда оказывается
ненужным путь революции. Договор, а не свержение; делегирование
(добровольное) своих прав, но не получение их в дар, - вот
корни правового государства, постоянно сохраняемые и оживляемые
в гражданском обществе"^.
Отсюда становится понятным, что реального индивида и реальные
отношения индивидов сохраняет лишь общественный договор.
В нашей стране "социально-экономические формы общения, не
закрепленные в "связках" гражданского общества (индивид -
коллектив - государство), теряли и свой реальный экономический
характер, могли функционировать только по партийно-приказной
вертикали, т. е. не могли функционировать вообще"зо. Концепция
общественного договора в течение долгого времени подвергалась
критике за то, что она якобы извращала историческую реальность,
поскольку не было в истории такого состояния, когда жившие изолированно
друг от друга индивиды вдруг решили бы объединиться.
И все же такая ситуация была. Она знаменовала собой возникновение
промышленной цивилизации и демократического общества, ибо
чем иным, как не Договорами стали Декларации прав человека или
Конституции демократических государств?
Представление об атомизированном индивиде во французском
Просвещении стало как бы предпосылкой формирования концепции
общественного договора: ведь для того, чтобы у людей
возникло желание объединиться и чтобы они могли осуществить
это без принуждения, т. е. совершенно свободно, они должны быть
независимыми - а в понимании просветителей это означало быть
изолированными (свободными) друг от друга. За атомизированностью
индивида фактически скрывается его суверенность,
его способность принимать собственное и ответственное
решение. Отделяя индивида от общества, противопоставляя его
государству, французские просветители апеллировали к природе -
и как раз потому, что в их глазах именно природность как нечто
не совпадающее с социальностью оказывалась тождественной индивидуальности.
Подобная интерпретация покоится не на культурном, а
на натуралистическом фундаменте, и все же в признании
за каждым индивидом прав автономной личности - огромная
заслуга французских просветителей перед историей;
для них индивид и социум - два равным образом неустранимых
полюса жизни человека. Трудно переоценить значение этих
идей, оставленных нам в наследство просветителями и в первую
очередь Руссо. Наша страна, в частности, и до сих пор не решила
для себя проблему построения гражданского общества. До настоящего
времени ведутся дебаты по поводу авторитарной или демократической
власти. И философское осмысление прошлого в данном
случае - предпосылка решения многих сегодняшних проблем.
Что касается частной собственности, то по отношению к ней
Руссо занял своеобразную позицию: в своем втором трактате "Рассуждение
о происхождении и основаниях неравенства между людьми"
(1755) он объявил частную собственность причиной
всех социальных бед и несчастий. Широко известны его слова:
"От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов
уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав
ров, крикнул бы себе подобным: "Остерегитесь слушать этого обманщика;
вы погибли, если забудете, что плоды земли для всех, а
сама она - ничья! ""31. И однако в том же 1755 г. в статье "О политической
экономии", написанной для Энциклопедии, Руссо
утверждает прямо противоположное: "Несомненно, что право собственности
- это самое священное из прав граждан и даже более
важное в некоторых отношениях, чем свобода"^. Более того,
"собственность - это истинное основание гражданского общества и
истинная наука в обязательствах граждан, ибо если бы имущество
не было залогом за людей, то не было бы ничего легче, как уклониться
от своих обязанностей и насмеяться над законом"^.
Речь идет вовсе не о том, что Руссо изменил точку зрения,
просто он понял: так же, как нельзя вернуться к естественному
состоянию, несмотря на то что оно - "золотой век" человечества,
на новом этапе человеческой истории невозможно отказаться
от права частной собственности, несмотря на то
что она была источником многих бед. Теперь же она стала
стержнем гражданского общества, и только на ее основе возможно
построить экономические и правовые отношения между людьми.
В этой связи нельзя не признать, что Руссо глубоко осмыслил
реальные основания цивилизованного состояния. Его стремление
доказать, что идеальное общество должно быть ориентировано
на мелкую частную собственность, также вписывается в контекст
демократических преобразований, хотя многие исследователи
трактуют эти взгляды как консервативный утопизм. Подобные элементы
в воззрениях Руссо, конечно, имеются (таковы, например,
картины патриархального хозяйства Кларанса, нарисованные в
"Новой Элоизе"), но в данном случае речь идет о равных экономических
предпосылках деятельности всех граждан.
Только при условии исходного равенства материальных
(шире - социальных) возможностей каждый человек может показать,
на что способен он лично, т. е. доказать, что его жизнь зависит
не столько от внешних обстоятельств (они для всех должны
быть одинаковы), сколько от его собственного умения, трудолюбия,
аккуратности, инициативы. Руссо защищает здесь права
каждого независимого собственника, и такая позиция
наиболее адекватна направлению развития промышленной
цивилизации и потому наиболее демократична. И Гольбах, и
Гельвеций, и даже Дидро уступают ему в этом так же, как в решении
вопроса о наилучшей форме государственного правления.
Так, Гольбах и Гельвеций возлагали надежды на просвещенного
монарха, критикуя деспотические режимы и рассчитывая на то, что
просвещенное правление даст народам ^Ьрошие законы и хорошие
нравы. Полагая, что человек - продукт обстоятельств, просветители
думали, что, изменяя обстоятельства, прежде всего законы
государства, укрепляя просвещенность, монарх послужит своим
подданным. По словам Гольбаха, "народы будут счастливы лишь
тогда, когда философы станут королями, или когда короли будут
философами"^. В этих словах обнажается элитарная суть Просвещения,
обусловленная делением граждан на просвещенных воспитателей
и пассивных воспитанников; надежды просветителей на
просвещенность монарха объяснялись тем, что, по их мнению, весь
народ сразу просветить не удастся. Согласно Гольбаху, просвещенная
монархия объединяет лучшие черты аристократии и демократии
и способна правильно распределить общественные силы. Пороки
и добродетели народа, уверяет в свою очередь Гельвеций, всегда
неизбежное следствие его законодательства. Потому очищение
нравов следует начинать с формы законов, что зависит от
просвещенного монарха: "Философ предвидит в более или менее
отдаленном будущем тот момент, когда власть усвоит план воспитания,
начертанный мудростью"^. Пожалуй, кроме Руссо, один
Дидро, да и тот после тесного и длительного общения с Екатериной
II (придя к выводу, что эта "Северная Семирамида", несомненно,
остается деспотом), отказался от надежд на просвещенного
монарха.
В связи со сказанным имеет смысл заметить, что просвещенный
правитель имеет некоторые преимущества перед непросвещенным;
на этом основываются многие сегодняшние надежды на просвещенное
авторитарное правление. И все же предпочитать авторитаризм
не стоит: демократии нельзя научиться, изолируя массы от управления
государством. Угроза власти охлоса вполне реальна, но
такова цена демократии. Демократии не может быть "больше" или
"меньше" - либо она есть, либо ее нет, и нельзя придти к ней недемократическим
путем, в том числе через авторитарное правление.
Ведь история не один раз доказала необходимость соответствия
средств - цели; несмотря на все издержки и опасности они должны
совпадать.
Что касается вопроса о собственности, то Гольбах разделяет так
называемую трудовую теорию собственности: он считает, что человек
получает право на собственность, вкладывая свой труд. Так,
поле, которое пахарь обрабатывает, принадлежит ему, потому что
оно полито его потом. Крайности в отношениях между собственниками,
разумеется, должны быть сглажены, но в обществе не может
не существовать различий между богатыми и бедными, потому что
оно естественно и коренится в различии физических и духовных
сил людей. Поэтому задача государства состоит в поддержании
равновесия между социальными слоями.
Близок Гольбаху и Гельвеций: "Подлинной радости в доме у человека
со средним достатком больше, чем у богача, - пишет он, -
поэтому рабочий в своей мастерской, купец за своим прилавком
часто счастливее своего государя"^. Если правительство не допускает
слишком неравномерного распределения национального богатства,
и все граждане при нем живут зажиточно, это значит, оно
доставило им всем средства быть почти настолько счастливыми, насколько
они могут ими быть. Люди, не будучи одинаково богатыми
и не занимая одинакового положения в обществе, могут быть одинаково
счастливыми.
Таким образом, все просветители, несмотря на определенные
расхождения, рисовали сходные картины наилучшего общественного
устройства и наибольшего общественного благосостояния,
исходя из общественного договора, частной собственности и прав
суверенной личности. Благодаря этому в своих сочинениях они
формировали понятия, имеющие огромное значение для жизни
будущего гражданского общества.
3. ПОНИМАНИЕ ИСТОРИИ
Взгляд на историю складывался во французском Просвещении
на основе общих предпосылок просветительской философии, т. е.
веры в разум и его прогресс, ведущий, как полагали просветители,
к социальному благополучию. Наиболее развитыми и отражающими
взгляды Просвещения по этому вопросу были концепции
Ф. М. Вольтера и Кондорсе.
Одна из заслуг Вольтера состояла в том, что он исключил непосредственное
вмешательство Бога в человеческие дела. До Вольтера
в конце XVII в. большим успехом в парижских интеллектуальных
кругах пользовалось сочинение французского епископа Боссюэ
"Рассуждение о всемирной истории", где тот разделил исторические
события на первичные, в которые Бог вмешивается
непосредственно, и вторичные, где действует сам человек, хотя и
осуществляя волю Бога. Согласно же Вольтеру, люди сами делают
свою историю.
По мере продвижения от "Истории Карла XII" (1731), "Истории
Российской империи при Петре Великом" (1756-1763) и "Века
Людовика XIV" (1731) к статье "История" (1765), написанной для
"Энциклопедии", и "Опыту о нравах и духе наций" (1756), Вольтер
переходил от легкого, скорее беллетристического, жанра жизнеописания
великих личностей к более глубокому проникновению в
сущность исторического процесса. В статье "История" он начинает
определять ее как рассказ о фактах, т. е. достоверных сведениях, в
отличие от басен - ложных фактов, и представляет развитие
человечества в виде движения от бессознательного существования
к осмысленной социальной структуре, к просвещенной
цивилизации. История, согласно Вольтеру, свидетельствует,
например, о том, к каким бедствиям приводят заблуждения, невежество
и предрассудки и как важно заменить их разумными мнениями.
Историк должен представить существование человечества в
виде повествования о нравах, обычаях, науках, законах народов, а
не только как рассказ о жизни отдельных, хотя и великих людей.
Вольтер убежден в том, что изменение нравов, наук, искусств обусловлено
развитием культуры, а она в свою очередь определяется
прогрессом разума: "Люди постепенно просвещаются картиной своих
несчастий и глупости и со временем приходят к исправлению
своих понятий, люди учатся думать"^.
Этот же подход развивается в "Опыте о нравах и духе наций".
Вольтер подчеркивает здесь огромное значение вещественных доказательств
для историка, говорит о том, что "памятники доказывают
истинность фактов только тогда, когда факты сообщены нам просвещенными
современниками"^, т. е. людьми, которым можно доверять.
Поиск таких вещественных, материальных доказательств
связан с критикой религиозных истолкований человеческой истории;
вера в чудеса, вера в историю по Ветхому и Новому Заветам
абсурдна: "Здравомыслящие люди спрашивают, как это собрание
басен, которые так пошло оскорбляют разум, и богохульств, приписывающих
божеству столько мерзостей, могло быть встречено с
доверием?"^. Здравомыслящий человек верит тому, в чем он
может убедиться сам, знакомясь с вещественными доказательствами
или же слушая рассказы просвещенных, здравомыслящих
людей, которым он может доверять. Чтобы понять историю
правильно, не требуется ничего, "кроме труда, здравого смысла и
обычного ума", - говорит Вольтер^о.
Важным элементом вольтеровской трактовки истории
была критика исторического оптимизма, который, в частности,
воплотился в "Теодицее" Лейбница; ее главным вопросом стало
оправдание существующего в мире зла. Согласно лейбницевской
точке зрения, Бог создал этот мир как лучший из всех возможных
миров, поэтому в конечном счете всякое зло ведет к добру. Человек
не понимает этого, так как его ум ограничен, и он не может охватить
целостного универсума.
Сомневаясь в п
...Закладка в соц.сетях
