Жанр: Философия
Русский позитивизм
...огли бы сказать о себе то же самое.
В вечном непрестанном круговороте бытия везде я, повсюду я. В пантеизме
своеобразно совмещается одновременно и погашение личности, и утверждение ее. В
глубине пантеистического настроения - как ни парадоксально звучит это - мы
находим принцип безличного бессмертия, учение о сохранении безличной личности.
Этот парадокс безличного бессмертия лишь одно из
6 Пьеса Г. Флобера. См.: Флобер Г. Собр. соч. в 5-ти т. М., 1956. Т. 2.
7 "с точки зрения вечности" (нем.) - выражение, заимствованное из "Этики" Б.
Спинозы.
176
проявлений того, что можно назвать автопроицирующей ассоциацией. Обиженный на
своих близких ребенок рисует себе горестную картину того, как он умрет и как его
родители будут убиваться и каяться, что своей несправедливостью сгубили свое
дитя: заливаясь слезами, ребенок заранее наслаждается своей местью, ибо он
незаметно поставил себя тут же зрителем, он умудрился быть одновременно и живым
и мертвым. - Разочаровавшийся в жизни поэт желает "забыться и заснуть", но
забыться так, чтобы слышать в то же время немолчную песнь любви и ропот
склонившегося над ним дуба. - Мы жалеем мертвецов, думаем нередко за них,
содрогаемся при мысли о их последнем обиталище - ибо мы проицируем себя на их
место. И т. д. Эта автопроицирующая ассоциация есть лишь психологический
эквивалент гносеологического учения, что нет объекта без субъекта. Незаметно для
нас самих психологический субъект проскальзывает со своими чаяниями и
стремлениями туда, где для него совсем нет места.
В пантеизме, благодаря процессу автопроекции, реализуются две исключающие друг
друга психологические тенденции: с одной стороны, потребность уничтожиться,
раствориться, тихий экстаз саморазрушения, с другой - противоположный этому
стремлению могучий инстинкт самосохранения. Эта возможность сохраниться, не
сохраняясь, существовать, не существуя, составляет в настоящее время одну из
прелестей пантеизма для тех интеллектуально-рафинированных, которые не могут уже
признать анимистический догмат о личном бессмертии, но не могут еще примириться
с мыслью об окончательном уничтожении своего я. И вот с разных, противоположных
сторон к пантеизму стекаются и те "женственные", созерцательные натуры, которые
мечтают раствориться в бесконечном - но с задней мыслью остаться - и те
действенные, которые при всеобщем разгроме анимистических верований хотели бы
сохранить еще что-нибудь от своего я.
Пантеистическое настроение теперь широко распространено в европейском обществе.
Мировоззрение Вед, элейцев, Спинозы находит сочувственный отклик в сердце
современного интеллигента. Ряд обстоятельств, кроме вышеуказанных, способствует
этому.
Если решиться применять психологические категории к целым общественным группам,
то интеллигенция, понимая под этим словом категорию людей интеллектуального
труда, вообще говоря, представляет собой тип созерцательный, не действенный.
Набираясь из разных классов, а в частности, из рядов мелкой буржуазии, этого
класса-амфибии, она, по самому своему социальному положению, предрасположена к
психологии Фауста с его двумя душами, стремящимися отделиться друг от друга.
Разрываемая в противоположные стороны, она не чувствует склонности к борьбе.
Борьба - не ее стихия. Наоборот, она охотно мечтает о примирении социальных
антагонизмов, об объединении противоположных интересов, о гармонизации
общественного бытия. Многосмысленность и неопределенность ее социального
существа отражается в ее голове в виде сознания своего исключительного,
внеклассового и надклассового положения, в виде сознания своей особой,
общечеловеческой миссии. Это убеждение питается еще и особым характером ее
профессиональной области деятельности. Деньги не пахнут. Но не пахнут - беря в
целом - и идеи, не нося на себе печати своего происхождения. В сокровищницу
мысли все времена, все народы, все классы вносили свои доли. Сын плотника,
Иисус, и сын раджи, Гаутама, одинаково положили начало двум универсальным
религиям. Стоическая мораль равно возвышенно отразилась и в писаниях раба
Эпиктета, и в размышлениях могущественного римского Кесаря. Царство мысли - это
царство общечеловеческого. И слабый отблеск этой общечеловечности, падая на
хранительницу коллективного сокровища - на интеллигенцию, еще более усиливает в
ней иллюзию выпавшей на ее долю миссии всеобщего примирителя.
С высот своего общечеловеческого идеологического Wolkenkukusheim'a [8]
интеллигенция плохо разбирается в картине социальной схватки. Через плотную
атмосферу идей, в которой она вращается всю свою жизнь, общественные антагонизмы
доходят до нее заглушенными, как звук через толстый слой ваты. Знакомая с тем,
как легко укладываются рядом мысли в голове, она с недоумением глядит на
болезненное столкновение вещей в пространстве.
8 заоблачные выси (нем.).
Все растущий социальный конфликт кажется ей делом какого-то рокового
недоразумения, какого-то нежелания понять друг друга и сговориться. Это
недоразумение можно устранить, если только найти подходящее слово, подыскать
надлежащую идею. А у нее, хранящей слова и идеи всех времен, немало найдется
таких целебных формул. К чему эта дикая, ослепленная вражда? Почему эта
близорукость и упрямый отказ признать и оценить друг друга? Разве она,
интеллигенция, не представляет собой наглядный пример возможности всеобщего
благоволения?
Но, к несчастью, все эти заклинания и убеждения мало изменяют положение вещей.
Враждующие стороны не внемлют голосу просвещенного посредника и продолжают
непрерывно вооружаться. Конфликт продолжает обостряться. Настроение борьбы на
крайних полюсах социальной жизни все крепнет. И чем нестерпимее становятся
социальные трения, чем многочисленнее признаки предстоящих столкновений, тем
охотнее начинает уноситься интеллигенция от тяжелой обстановки борьбы в царство
заоблачной гармонии. Плохо успевая в роли сабинянки, бросающейся между двумя
своими мужьями, интеллигенция превращается в мудреца, в йоги, прозревшего и
презревшего суету людскую и стремящегося к слиянию с всеединым.
В том же направлении действует и другой фактор - именно крайнее обострение
борьбы за существование внутри самой интеллигенции. Производство идей - как и
все другие виды производства - страшно интенсифицировалось, американизировалось
и требует теперь огромного напряжения нервов. Чтобы иметь успех, надо успеть
вовремя. Медленная, соблюдающая свое достоинство, артистическая работа теперь не
ко двору. Современный беллетрист, например, не может, как в доброе старое время,
годами вынашивать в себе и перерабатывать свое произведение, пока из него не
получится перла создания. Горациев-ский совет стихотворцу: nonum prematur in
annum - выпускать в свет свою работу на девятый год - потерял всякий смысл с тех
пор, как рынок стал выбрасывать ежегодно десятки тысяч книг и десятки тысяч лиц
- целые полки, целые корпуса писателей - стали работать изо дня в день для
удовлетворения потребностей многомиллионного читателя.
Это применимо, конечно, не к одной беллетристике. То же самое наблюдается и во
всех других областях идейного творчества. Везде тысячи конкурентов, везде
страшная давка, лихорадка спекуляции, картина биржевого ажиотажа, обстановка
ристалища. Внутрисоциальное давление увеличилось во много раз, но
пропорционально с этим не возросло сопротивление нервной системы. К давлению,
оказываемому настоящим, присоединяется еще все растущее бремя прошлого, всем
своим весом наваливающегося на современника. "Я рад, - сказал однажды Гете в
разговоре с Эккерманом по поводу одного молодого, подававшего надежды поэта, - я
рад, что мне теперь не 18 лет. Когда мне было 18 лет, Германии тоже было лишь
восемнадцать, и тогда можно было кое-что сделать. Но теперь требуется невероятно
много, и все дороги заняты. Германия сама стоит во всех областях так высоко, что
мы едва можем обозреть все, а тут еще мы должны быть греками и римлянами, а в
придачу англичанами и французами!". Если уже Германия 1824 года вышла из периода
своей юности, то тем более приходится это сказать о современном обществе.
Конечно, для гениев, как Гете, всегда открыты все пути. Да и вообще, несмотря на
растущую тягость прошлого, в среднем интеллектуальные работники не становятся
хуже. Может быть, еще не достигнут предел эластичности человеческого мозга,
может быть, незаметно совершается процесс приспособления его к новым условиям
работы. Факт во всяком случае тот, что со своей работой справляются, но
справляются при все растущем чувстве утомления. Как реакция против этого
непрерывного нервного напряжения и пробуждается потребность в отдыхе, безмерная
жажда покоя, составляющая один из основных пластов современных интеллигентских
настроений.* Ежедневная, ежечасная борьба - борьба большей частью молчаливая, со
стиснутыми зубами, борьба, своей неприглядностью больно задевающая утонченное
чувство, - сама собой порождает наклонность к созерцанию. Хорошо отдохнуть от
участия в этой свалке человеческих эгоизмов! Хорошо устраниться от всего, чтоб
сторонним лишь зрителем наблюдать иллюзию и ко*
Американский психолог Льюба правильно подчеркивает значение потребности в
покое как одного из важных моментов религиозной жизни. "Это, - говорит он, -
может быть, наиболее универсальная из религиозных ценностей. Если бы религия не
умиротворяла, не успокаивала, она была бы лишена одного из своих
могущественнейших средств привлечения" (Leuba, Les tendances fondamentales des
mystiques Chretiens Rev. philosoph. 1902. S 470).
медию человеческого существования! Как отдыхает взор, переносясь от этого вечно
взбудораженного муравейника крохотных интересов к величественной картине природы
с бесшумным и бесстрастным ритмом ее процессов! Природа не любит, но она и не
использует промаха. С ней не нужна лихорадочная торопливость. От нее никогда не
отстанешь. Она идет вперед, но ты всегда с ней наравне. Точно застывшая
вечность, соединяющая прошлое и будущее с настоящим, она всегда сопутствует
человеку.
Полна вражды и антагонизмов социальная жизнь. Все мечутся, каждый рвет и тянет в
свою сторону. Социальная связь, узы солидарности не чувствуются интеллигенцией.
Общественное бытие здесь пульверизировано, атомизиро-вано. Каждая личность - это
микрокосм, желающий втянуть в себя весь макрокосм, это атом, твердый, жесткий,
непроницаемый, только толчками соприкасающийся с другими личностями-атомами. В
сравнении с этим прерывным, разорванным, антагонистичным миром каким единым и
связным представляется космическое бытие в его освещении современной наукой!
Весь мир - в своем настоящем и прошлом - одно целое. Все связано со всем. Тонкая
световая линия, прорвавшаяся сквозь щель спектроскопа, несет с собой весть о
далеких мировых переворотах на какой-нибудь звезде, имевших место, может быть,
сотни лет назад. На солнце происходят атмосферические бури, и в ответ на это
перестает действовать телеграфная и телефонная сеть, нарушается система сношений
культурного человечества. Развитие науки за последнее время все больше
подчеркивает и настаивает на этой интимной связи бытия. Нет, утверждает она,
перерывов в сущем, нет между телами пустого пространства. Два притягивающихся
магнита - это не просто два источника сил, разделенные пустым, индифферентным
пространством, которые существовали бы со своими качествами и независимо друг от
друга. Со времен Фарадея это будто бы безразличное пространство превратилось в
силовое поле, стало, наоборот, играть первостепенную роль в явлениях притяжения;
оно не разъединяет притягивающиеся массы, оно связывает их.
Эту подкрепляемую наукой идею об единстве вселенной охотно разукрашивает и
расцвечивает современная душа. Уставшая от социальных антагонизмов, она
вкладывает в нее особое желательное ей эмоциональное содержание, видя в ней
залог гармоничности и солидарности сущего.
Общественная жизнь насквозь эгоистична, мелка, тороплива. Тем сладостнее кажется
интеллигенту мысль о спокойной серьезности, неспешности и объединенности всего
бытия. Чем меньше стройности в его социальном чувстве жизни, тем больше гармонии
вкладывает он в свое космическое чувство жизни.
Но не одна только картина социальных антагонизмов - вообще вся обстановка
города, внутри которого развертывается современная война всех против всех,
способствует зарождению и укреплению этого пантеистического чувства. Настроение
эфемерности и иллюзионнос-ти существования представляет собой почти естественный
продукт большого города. Городская жизнь - это непрерывный калейдоскоп: люди,
вещи, идеи, чувства в вечной скачке сменяют одно другое. Сегодня вытесняет
вчера, чтоб в свою очередь быть вытесненным и забытым завтрашним днем. Время
сделалось скоротечным, точно стали ход его рассматривать через увеличительное
стекло. Нельзя сказать прекрасному мгновению, чтоб оно остановилось, ибо город
не знает остановок; как поезд ночью в степи, он безумно мчится вперед и вперед,
со все большей быстротой врезываясь в будущее. Весь темп жизни страшно
участился. Мы даже быстрее ходим, даже быстрее говорим, чем в старину. Скорость
всех наших движений, всего оборота нашей жизни непомерно возросла, а вместе с
этой скоростью, но еще больше ее - пропорционально квадрату ее, сказал бы
математик, - возрастает и сумма истрачиваемой нами энергии. Все с большим трудом
окупая эти траты, горожанин начинает томиться по медленному темпу жизни, по
размеренным и спокойно протекающим ритмам природы.
Этому чувству родственно другое, которое можно бы назвать чувством
субстанциальности. В природе нас притягивает не только величественное
спокойствие ее, но и ее осязательность, массивность. В раскаленной атмосфере
современных городов вескость и солидность существования словно улетучиваются. В
городе все течет, в нем нет места чувству материальности, плотности бытия. Город
динамичен до крайности. Оторванный от природы, укрывшись за каменные стены своих
домов, он ведет какое-то абстрактное существование. В поле зрения горожанина -
особенно горожанина-интеллигента - не видно материи бытия. Вся кипучая и
разносторонняя жизнь города представляется поэтому каким-то огромным энергетиче182
ским процессом, совершающимся как будто в пустоте, без видимого носителя
энергии. Наглядность и конкретная яркость связи человеческой деятельности с
космическим целым как-то сама собой бледнеет, выцветает. И начинает казаться,
что сотни тысяч и миллионы людей, собравшихся на небольшом клочке пространства,
ведут какое-то особое фантоматическое, призрачное существование.
Эта своеобразная обстановка города действует на психику не хуже аргументов
диалектики, но действие ее еще прочнее, ибо иллюзия существования дается городом
непосредственно чувству. Сам город и есть в конце концов то волнующееся
покрывало Майи, которое скрывает от наших глаз подлинную действительность -
универсум, космос, природу, единую, неизменную вечную.*
Таковы некоторые из причин возникновения и распространения пантеизма, этой
основной формы современной "воли к вере". Слово "вера" здесь, впрочем, не вполне
уместно. Мы в данном случае имеем перед собой лишь не оформленное, но широко
разлитое миронастроение, мироощущение.
Как уже указывалось выше, пантеизм - в отличие от других форм теистической мысли
- признает всеобщую детерминированность явлений, этот основной постулат научного
исследования. Научным духом проникнута и его монистическая тенденция. Но здесь
именно - по вопросу о границах монизма - и начинаются его разногласия с
положительным мышлением; здесь именно он и соскальзывает в область
иррационального.
Недостаток всякого пантеизма - это чрезмерное, метафизическое толкование
единства сущего. В пантеизме бытие, точно под огромным гидравлическим прессом,
* Среди других обстоятельств, способствующих распространению пантеистического
настроения, укажу еще на следующее явление психологического характера. У
интеллигенции вообще понятно некоторое тяготение к настроению созерцательности,
ибо созерцание представляет собой, так сказать, рациональное в иррациональном,
интеллектуальное в эмоциональном. В системе Спинозы высшее состояние мудреца
характеризуется как amor intellectualis Dei - интеллектуальная любовь к Богу. С
этой точки зрения пантеизм представляется как бы естественным миросозерцанием
интеллигенции.
сплющивается в один сплошной комок, в котором нет ни различий, ни сходства, ни
начала, ни конца. Пантеизм - это какой-то хаос монизма, беспросветная ночь
единства. Неудивительно тогда, что в наиболее последовательных системах весь
действительный мир определяется как иллюзия, слово, мнение. Так, в Упанишадах
Уддалаки, посвящая своего сына Шветакету в тайны высшей мудрости, каждое свое
поучение заканчивает однообразным припевом, что "словами только держится
превращение, оно одно лишь имя" (см.: Deussen, "60 Upanishad's", с. 160). Почти
одновременно с этим Парменид в Греции учил: "Поэтому все, что люди доверчиво
принимали за истинное, всякое становление и уничтожение, одно лишь имя ("###").
Между тем претензии такого исключительного монизма без труда устраняются тем
простым соображением, что понятие "единого" и "многого", как и аналогичная
антитетическая пара "реального" и "иллюзии", и т. д. - соотносительные,
немыслимые одно без другого понятия. Единое так же предполагает многое, или
обратно, как например "правое" предполагает "левое", "высокое" предполагает
"низкое", и пр. Абсолютного единства нет, как нет абсолютной правизны,
абсолютной глубины, абсолютного сыновства.
Естествознание в свою очередь тоже не говорит в пользу пантеистической доктрины
всеединства. Современная, проникнутая духом релятивизма наука только в
определенном смысле подкрепляет учение о единстве бытия. С точки зрения
релятивизма не существует отдельных, изолированных, вполне независимых друг от
друга тел, систем, атомов. Всякий реальный процесс, всякое явление - всегда
взаимоотношение. Оно всегда предполагает наличность по крайней мере двух членов
А и В. Существование А немыслимо помимо В, и обратно: оба они неразрывно связаны
друг с другом. Прежде естествознание могло представить себе существование
какого-нибудь тела - например земли со всеми ее силами тяготения - и помимо
наличности других мировых тел. Для теперешней же науки говорить об изолированном
теле, об обнаруживаемых им силах и пр. имеет так же мало смысла, как говорить о
движении какой-нибудь изолированной, одинокой точки. Абсолютного движения нет;
движение всегда относительно и предполагает, кроме движущегося тела, еще
наличность другой точки, от которой оно отсчиты184
вается. Так же относительно и соотносительно всякое бытие. Существование земли и
действие ее включает уже мысль о существовании луны, или солнца, или какойнибудь
другой планеты. Разобщенность бытия, допускавшаяся прежними формами
естествознания - например атомистикой, - устраняется современным научным
мировоззрением. Все формы бытия связаны друг с другом, обусловливают друг друга.
Но из этого же учения современной науки вытекает следствие, окончательно
уничтожающее основной постулат пантеизма. С точки зрения релятивизма немыслим
тот абсолютный монизм сущего, тот генизм (### - единое), который положен во
главу угла системы единого и всего. Для релятивизма мысль о мире как едином
целом - то, из чего исходит пантеизм, - не имеет никакого реального содержания.
Всеединого, всецелого нет, и именно потому, что всякое А предполагает некоторое
В, к которому оно должно быть соотнесено, от которого оно должно, так сказать,
отсчитываться. Научный монизм исключает метафизический генизм. Нет абсолютной,
все замыкающей в себе системы: всесистема и есть именно иллюзия, слово, имя,
одно из их многочисленных пустых, но кажущихся необыкновенно значительными слов,
которые умеет создавать человеческая мысль. Существуют только относительные
системы, разных размеров и значения, как коробочки, входящие одна в другую, - и
так до бесконечности. В этой мысли о бесконечном есть что-то головокружительное,
нечто подобное ощущению недомогания, вызываемому в нас взглядом в бездну. От
этой мысли хочется спрятаться, укрыть голову под крыло какой-нибудь уютной
ограниченности, какой-нибудь успокаивающей замкнутости.
И все-таки нет мира как целого. Это представление лишь особая разновидность духа
антропоморфизма, заставляющего здесь человека - этот маленький мир, микрокосм -
рисовать себе мир в виде большого человека, Макрантропа. Есть миры, частные
мировые системы, выстраивающиеся в бесконечную перспективу все более объемистых
вселенных. Релятивизм предполагает таким образом бесконечность, инфинитность
бытия, в то время как всякий философский абсолютизм, по логической конструкции
своей, тяготеет к законченной, округлой, ограниченной реальности. В этом
отношении Парменид со своим миром - ограниченным шаром консеквентнее Спинозы,
одарившего свою субстанцию бесконечными свойствами.
(85
Логична была и вся стоявшая на точке зрения философского абсолютизма древность,
которая представляла себе мир, ввиду его совершенства, ограниченным.
Другая основная предпосылка пантеизма состоит в признании всеобщего одушевления:
Не то, что мните вы, природа -
Не слепок, не бездушный лик:
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
Тютчев
На этой точке зрения гилозоизма [9] - одушевления материи - стоит поэтическое
творчество. И если мы уже перестали быть политеистами даже в поэзии и читая
пушкинское: "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон", - находим это
архаичным и малоубедительным, то пантеистическое одушевление природы поэтом и
поныне продолжает заражать нас соответствующей эмоцией. "Море смеется", "море
дышит", "туча хмурится" - истолковывает нам поэт душу и язык природы, и мы
охотно верим ему, легко становимся на миг анимистами.
Но именно только на миг. Поэтический образ подобен вспышке магния, озаряющей
ослепительным, но длящимся лишь мгновение светом картину равнодушной природы,
погружающейся после нее в свой прежний мрак безразличия. Это безразличие природы
пантеист пытается сломить учением о всеобщем одушевлении, учением,
соблазнительным по своим широким перспективам, заставляющим созвучно дрожать
сокровеннейшие струны нашего сердца.
Мы здесь не будем останавливаться на разборе гилозоистического учения по
существу, что завело бы нас очень далеко. Допустим вместе со сторонниками его,
что всякая, даже малейшая частица вещества наделена некоторым смутным,
элементарным ощущением. Но достаточно ли этой гомеопатической психики, чтоб
удовлетворить пробудившиеся в человеке анимистические алкания? Пусть каждая
молекула воды, каждый атом составляющих ее водорода и кислорода представляют
собой и некоторые психические единицы. Достаточно ли этого, чтоб я имел право
сказать - не образно только, не мета9
Гилозоизм - философское учение об универсальной одушевленности материи,
признающее, что материи свойственна способность к ощущению, восприятию и
мышлению во всех ее формах.
форически, в освещении поэтической вспышки магния, - что "море смеется", что
"море гневно"? А ведь это лишь и имеет ценность для человека с точки зрения его
космической эмоции. Если человек "социоморфист", как выражается Гюйо, если он
представляет себе вселенную по типу общежития - и в этом, по Гюйо, заключается
ядро религии, - то членами этого общежития он желает иметь по крайней мере
равнокалиберные с ним индивидуальности. Его мало трогают атомные и молекулярные
ощущения, ему нужна "душа" моря, "душа" леса, "душа" гор. Ему нужно общество
наяд, дриад, ореад, а не бесконечно малых индивидуальностей. Духовный мир
бактерии ничего не говорит человеку; расстояние между обоими членами
психического ряда здесь так велико, что исчезает всякая возможность взаимного
понимания. Чувству близости, родства, интимной связи, тому чувству
эквивалентности бытия, которое у замерзающего купца (в "Хозяине и работнике"
Толстого) вызывает размышление: "Жив Никита, значит, жив и я", и которое нашло
свое идеальное выражение в "великом слове" Упанишад, здесь делать нечего.
Панпсихизм поэтому, чтоб достигнуть своей эмоциональной цели, должен дополняться
мифологической фантастикой, возвращающей нас к эпохе первобытного мышления.
Г. Фехнер сделал, как известно, это дополнение. В целом ряде сочинений, полных
ума и блестящей фантазии, он развивал учение, приписывающее души растениям,
земле, планетам. Он был неистощим в отыскивании аналогий между жизнью человека и
жизнью мировых тел. С бесконечным остроумием он устранял все представлявшиеся
против этих аналогий возражения. Но, главное, он был полон этой веры, он просто
ощущал эту одухотворенность, оживленность всего.
"В одно весеннее утро, - пишет он,* - я вышел на прогулку. Поля были зелены,
птицы пели, роса блестела, с полей подымался пар. Здесь и там показывались
отдельные люди. На всем лежал как бы ореол преображения. Передо мной был лишь
крохотный кусок земли; это был лишь один момент в ее существовании. И чем больше
я глядел, тем больше казалось мне не красивой только идеей, а ясным,
самоочевидным фактом, что она ангел, такой свежий, богатый, цветоподобный ангел.
Она так твердо дви*
Fechner. Ueber die Seelenfrage. 1861. С. 170.
жется в небесах, одна с собой, обращая к Небу свое полное жизни лицо, увлекая
меня с собой в это Небо. Это показалось мне таким ясным фактом, что я стал
спрашивать себя, как могли люди так оторваться в своих мыслях от жизни, чтоб
вообразить, будто наша планета - простой сухой ком земли, и начать искать
ангелов над ней, вокруг нее, в пустоте небес - и, разумеется, нигде их не
найти... Но подобное переживание считается простой фантазией. Земля - это
шарообразное тело, а что она сверх того, это можно узнать в минералогических
кабинетах".
И все-таки - несмотря на уверения Фехнера - в его концепции мы имеем дело
...Закладка в соц.сетях
