Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 2.
... Во-первых, нас вводят в заблуждение оптические и
акустические обманы, а также другие иллюзии, обусловленные
несовершенством наших органов чувств. Сбивают с толку особенности
среды и обстановки, в которых человек проводит свои наблюдения,
а также состояние тела и духа человека в момент, когда он
изучает наблюдаемые объекты. Во-вторых, часть реальности,
доступная восприятию наших органов чувств, - это ничтожно,
бесконечно малая часть всей подлежащей исследованию действительности.
Нашему восприятию абсолютно недоступно скрытое в
глубинах морей и в глубинах земли. Совершенно недоступно нашему
восприятию и находящееся во Вселенной за пределами видимого
нами неба. Мы не воспринимаем (и ни один человек никогда не
воспринимал) происходившего в мире до того, как появились люди.
Мы не в состоянии воспринять происходящее на свете после
нас. Даже изучая самих себя, свое тело и свое сознание, мы много
воспринять не можем и никогда не сможем. В-третьих, количество
предметов и процессов так велико (бесконечно ли оно или конечно,
мы не знаем и никогда не узнаем), что всех их охватить наше познание
не сможет. В-четвертых, во Вселенной все без исключения
объекты, из которых она состоит, взаимосвязаны. "Взаимосвязь
всех элементов мира" такова, что "одни из них не могут существовать
без других"^, вследствие чего "совершенное познание одного
объекта невозможно без совершенного знания всех остальных"^.
Наконец, в-пятых, важным и непреодолимым препятствием на пути
к истинному знанию служит то, что "ни один объект не пребывает
в покое"31. Непрестанные изменения происходят и во всех объектах
окружающей нас действительности, и в познающем субъекте,
вследствие чего к моменту, когда нам кажется, что познание какого-нибудь
объекта или его части нами окончено, оказывается, что
сам он совсем не тот, каким был, когда мы начинали его исследовать.
Все эти соображения приводят Санчеза к выводу: никакого
знания нет (Quod nihil scitur). Этой формулой озаглавлен его
трактат.
Можно правильно понять эту формулу, если учесть, что для
Санчеза "знание есть совершенное познание объекта"^. Он писал:
"В том, что знание должно быть совершенным, не сомневается никто"^.
Чтобы быть совершенным, знание должно быть "несомненным,
безошибочным и вечным"^. "... чтобы достичь совершенного
знания хотя бы одного объекта, надо знать о нем все"35. Подлинное
знание требует именно этого. Кроме того, "совершенное знание
не должно добываться через посредство знания других объектов.
Познающий субъект должен его постигать непосредственно"^. Таковы,
по Санчезу, три основные черты совершенного знания: абсолютная
точность, безошибочность (а следовательно - вечность),
исчерпывающая полнота его содержания и непосредственность его
приобретения.
Все три черты догматики современники Санчеза считали присутствующими
в их знании. Философ не без оснований утверждает,
что совершенным (в изложенном выше понимании его совершенства)
никакое человеческое знание быть не может. Такого знания нет и
никогда не будет. Всякое наше знание не абсолютно точно, не абсолютно
безошибочно; оно всегда оказывается неполным, неисчерпывающим,
и всегда между нашим умом, приобретающим знание, и
познаваемым объектом располагаются посредники (например, при
познании видимого объекта - воздух, сквозь который мы видим, и
глаз, посредством которого мы видим). И если совершенное знание
недостижимо, то знание не абсолютно точное, не абсолютно полное
и непосредственное, т. е. несовершенное, людям вполне доступно.
Поэтому необходимы средства, с помощью которых они могут добывать
во многом верное, но несовершенное знание. "Несчастные
люди владеют двумя средствами познания истины", так как "открыли
приемы, оказывающие им помощь в их неведении. Эти
приемы - опыт и размышление (experimentum et cudiciusque). Ни
один из двух этих приемов не может быть правильно применен без
другого. Что касается способа приобретения и использования этих
приемов, мы это лучше осветим в небольшом произведении*, которое
последует за настоящим нашим трудом и работа над которым
продвигается с каждым днем"37.
К рассмотрению опыта как средства познания мыслитель неоднократно
возвращается, подчеркивая, что при всей важности роли
разума в познании добывать истинные (хотя и несовершенные)
знания о реальной действительности мы можем, только вступая с
ней в контакт, внимательно ее наблюдая, экспериментируя и делая
разумные выводы из наблюдений и экспериментов. И слова эти
звучат убедительно в устах человека, который был не только философом,
но и ученым-медиком. (Санчез не только занимался врачебной
практикой и много лет возглавлял Тулузскую больницу, но
и разрабатывал медицину как науку, анатомировал трупы, что в
XVI в. было новшеством, читал лекции по медицине и публиковал
обширные медицинские труды.)
Поскольку знания, добытые опытом и разумом, могли быть забыты
со смертью отдельного человека, а знание одного поколения
может быть утрачено, когда это поколение сойдет со сцены истории,
люди "изобрели письменность, благодаря которой опыт одного
человека, полученный им в течение всей его жизни в различных
местах, может быть усвоен другим человеком за короткое время"^.
Прочитав в книгах "о жизни, свершениях, изобретениях, опыте
всех прошлых эпох", люди присоединяют к знаниям, добытым их
предшественниками, знания, добытые их собственным опытом и разумом.
"Так возрастает знание, и этот образ действий людей, накапливающих
знания, позволяет сравнить знания нашей эпохи с тем,
что видит ребенок, сидящий на плечах гиганта". Таким образом,
Санчез не только признает, что мы обладаем знаниями, но и убежден
в том, что их точность и объем постоянно возрастали и будут
возрастать.
^Неизвестно, закончил ли Санчез это произведение; до нас оно не дошло.
О не раз упоминаемом им своем сочинении "Исследование фактов"
Санчез пишет: "В этой работе то, к чему я буду призывать,
будет основано на опыте"39. На последней же странице его трактата
читаем: "Я намерен основать науку, насколько возможно достоверную
и легко воспринимаемую, не наполненную химерами и
фикциями, чуждыми истине... подготавливаясь же к исследованию
действительности, мы сделаем предметом нашего нового произведения
вопросы, существует ли знание о чем-нибудь и каков метод его
достижения, соответствующий слабости человеческой"^.
Таким образом, скептицизм Санчеза не был учением агностическим.
Напротив, требуя, чтобы познание опиралось только на опыт
и разум, эта доктрина подготавливала путь для философии Бэкона
и Декарта, для науки нового времени.
Изменения, внесенные в скептицизм Монтеня и Санчеза другом
и верным учеником автора "Опытов" Пьером Шарроном (15411603),
невелики. В своем важнейшем труде "О мудрости" (1601)
этот философ излагает основные мысли автора "Опытов" (порой
даже дословно), дополняя их собственными немногочисленными
идеями, вполне согласными со взглядами Монтеня.
В том, что "в 20-30-х годах XVII в. во Франции скептицизм
казался серьезным трудноопровержимым философским учением"^,
существенную роль сыграли произведения Пьера Гассенди (15921655).
В своих трудах этот философ, продолжая и углубляя ту
критику догматизма, авторитаризма, антиинтеллектуализма схоластики,
которой занимались его предшественники в русле скептической
мысли, разрабатывает доктрину, сочетающую эпикуреизм
со скептицизмом. Гассенди был убежден в том, что
Эпикур - "один больше всех приблизился к скептицизму"^, и
приводил высказывания этого мыслителя, свидетельствующие о
том, что он разделял ряд воззрений пирроников. Во всех своих
сочинениях Гассенди решительно их поддерживает, часто повторяя,
что и его собственные сомнения и "сомнения скептиков касаются
только вещей, действительно недостоверных"^, "... почему с тех
пор, как Евклид написал свои "Элементы геометрии", не нашлось
никого, кто бы их отверг?.. Да безусловно потому, что в этих
"Элементах" содержится непреложная истина, с которой разум,
распознав ее, не может не согласиться"^. Ибо, "хотя наше знание
какого-нибудь объекта никогда не может быть столь всесторонним,
чтобы многое не осталось скрытым от нас"^, и никогда не удается
добыть о чем-нибудь знания абсолютно точные и абсолютно полные,
не подлежит сомнению, что наряду с неточностями и заблуждениями
в нашем знании содержится некоторое (все время возрастающее)
количество совершенно истинных сведений. "Наше наследование
истины не является тщетным, ибо, хотя доступ к ней и
мал, он представляет такую великую ценность"^, что не следует
жалеть сил, разыскивая ее. И каждое поколение ученых своими исследованиями
позволяет нам все ближе подойти к истинному знанию,
и этому процессу возрастания и уточнения наших знаний не
"'. "
^
будет конца. "Я призываю, - восклицает Гассенди, - ...будем
стараться, будем работать, внесем свою лепту и мы! Ибо, хотя достичь
полной истины невозможно, мы, может быть, доберемся до
чего-нибудь более близкого к ней и ей подобного"^.
Осмотрительность при рассуждении помогает избежать ошибок.
Но как бы строго логично ни было рассуждение, важнейшим, решающим
его мерилом служит опыт, который ставится для проверки
предсказаний, вытекающих из рассуждений. Основой научного знания,
решительно заявляет Гассенди, должен быть опыт: "опыт -
это ведь средство для суждения, как говорят греки - критерий"^.
Таков единственный пункт, в котором этот мыслитель расходился с
античными скептиками (но не с Санчезом): в вопросе о критерии
истины, говорит он, следует держаться средней линии между скептиками
и догматиками. Взгляд Гассенди на опыт обусловлен тем,
что он был крупным ученым. "Его влияние на науку было очень
велико... он был известным астрономом - первым, кто изучил
паргелий (ложное солнце) и северное сияние"^. Гассенди был профессором
математики королевского коллежа в Париже, опубликовал
вместе с Ферма работу "06 ускорении при падении тяжелых
тел", многое сделал для утверждения учения Галилея о движении,
провел ряд экспериментов, подтверждавших это учение, в том числе
эксперимент, по сути дела предвосхищавший сформулированный
позднее Ньютоном первый закон механики. Выдающимся
участником научной революции XVII в., развивавшим скептические
идеи, был Блез Паскаль* (1623-1662). Углубляя мысль
Санчеза, он утверждал, что "видимый мир - лишь едва различимая
черточка в необъятном лоне природы", которая неисчерпаема
и "в сжатых границах атома: неисчислимые вселенные в
этом атоме и у каждой - свой небесный свод, свои планеты и своя
Земля... и на этой Земле свои животные, которых опять-таки можно
делить, не зная отдыха и срока"50. Мир - это бесконечность
вширь и бесконечность вглубь. К тому же он существовал вечно до
нас и будет существовать вечно после нас. Знание, которое всегда
будет конечным, никогда не сможет охватить две эти бесконечности
и две эти вечности. Кроме того, в мире "нет ничего незыблемого",
все непрестанно изменяется. Как уловить в сети познания непрестанно
изменяющиеся и сменяющие друг друга объекты, из которых
состоит мир?
Кроме того, "все части мира находятся в таком взаимосцеплении,
в такой связи "51, что каждая из них зависит от всех остальных,
а все они - от нее. У каждого объекта - бесконечное число
связей. Но разве можно закончить исследование бесконечного
числа связей, дойти до конца того, что никакого конца не имеет?
^В этой главе идеи Паскаля анализируются в связи с проблематикой скептицизма.
Более подробно о Паскале рассказано в главе 3 второго раздела данной
книги.
Ни одна наука никогда не исчерпает своего предмета, ибо "протяженность
области, исследуемой каждой наукой, бесконечна"^.
Исключительно высоко оценивая могущество и значение разума,
считая, что в способности мыслить - сущность человека, что
"в мышлении - величие человека"^, Паскаль, однако, отвергает
три положения, играющих важную роль в философии Декарта: существование
врожденных идей, абсолютную их истинность и возможность
выведения из них принципов бытия, а из них - всех
вообще знаний (так что опыт оказывается пригодным лишь для
проверки некоторых логических выводов). Ведь, по Декарту, знания,
доставляемые интуицией и дедукцией, "настолько достоверны,
что хотя бы опыт показал обратное", необходимо "придавать разуму
больше веры "54. Паскаль же считает, что опыт не только помогает
проверке истин, установленных без него, но и открывает новые
истины, до него неизвестные. К тому же, согласно Паскалю,
абсолютной достоверностью, безошибочностью наши знания обладать
не могут: во-первых, из-за бесконечного множества сложностей,
взаимозависимостей и непрестанных изменений, претерпеваемых
всеми объектами, из которых состоит познаваемый нами мир;
во-вторых, из-за несовершенства орудий познания. При этом, разумеется,
орудия познания постоянно совершенствуются, а круг
доступных нашему наблюдению явлений может в этой связи расширяться
безгранично. Однако всегда, на любом этапе развития
познания добываемая людьми информация о мире будет неполной.
Есть области, говорит этот мыслитель, где задача познания состоит
в выяснении не того, чего раньше никто не знал, а того, что
написано в определенных книгах (содержащих знание того, что
было известно их авторам очень давно): это история, география и в
особенности - теология. Математика же и естествознание "имеют
своей задачей поиски и открытие скрытых дотоле истин"55. Математика
и все науки о природе "подчинены опыту и рассуждению"^.
Отрицая достижимость метода, гарантирующего абсолютную
истинность приносимого им знания, Паскаль считает, что в рассуждении
строгое соблюдение логики (именуемое им "методом геометрии")
служит методом, хотя и несовершенным, но самым близким
к совершенному. "То, что превышает геометрию, заявляет он,
превосходит нас"^. Наши знания о природе всецело покоятся на
рассуждениях разума, а он при этом всегда исходит из опыта.
"Количество опытов, приносящих нам понимание природы, непрестанно
возрастает, и, поскольку эти опыты - единственная основа
физики, пропорционально возрастанию количества опытов возрастает
количество выводимых из него следствий"^. Все знания, которые
можно приобрести в областях, подобных теологии, изложены в
книгах. И к тому, что в них содержится, ничего нельзя прибавить.
Знания, которые можно добыть в этих областях, столь же ограниченны,
как и книги, в которых они содержатся. В дисциплинах
же естественнонаучных и математических исследуются не книги, а
сами предметы природы. "В постижении предметов этого рода наш
ум обладает неограниченной свободой, его неисчерпаемая плодовитость
непрестанно творит, и его открытиям, которые могут производиться
непрерывно, не может быть конца"59. Таким образом и
опыт, и разум позволяют нашим знаниям об окружающем мире
расширяться и уточняться безгранично. Человек хранит в памяти и
те знания, которые ему самому удалось добыть, и те, которыми его
снабдили прошлые поколения в оставленных ими книгах: "...не
только каждый из них (людей. - Авт. ) изо дня в день продвигается
в науках вперед, но и все люди вместе взятые совершают в
науках непрестанный прогресс"^.
Истину Паскаль уподобляет крохотной точке. Даже когда, целясь,
мы в нее попадаем, то одновременно с точкой (истина) как
бы захватываем часть окружающей .ее поверхности (заблуждение).
Другими словами, вместе с неопровержимо истинным знанием в наших
сведениях о мире содержатся заблуждения, от которых затем
трудно, а подчас и невозможно избавиться. В нашем знании, говорит
Паскаль, "все отчасти истинно, отчасти ложно. Настоящая
истина не такова: она совершенно чиста и беспримесно истинна.
Примесь ложного ее пятнает и уничтожает"^. В наших же знаниях
"нет ничего беспримесно истинного, если понимать под истиной
беспримесно истинное"^. Таков смысл нередко встречающихся у
Паскаля замечаний о том, что нам истина недоступна.
Нелепа самоуверенность догматиков, воображающих, что мы
обладаем или можем обладать всеведением, безошибочным знанием,
и столь же нелепо утверждение, что наш удел - абсолютное
неведение истины. "Уясним же, что мы такое: нечто, но не все"вз.
Это "нечто" бесконечно мало по сравнению со "всем", но оно все
же не ничто, а определенная частица природы. И если, как выражается
этот мыслитель, "наши знания занимают в ряду всего, что
подлежит познанию, такое же место, какое наши тела занимают в
протяженности природы"^, то ясно, что эти знания - не нагромождение
заблуждений, а часть, хотя и чрезвычайно малая, полного
и точного знания о мире.
Анализируя спор между догматиками и пиррониками, Паскаль
указывает на справедливость "рассуждений пирроников, направленных
против взглядов, усвоенных под влиянием привычки, воспитания...
увлекающих за собой большинство людей; но малейшее
усилие пирроников ниспровергает мнения этих людей, догматизм
которых покоится всецело только на пустых основах. Стоит лишь
посмотреть в книги пирроников, - и тогда тот, кто недостаточно
убежден в их правоте, скоро станет в ней убежден и даже, быть
может, слишком убежден"^. Догматиков, говорит Паскаль, очень
много, почти все они слыхом не слыхали о пирронизме, но служат
вящей его славе, ибо их заблуждения подтверждают основной тезис
пирроников. "Противники этой школы больше укрепляют ее, чем
ее друзья, ибо слабость человека обнаруживается в тех, кто о ней
не подозревает, гораздо явственнее, чем в тех, кто знает о ней"в6.
У скептика, выявляющего недостатки нашего познания, обнаруживается
не слабость, а сила ума человеческого, его способность к
самокритике.
Одним из самых выдающихся и влиятельных скептических
умов XVII в. был Пьер Бейль (1647-1706). Обусловленное обстановкой
его эпохи благочестивое осуждение доктрины пирроников,
нередко встречающееся в его произведениях, не может заслонить
его привязанности к этой доктрине, которую он оценивал очень высоко:
если "хорошо понять" философствование Секста Эмпирика,
писал он, то станет ясно, что это - "вершина проницательности,
на которую способен человеческий дух"^. Можно обучить самых
невежественных людей, можно уговорить самых недоверчивых, "но
невозможно, не скажу, убедить скептика, но правильно рассуждать,
выступая против него, невозможно противопоставить ему доказательство,
которое не ^ыло бы софизмом"^. У Бейля, как и у
Кастеллиона, скептицизм широко используется для борьбы против
преследования людей за инакомыслие - борьбы, которой он на
протяжении всей своей жизни отдавал ббльшую часть своих сил.
Как и у Паскаля, скептицизм этого мыслителя сочетается с очень
высокой оценкой разума. Но, во-первых, в отличие от Паскаля, отрицавшего
существование врожденных идей, Бейль их существование
утверждает. Во-вторых, Паскаль уверен, что истины разума,
хотя и отличны от истин веры, но вполне с ними совместимы;
Бейль же занимает противоположную позицию. Идеи "естественного
света", т. е. непосредственно, интуитивно данных неопровержимо
истинных положений, прирождены, по Бейлю, всем людям.
"Естественный свет" есть первоначальное и всеобщее правило суждения
и различения истинного и ложного, хорошего и дурного"^,
правило, предшествующее всем другим, в том числе и Откровению,
запечатленному в Писании: "Учение, проповедуемое нам в качестве
сошедшего с небес, должно считаться вторым правилом, ссылающимся
на первоначальное правило"^, т. е. на "естественный свет",
который не может быть ни чем иным, кроме "всеобщего разума,
озаряющего все умы"71.
"Естественный свет" - высший судья не только в нравственности,
но и в познании. "...Верховный суд, выносящий обо всем, что
нам предлагается, приговор в последней инстанции без права
обжалования, - это разум, говорящий посредством аксиом естественного
света или метафизики"^. Любое утверждение Писания,
противоречащее этим аксиомам, безусловно ложно. "...Есть аксиомы,
против которых бессильны самые решительные и очевидные
слова Писания. Таковы положения: целое больше части; если
отнять от равных равное, то остатки будут равны; невозможно,
чтобы сразу были истинны оба противоречащих друг другу суждения;
или чтобы сущность предмета существовала после разрушения
этого предмета. Пусть покажут в Писании сотню высказываний,
противоречащих этим положениям, пусть, чтобы установить учение,
противоречащее этим всеобщим максимам здравого смысла,
будут совершены тысячи и тысячи чудес - больше, чем совершили
Моисей и апостолы, - человек, такой, какой он есть, этому не поверит"^.
Бейль поддерживал приводящий к воздержанию от суждения
("эпохэ") пирронистский тезис о равносильности аргументов в
пользу и против любого положения. Это воздержание он не распространял
на противоположность между верой и "естественным
светом". Но в сферу, на которую не распространяется скепсис этого
философа, входит не только Писание. Ни в одной из своих работ
Бейль не допускает и тени сомнения в абсолютной истинности
самоочевидных (в его глазах) аксиом математики и логики. Столь
же абсолютную истинность он приписывает интуиции нравственного
сознания ("совести"). Но круг неопровержимо истинного знания,
по его мнению, шире. Выходя за пределы гносеологии Декарта,
он обращается к теории познания Гассенди, согласно которой
неочевидное познается как ощущениями, так и разумом. Первые
дают знание вещей через их отношение к познающему субъекту;
второй устраняет ошибки чувственного восприятия посредством
опыта, позволяющего узнать, что представляют собой эти вещи сами
по себе. Логический вывод о существовании пор в коже позднее
был подтвержден с помощью микроскопа, а вывод о том, чем является
Млечный путь, - с помощью телескопа. Опытная проверка,
по Бейлю, гарантирует истинность знаний.
Положения истории невозможно дедуцировать из идей, прирожденных
уму. Поэтому картезианцы отрицали возможность достоверности
в познании истории. Отдав немало сил историческим
исследованиям, Бейль тоже пришел к выводу, что из сочинений,
сообщающих об исторических событиях, легче узнать о целях, симпатиях
и антипатиях их авторов, чем о том, как в действительности
описанные события происходили. Тем не менее он был убежден,
что, тщательно сопоставляя и взвешивая свидетельства различных,
даже противоположных лагерей, исследуя сцепления фактов, можно
и в области истории достичь точной и достоверной истины. Ведь
мы убеждены в существовании Римского государства или, скажем,
Цицерона, - это достоверное знание в собственном смысле слова.
Бейль даже заявляет, что нередко исторические истины метафизически
могут быть доведены до степени достоверности, едва ли не
превышающей степень достоверности истин геометрических. Более
достоверно, говорит этот скептик, что вне сознания людей существовал
Цицерон, чем то, что вне сознания существуют объекты математики.
Ведь абсолютно прямые линии, лишенные толщины, абсолютно
гладкие площади и другие идеальные объекты, которыми
оперирует математика, в реальной действительности не существуют.
Подчеркивая, что он единомышленник греческих пирроников,
Бейль пишет: "Они предполагали возможность отыскания истины
и не заявляли о том, что истина недостижима. Вы найдете у Авла
Геллия, что они осуждали тех, кто утверждал, что истина непостижима"^.
Бейль был одарен способностью всюду отыскивать и остро
формулировать противоречия и, подобно Сексту, усматривал важную
заслугу греческих скептиков в том, что они распространяли
скептическую оценку и на свою собственную доктрину. Он находит
противоречия и в окружающей действительности и в философских
категориях пространства, времени, движения.
Историческое значение Бейля не в меньшей, а скорее в большей
степени определяется той критикой, которой он подверг системы
Декарта, Спинозы, Лейбница*. В этой области он стал пионером.
Вейлевская трактовка "естественного света" и врожденных идей ясно
свидетельствует о влиянии, которое оказал на Бейля картезианский
рационализм. Но именно исходя из требований "естественного
света", этот философ доказывал, что системы Декарта и Лейбница,
несмотря на отстаиваемый ими рационализм, отнюдь не освободились
еще от иррациональной веры, которой эти системы, казалось
бы, должны были положить конец. Он доказывал, что Декарт и
Лейбниц, борясь за то, чтобы все вопросы были представлены на
суд разума, были крайне непоследовательны, ибо сами оставались
в плену реляционизма и догматизма. Но Бейль этим не ограничился.
Он подверг острой скептической критике не только использование
Декартом и Лейбницем философской аргументации для
защиты религии, но и основные принципы рационалистических
спекулятивных систем этих мыслителей и особенно Спинозы, принципы,
выдвинутые ими в борьбе против унаследованного от средневековья
фидеистического мировоззрения.
Указывая, что в картезианской доктрине нет рационального выяснения
понятия движущегося тела, Бейль доказывает, что данное
явление здесь лишь описывается, сущность же его не раскрывается.
Утверждая, что движение - это переход тела из одного места в
другое, Декарт то, что нам непонятно, объясняет тем, что еще более
непонятно. "Что вы понимаете под словом "место"? Есть ли это
пространство, отличное от тел? Но это противоречит картезианскому
тезису, что пустоты нет. Есть ли это положение тела среди нескольких
других, его окружающих? Но в таком случае вы даете
движению такое определение, что оно тысячи и тысячи раз будет
подходить для всех тел, находящихся в покое"^. Все, что картезианская
концепция говорит о движении, сводится к перечислению
наблюдаемых нами явлений. "Задача же заключается в объяснении
самой природы находящихся вне нас вещей"^. А эту задачу
Декарт решить не сумел.
Посредством весьма отвлеченных рассуждений Бейль обнаруживает
противоречия не только в построениях Декарта, но и в
философии Лейбница. Последний постулировал единство мира, согласованность,
"предустановленную гармонию всех материальных
Здесь нам приходится немного забежать вперед. Читателю мы рекомендуем
снова обратиться к идеям Бейля после того, как он ознакомится с учениями
великих философов XVII в.
и духовных явлений в нем". Но лейбницевские монады не могут
воздействовать друг н
...Закладка в соц.сетях
