Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 2.
... диалог "Моралисты".
Автор полемизирует со своего рода мизантропом, перечеркивающим
все - красоту и величие природы, дела человеческие,
искусство. Спор идет тонкий, остроумный, многослойный; диспутанты
как бы меняются местами, так что скептик становится энтузиастом,
а восторженный поклонник красоты "внезапно" впадает в
скептицизм и мизантропию; веселость уступает место серьезности;
любовь к красоте и добру вдруг сменяется унынием из-за царящих
в мире зла и безобразия. Любовь, красота, добродетель, уединение,
удовольствие, дружба, самость человека, религия и вера - все эти
и многие другие сюжеты то "вступают" в диалог, то покидают его,
поворачиваясь к собеседникам разными своими сторонами, светлыми
и темными, радостными и мучительными.
Спор остается незаконченным - и это момент, принципиальный
для Шефтсбери. Как и в самой жизни, в философствовании
моралистов вновь и вновь встают тревожащие людей бесконечные
вопросы. Они касаются вещей простых и сложных, сугубо интимных
и общественно значимых. "Что такое умеренная удача, достаток и
другие степени их, о которых обычно рассуждают? Где останавливаться
мне в моем гневе и насколько я могу терпеть, чтобы он разгорелся?
И насколько далеко я могу пойти в любви? Какое место
предоставить честолюбию? Какое - всем другим желаниям и
стремлениям? Или всему дать идти своим чередом?.. Дайте нам
меру и правило! - Ну посмотрите же, разве это не философствование?
И разве каждый из нас не занимается всем этим -
добровольно или против воли, сознательно или бессознательно,
прямолинейно или опосредованно?"^.
Весьма интересно и по-своему актуально "Письмо об энтузиазме",
которое Шефтсбери адресовал своему другу и покровителю
лорду Сомерсу, одному из видных политических деятелей в стане
вигов. "Энтузиазм" - понятие, которому автор письма придает
специфическое значение. Ближе всего по смыслу к нему стояли бы
слова одержимость, фанатизм, нетерпимость, своего рода идейный
экстремизм. В прошлом, рассуждает Шефтсбери, подобные явления
тоже существовали, но они уравновешивались рассудительностью,
мягкостью, терпимостью. "Однако новый вид политики,
которая распространяет свою власть даже на иной мир и больше
думает о будущей жизни и счастье человека, нежели о настоящей,
заставила нас перепрыгнуть через рамки естественно-человеческого
и научила нас, следуя сверхъестественному милосердию, мучить и
преследовать друг друга с видом благочестия"^. В заботе о "спасении
душ" люди, исполненные всяческого энтузиазма, готовы истребить
и испепелить друг друга. Непосредственно имея в виду религиозные
споры, перерастающие в настоящие гражданские войны и
бойни разных народов (явление, сегодня еще более опасное и массовое,
чем во времена Шефтсбери), автор "Письма об энтузиазме"
фактически имеет в виду более обширную совокупность идейных
конфликтов и столкновений, обладающих громадной разрушительной
силой, иными словами, массу "расстройств духа'', которым не
видно конца.
Главное лекарство для их излечения граф Шефтсбери видит в
том, чтобы англичане и другие народы культивировали в себе
чувство юмора - вкупе со здравым смыслом. "Я убежден, что
единственный способ спасти человеческое здравомыслие и сохранить
разумность в мире - это дать свободу острому уму. Однако
никогда не будет острый ум там, где отнята свобода для
насмешек... "8. В народе необходимо воспитывать не "энтузиазм"
нетерпимости и ненависти, а окрашенное в тона мягкого и тонкого
юмора "доброе расположение духа"**, которое равно благоприятно
для религии, политики, повседневного труда и общения, для искусства
и литературы. Для духовных занятий, где грань между вдохновением
как "ощущением божественного присутствия" и энтузиазмом
как "умопомрачением и беснованием"^ особенно подвижна,
требуется истинная культура различения того и другого.
Отмежевание от "энтузиазма" тем более важно для Шефтсбери,
что на уровне философской метафизики он склоняется к
своего рода мировоззренческому оптимизму, который сродни
лейбницевскому, но, пожалуй, имеет более умеренную и мягкую
форму. Особый акцент в обосновании существования лучшего из
миров английский писатель и филососр придает эстетическому
началу: речь идет о красоте гармонического целого. Все прекрасное
в природе и в искусстве Шефтсбери возводит к "изначально прекрасному",
"источнику всякой красоты". Эта концепция напоминает
платоновское учение о прекрасном. Шефтсбери полагает, что
человек в принципе наделен чувством, "пред-понятием" красоты,
глубокими интуитивными возможностями, подражая изначальной
красоте, развить в себе масштабы, стандарты, правила, которые
касаются прежде всего прекрасного, но не только его, а и других
общих идей, например блага и добра, во многих отношениях
тождественных с прекрасным".
Другим ярким и влиятельным в свое время философствующим
писателем и, кстати, яростным оппонентом Шефтсбери был
Бернард Мандевиль (1670-1733), автор знаменитой сатирической
поэмы "Басня о пчелах"^. В концепции Шефтсбери Мандевиль не
приемлет как раз ясно выраженную попытку решить острые современные
проблемы с помощью идейно-интеллектуального возврата к
давно прошедшим временам древности, к якобы нетленным, а на
самом деле изменчивым идеям и ценностям красоты, добра. Но
ведь даже представление о духовном равновесии и чувстве юмора
во все времена и у всех народов различны и переменчивы. Нереалистичным
Мандевиль считает также и попытку "отвратить" людей
от политики и политических страстей. Человека невозможно сделать
некоторым бесстрастным и уравновешенным существом. Вот
почему нравственно-философская программа Мандевиля так отличается
от аристократической риторики графа Шефтсбери. Согласно
Мандевилю, Шефтсбери понятия не имеет о тяжести и множественности
повседневных человеческих нужд, о несовершенстве, искаженности
человеческой природы и потому склоняется к ложной
идее о "лучшем из миров".
Но в нужде, слабостях, страстях, пороках людей Мандевиль видит
не чисто негативную силу. Под их влиянием, рассуждает автор
"Басни о пчелах", создавалось человеческое общество - не такое,
каким его хотелось бы видеть благодушным эстетам и моралистам,
а пронизанное многими противоречиями, пороками, конфликтами,
но развивающееся и жизнеспособное. Маркс и Энгельс поспешили
усмотреть в "Басне о пчелах" Мандевиля чуть ли не социалистическую
тенденцию послелокковского английского материализма,
связанную, якобы, с идеей о неизбежности пороков в тогдашнем,
т. е. капиталистическом (по определению марксизма), обществе.
Между тем "Басня" Мандевиля и другие его сатирические произведения
имеют не менее широкое значение для истории, чем
блистательная литературная сатира Свифта. Порожденные своим
временем, эти сатирические изображения человеческой природы и
общественных отношений, институтов не устаревают, как не сходят
со сцены изображенные выдающимися писателями и мыслителями
глубинные противоречия и пороки, свойственные человеческой
цивилизации. Вот почему "Басня о пчелах" читается так, как будто
она написана сегодня.
Знаменитая "Басня о пчелах" Бернарда Мандевиля имела и такое
название: "Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными".
Первый раз она появилась в Лондоне летом 1705 г., когда
проходила очередная предвыборная кампания, и распространялась
в списках, "пиратским" образом. "Если бы Мандевиль... ограничился
только публикацией "Возроптавшего улья", то, возможно,
в восприятии современников, да и в нашем, он остался бы просто
остроумным памфлетистом. Но эта аллегория, эта ироническая поэма,
эта маленькая ядовитая брошюрка была только началом работы,
которая захватила Мандевиля на всю жизнь. Он вновь и вновь
переиздавал ее, сопровождая текст стихотворения комментариями,
философскими трактатами, ответами критикам. Он возвел содержащиеся
в басне мысли на уровень универсальной социальной и философской
проблематики. И, обрастая все новыми и новыми дополнениями,
его брошюра превратилась в двухтомную книгу, которой
суждено было сыграть значительную роль в развитии английской
философии и литературы XVIII в. "13.
Первое расширенное издание было опубликовано в 1714 г., а
затем, уже через год, поэма вышла в свет с предисловием и добавлением
сочинения под названием "Исследование о происхождении
моральной добродетели". В 1723 г. "Басня" появилась во втором
издании. И снова к ней были прибавлены сочинения Мандевиля -
одно было посвящено проблеме благотворительности и (сформированных
в Англии под влиянием проекта Локка) благотворительных
школ для бедных и неимущих, а второе называлось "Исследование
о природе общества". С тех пор и до смерти автора "Басня"
и связанные с нею сочинения приносили автору не только славу и
новых читателей, но все более жесткую критику, перераставшую в
судебные и религиозные преследования. Чем же произведения
Мандевиля вызывали эту реакцию - восхищение одних и ненависть
других читателей?
Причина состояла отчасти в весьма едкой сатире на общество,
которая воспринималась как критика именно тогдашних порядков,
царивших в Англии и других европейских странах, а отчасти в парадоксальной,
опровергавшей сложившиеся философские и моралистические
каноны концепции автора. Сам жанр сатирической
басни не был ко времени Мандевиля чем-то оригинальным. Необычной
оказалась главная идея, которую английский философ и
поэт весьма прозрачно зашифровал в басенную форму. В "Предисловии"
Мандевиль возражает тем, кто неправильно истолковал замысел
автора басни, "утверждая, что вся она представляет сатиру
на добродетель и нравственность и написана с целью поощрения
порока"^. Но поэма без всякого сомнения была едкой сатирой на
господствовавшую в Англии и других странах моралистическую и
философскую литературу, которая строилась на фундаменте некоторой
идеализированной концепции добродетели, начисто отделенной
от человеческих пороков, на фундаменте добра, категорически
противопоставленного злу. Мандевиль высмеивал тех авторов,
которые питали надежду на полное перевоспитание человеческого
рода, этого хлопотливого "улья", и переустройство общества, способного
покончить с противоречиями социального развития. Утопиям
прошлого и современности он противопоставил своего рода
"антиутопию". Его сатирическая басня была построена как "доказательство
от противного", для чего Мандевиль использовал остроумные
сюжетные ходы.
Сначала "улей", прямо и без околичностей уподобленный человеческому
обществу, был изображен в его обычном, т. е. более или
менее "мошенническом", однако же и вполне рабочем, функциональном
состоянии:
Итак, цвел улей плодовитый,
До крышки пчелами набитый;
И в нем, как в обществе людей,
Кипели тысячи страстей.
Иные утоляли страсти,
Достигнув почестей и власти;
Другие в копях, в мастерских
Всю жизнь работали на них,
Полмира, почитай, кормили.
А сами, как илоты, жили.
Тот, кто имел свой капитал,
Себя ничем не утруждал
И только прибыли считал;
Другие знали лишь работу,
Работу до седьмого поту,
И спину гнули день-деньской,
Питаясь хлебом и водой.
Но было и немало сброда
Среди пчелиного народа,
Тех пчел, кто ради темных дел,
Общеполезный труд презрел;
Плуты, хапуги, сутенеры,
Гадалки, шарлатаны, воры -
Все шли на хитрость и обман,
Дабы набить себе карман.
И остальные, впрочем, тоже
Вели себя, увы, похоже:
Весьма солидные мужи
Отнюдь не избегали лжи,
И были в улье том едва ли
Занятья, где 6 не плутовали.
Мандевиль действительно описал разные занятия, представителей
которых пронзил жалом своей сатиры: плуты из судебного
сословья, шарлатаны-врачи, ханжеское духовенство, продажные
военные и чиновники, придворные, грабившие страну, - всем им
нашлось место в "Басне" Мандевиля. Но вот парадокс:
Пороком улей был снедаем,
Но в целом он являлся раем.
Он жизнестойкостью своей
Страшил врагов, дивил друзей...
Далее следует неожиданный сюжетный поворот: в улье
началось броженье, и все, как бы очнувшись, возроптали против
плутовства, казнокрадства и прочих пороков, правда, имея в виду
не себя, а других хапуг и плутов. И они воззвали к богам с уверением,
будто отныне хотят и будут жить честно. Зевс, вняв этим
мольбам, моментально устранил обман, хитрости и плутовство
из жизни улья. Мандевиль нарисовал картину стерильно-благодетельного,
но мигом лишившегося всех своих жизненных сил
человеческого общества. "Басня", как и полагается, заканчивается
"моралью":
Да будет всем глупцам известно,
Что жить не может улей честно.
Богатство, славу умножать, -
Притом пороков избежать -
Нельзя; такое положенье
Возможно лишь в воображеньи.
Согласно Мандевилю, можно и нужно заботиться о нравственности
общества. Не менее, если не более важно строить правовое
государство. Но необходимо понять: "пороки и неудобства", которые
люди привыкли столь громко порицать, "с начала мира и по
сей день неотделимы от королевств и государств, когда-либо прославившихся
своей силой, богатством и цивилизованностью"^.
Согласно логике "Басни о пчелах", общества, вознамерившиеся разом
покончить с нечестностью и другими порочными склонностями
людей, скорее всего не достигнут этого, но зато, утратив богатства
и разнообразие занятий, "питаться будут желудями"^.
Немало соотечественников и современников (в их числе Дж.
Беркли) ожесточенно спорили с Мандевилем, который не оставлял
критику в свой адрес без ответа. В этой полемике, за которой в
первой половине XVIII в. с интересом следила интеллектуальная
Англия, свою позицию четко и любопытно выразил еще один популярный
в то время философствующий автор, Френсис Хатчесон
(1694-1746)^. Его главные произведения: "Исследования происхождения
наших идей красоты и добродетели" (1725), "Эссе о природе
и протекании страстей и аффектов, с иллюстрацией на примере
морального чувства" (1728) и вышедший после смерти философа курс
лекций под названием "Система моральной философии" (1755).
Хатчесон поддерживает Шефтебери в его платонизирующей попытке
сблизить нравственность и художественную деятельность с вечными
идеями прекрасного, доброго, истинного. Разгул чувств, аффектов,
страстей, который реалистически и талантливо изобразил
Мандевиль, пугает Хатчесона не менее, чем Шефтебери. Вместе с
тем, вслед за Шефтебери, Хатчесон стремится исследовать истоки
морального чувства, которому придает огромное значение в нравственном
поведении и последующем этическом рассуждении человека.
Моральные чувства стимулируют поступки, проникнутые влиянием
совести и уважением к ней, толкают людей к альтруистическим
деяниям. А без определенной меры альтруизма не могло бы образоваться,
существовать и совершенствоваться человечество. Разумеется,
было бы наивно и нереалистично приписывать всем поступкам и мотивам
человека, внешне благопристойным, исключительно альтруистическую
природу. И все же влияние моральных чувств огромно.
В обосновании и выведении морального чувства Хатчесон, с одной
стороны, опирается на произведения Локка, с другой стороны,
дополняет и исправляет его концепцию. Хатчесон согласен с
Локком в том, что источником всех содержаний сознания
являются ощущения и рефлексия. Но он полагает, что как раз
здесь следует добавить моральное чувство в качестве
третьего полноправного источника содержаний сознания.
Хатчесон пытается доказать, что моральное чувство - столь
сложное и мощное духовное образование, что оно самостоятельно и
по отношению к интеллекту, и по отношению к чувственным объектам
и ощущениям. Если, например, чувственные ощущения находятся
в прямой зависимости от близости или удаленности объекта,
то этого нельзя сказать о моральном чувстве: нравственное отношение
к предмету или человеку не зависит от подобных обстоятельств.
Несмотря на попытку сначала обособить моральное чувство
от ощущений и интеллекта, Хатчесон затем исследует, как разум
в его значении рассудка, рассуждения способен корректировать,
усиливать, совершенствовать нравственное чувство.
Включаясь в спор Мандевиля с Шефтебери о вечной значимости
или исторической относительности этических и эстетических
идей-ценностей, Хатчесон развивает следующую аргументацию.
Нельзя отрицать, пишет он, что представления о красоте и добре
меняются от эпохи к эпохе, от народа к народу. Однако, если внимательно
и глубоко вникнуть в эту проблему, то можно заметить:
изменениям подвергаются оттенки смысла, формулировки, но не
принципы, которые составляют ядро общечеловеческой морали.
"Хатчесона объединяет с Шефтебери его моральный оптимизм, согласно
которому нравственно правильное естественным образом и в
достаточной мере доступно человеческому пониманию. Хотя моральное
суждение может в силу внешних влияний подвергнуться
искажению, Хатчесон убежден, что всегда возможна корректировка
этого суждения. Оптимистической является и убежденность
Хатчесона в том, что между эгоистическими и альтруистическими
тенденциями человеческой природы нет непреодолимого противоречия.
Сказанное относится и к его мнению относительно того, что
нет абсолютно непреодолимого конфликта мотивов. Его оптимизм
проявляется, наконец, и в вере в возможность объединения добродетельного
поступка и стремления к счастью и соответственно в
совпадение целей этики и религии"^.
ПРИМЕЧАНИЯ
10 жизни и сочинениях Э. Шефтсбери см.: Brett R. L. The
Third Earl of Shaftesbery. A study in 18-th cent. literary theory. L.,
1951.
2 Geschichte der Philosophic / Ed. W. Rod. Miinchen, 1984.
Bd. VIII. S. 133.
3 Шефтсбери Э. Эстетические опыты. М., 1975. С. 89. * Там
же. С. 85. 5 Там же. С. 235. 6 Там же. С. 248. 1 Там же. С. 249.
8 Там же. 9 Там же. С. 251. 1" Там же. С. 269.
11 Geschichte der Philosiphie. Bd. VIII. S. 137.
12 О жизни и сочинениях Б. Мандевиля см.: Enchnen W.
Versuch uber Mandevilles Bienenfabel // Mandeville B. Die Bienenfabel
oder Private Laster, Offentliche Verurteile. Frankfurt a. M.,
1968. S. 7-55.
^Субботин А.. Л. Бернард Мандевиль. М., 1986. С. 18. ^ Там
же. С. 109. 15 Там же. С. III. 16 Там же. С. 130.
1^ О жизни и сочинениях Хатчесона см.: Scott W. R. Francis
Hutcheson. His Life, Teaching, and Position in the History of Philosophy.
N.Y., 1966.
" Geschichte der Philosophic. Bd. VIII. S. 146.
7-35
Глава 8. ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕЙБНИЦ (1646-1716)
1. ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ И ОСНОВНЫЕ СОЧИНЕНИЯ
Г. В. ЛЕЙБНИЦА
Лейбниц^ родился 21 июня (1 июля) 1646 г. в Лейпциге. С 1661
по 1666 гг. он учился в Лейпцигском университете. В студенческие
годы им было написано сочинение "De principio individui" ("О
принципе индивидуальности", 1663). Три последних студенческих
года внимание Лейбница было отдано главным образом юриспруденции
(ей посвящены два сочинения 1664 и 1665 гг.) и математической
логике. Подготовленная в 1666 г. математико-логическая
"Диссертация о комбинаторном искусстве" была защищена Лейбницем
на звание магистра. В 1666 г. он получил докторскую степень
за работу "О запутанных судебных случаях". Затем он поступил
на службу к Майнцскому курфюрсту, в ведомство известного
политика барона Бойнебурга. Годы службы в Майнце (1667-1676)
были заполнены многими практическими политическими делами
(выработкой предложений по реформе законодательства, суда и
т. д.). Началась усиленная исследовательская работа молодого
мыслителя в области философии природы, теории познания, истории
философии. В 1671 г. им было написано сочинение "Новая
физическая гипотеза" ("Hypothesis physica nova") в двух частях.
1672-1676 гг. Лейбниц провел в Париже, куда он был направлен
с дипломатической миссией. Пребывание в этом городе оказалось
весьма плодотворным. Самым главным достижением было то,
что ознакомление с передним краем математического знания того
времени дало мощный стимул гениальному уму, и в 1675 г., в двадцатидевятилетнем
возрасте Лейбниц открыл дифференциальное и
интегральное исчисление. Возвращаясь из Парижа в Германию,
Лейбниц посетил Голландию, где он познакомился и неоднократно
беседовал со Спинозой, что произошло незадолго до смерти великого
голландского мыслителя. В Голландии же Лейбниц узнал об
открытиях Левенгука, которые пробудили в поистине универсальном
ученом Лейбнице новый интерес к живой природе, ее внутреннему
строению и спонтанным силам.
В 1676 г. начинается его служба у Ганноверских герцогов.
Несмотря на огромную занятость по службе, Лейбниц продолжал
свои научные и философские исследования. К 80-90-м годам относится
множество превосходных философских статей, трактатов, писем
Лейбница, часть из которых была опубликована только после
его смерти. Это, например, "Размышления о познании, истине и
идеях" (1684), "Заметки Г. В. Лейбница о жизни и учении Декарта"
(начаты в 1689 г., опубликованы в 1693 г.), "Новая система
природы и общения между субстанциями, а также о связи, существующей
между душой и телом" (1698).
Готфрид Вильгельм Лейбниц
Лейбниц прилагал огромные усилия в деле организации Академий,
научных обществ. Так, благодаря его стараниям в 1700 г.
была создана Прусская Академия наук в Берлине. Лейбниц стал ее
первым президентом. 'Он составил для Петра 1 проект организации
Российской Академии наук, сделал попытку организовать Академию
наук в Вене. Став президентом Академии в Берлине, Лейбниц
не покинул своей службы в Ганновере.
Последние годы жизни Лейбница были тяжкими и унизительными.
Однако и в эти годы философ писал свои труды, которым
суждено было стать бессмертными. Но при жизни он смог опубликовать
только одно свое крупное сочинение - "Теодицея" (Essai
de Theodicee sur la bonte de Dieu, la liberte de l'homme et l'origine
du mal), напечатанное в Амстердаме в 1710 г. "Монадология" -
краткая, но очень важная для понимания системы Лейбница работа,
- была опубликована в 1721 г. после смерти автора. Наиболее
обширное и, пожалуй, самое главное его философское сочинение
- это "Новые опыты о человеческом разумении" ("Nouveaux
essais sur l'entendement humain"), где он, точно следуя структуре и
ходу мыслей "Опыта о человеческом разумении" Джона Локка, в
острой полемике с ним развивал оригинальное понимание широкого
круга философских проблем и защищал свои позиции, имея в
виду множество мировоззренческих дискуссий прошлого и современности.
"Новые опыты...", написанные в 1703-1704 гг., были
уже готовы к публикации, когда умер Локк. Лейбниц отказался от
печатания своего произведения и был тверд в своем решении.
Умер великий философ Лейбниц 14 декабря 1716 г. в нищете,
унижении и забвении.
2. ФИЛОСОФСКОЕ УЧЕНИЕ Г. В. ЛЕЙБНИЦА
ГЕНЕЗИС ФИЛОСОФИИ ЛЕЙБНИЦА: ОТНОШЕНИЕ К
ПРЕДШЕСТВУЮЩЕЙ ФИЛОСОФИИ. ПОНЯТИЕ СУБСТАНЦИИ
Лейбниц был глубоко привержен математике и естествознанию
своего времени. Не покидая почвы механистической физики, он
старался сделать все, чтобы наука смогла продвинуться к более динамичной
картине мира. В статье 1686 г. "Краткое доказательство
замечательной ошибки Декарта и других насчет закона природы,
посредством которого, как они думали, Бог сохраняет всегда одинаковое
количество движения в природе и который, однако, извращал
всю механику" Лейбниц внес существенную поправку в
Декартову формулировку закона сохранения количества
движения (в переводе на современный научный язык это изменение
означало: "силы относятся как произведения из масс тел на
квадраты скоростей... а не на первые степени скоростей, как утверждал
Декарт")2. По оценкам историков науки, несмотря на неясности
и колебания в определениях понятия "сила", именно Лейбниц
"ввел кинетическую энергию как меру движения и подошел к формулировке
нового закона сохранения в механике - сохранению
энергии при взаимодействии сил"3. Лейбниц уже в 1687 г. воспользовался
понятием vis viva - живой силы, с помощью разных
физических и математических аргументов пытаясь придать ему
солидный научный статус.
Мужество, интеллектуальная дерзость Лейбница-философа состояли
в том, что он стал создавать свою динамическую, наполненную
"живыми силами" картину мира, в самом деле выстраивая скорее
метафизическую гипотезу, которую последующее развитие
человеческой мысли, тем не менее, резонно квалифицирует как
одну из самых серьезных "научных программ" XVII-XVIII вв. *
Гипотеза эта универсальна и целостна.
В этой обширной, одновременно метафизической и научной гипотезе-программе
на понятие субстанции была возложена главная
объясняющая функция. Представление о субстанции само разрослось
в весьма сложную и довольно причудливую концепцию.
БОГ И МОНАДЫ. ПРИНЦИП ИНДИВИДУАЦИИ
В согласии со многими предшественниками Лейбниц применяет
понятие субстанции прежде всего к Богу. Бога он называет
Единым Существом, владыкой универсума, последней причиной
всех вещей и, в этом смысле, необходимой субстанцией. Из Единого
Существа "черпают свою реальность не только те существования,
которые заключает в себе этот мир, но даже все возможное
(possibilia)".
Что же касается метафизического учения о субстанции, то
утверждением субстанциальности Бога оно никоим образом не исчерпывается.
Лейбниц считает наиболее разумным допустить, что
кроме Бога, этого высшего деятельного начала, существует "множество
отдельных деятелей", которые не могут быть приписаны лишь
одному субъекту. Эти отдельные "деятели" и названы Лейбницем
"монадами". Таким образом утвержден принцип плюральности,
множественности субстанции, противопоставленный
всем философским трактовкам субстанции как простого, нерасчлененного
единства.
"Монада, о которой мы будем здесь говорить, есть не что иное,
как простая субстанция, которая входит в состав сложных: простая,
значит, не имеющая частей", - так начинает Лейбниц свою
работу "Монадология" (§ 1). И продолжает (§ 3): "А где нет частей,
там нет ни протяжения, ни фигуры и невозможна делимость.
Эти-то монады и суть истинные атомы природы, одним словом,
элементы вещей"^. Дальнейшее размышление логично и последовательно
постулирует, что монада, будучи целостной, неделимой, непротяженной
субстанцией, не подвержена обычным процессам рождения
и гибели. Рождается она только вместе с актом творения. На
монаду нельзя подействовать каким-либо внешним, материальным
образом: "Монады вовсе не имеют окон, через кото
...Закладка в соц.сетях
