Жанр: Философия
Русский позитивизм
...что мы называем
"количеством тепла", есть энергия, а другая величина из приведенного ряда, повидимому,
вполне аналогичная - "количество электричества", - не представляет
собой энергию: количество тепла удовлетворяет закону эквивалентности между ним и
механической работой, а количество электричества не удовлетворяет. В области
электричества выполняет это равенство другая величина, которую мы поэтому и
возводим в ранг электрической энергии. И т. д.*
Закон сохранения служит, таким образом, часто для определения не исследованных
еще видов энергии. Ничего мистического, метафизического, субстанциального в нем
нет. Закон сохранения просто всеобъемлющая научная формула, огромного, до сих
пор непревзойденного, эвристического значения. Входящее в эту формулу понятие
энергии так же мало вещь, субстанция, как время, пространство, масса и другие
основные понятия естествознания: энергия - это констанция, эмпириосимвол, как и
другие эмпириосимволы, удовлетворяющие - до поры до времени - основной
человеческой потребности внести разум, Логос, в иррациональный поток данного.
* О том, сколько условного в понятиях энергии и вещества (т. е. почему,
например, количество тепла, считавшееся прежде веществом, теперь считается
энергией, а количество электричества не признается за энергию и т. д.), см. у
Маха в его ранней работе: "Ueber die Erhaltung der Arbeit"; см. также об этом в
"Pop.-wissens. Vorlesungen" статью "Ueber das Princip der Erhaltung der Energie"
и в "Warmelehre" главу об "источниках принципа энергии".
НОВЫЕ ВЕЯНИЯ
Очерк II
ИЗ СОВРЕМЕННЫХ НАСТРОЕНИЙ
1
"По временам фикция берет в современных умах реванш у реальности. Человеческая
мысль устает быть пассивным, ясным зеркалом, отражающим на себе вещи; ей
доставляет иногда удовольствие подышать на поверхность зеркала, чтобы затемнить
и исказить заключенные в нем образы".
Когда двадцать лет назад Гюйо писал эти строки, он имел в виду тогдашних
скептических защитников религии типа Ренана, доказывавших необходимость ее то во
имя эстетических, то во имя утилитарных, чисто практических, соображений. Но
меткое, образное сравнение философа-поэта во всей своей силе применимо и к
настоящему моменту, к переживаемым теперь европейским обществом - по крайней
мере, его верхами - настроениям.
Удивительное, своеобразное зрелище представляет собой идеологический мир
современного культурного человечества. Никогда еще, ни в каком обществе духовная
жизнь не была так безмерно богата, разнообразна и пестра, как в настоящее время.
Тысячи идейных течений - научных, философских, религиозных, этических,
эстетических - неустанно бороздят океан мысли по всем направлениям, сталкиваясь
между собою, усиливая или ослабляя друг друга, дробясь на мелкие рукава,
объединяясь в могучие, все захватывающие в своем движении, потоки. Создание
всеобъемлющей электронной теории, зарождающееся учение о превращении элементов,
универсальная энергетика, радикальный пересмотр основ математики, а вслед затем
и механики с физикой, неодарвинизм, неоламаркизм - таковы немногие основные
моменты происходящей теперь в точной науке революции. Переходя в область
философии, попадаешь точно в дремучий лес: здесь
1 Статья публикуется по: Юшкевич П. Новые веяния : Очерки современных
религиозных исканий. СПб., 1910.
и неокантианство с его бесчисленными разновидностями, здесь и возрождающееся
гегельянство, и неопозитивизм, неоидеализм, эмпириокритицизм, прагматизм,
различные формы пантеизма и т. д., и т. д. без конца. То же богатство идей и
направлений наблюдается в религиозных спекуляциях, в литературе, художественных
исканиях, в технике. Во всех отраслях человеческого знания нагромождены горы
фактов, для обработки которых привлечены бесчисленные теории, гипотезы, системы.
Мысль стала необыкновенно плодовитой. День за днем приносит с собой новые
открытия, новые методы исследования, новые точки зрения, распространяющие
повсюду жизнь и разрушение. В мире идеологии растет солидарность и
взаимозависимость различных частей его: всякое изменение в одном каком-нибудь
пункте немедленно же распространяется во все стороны концентрическими кругами и
отдается в самых отдаленных уголках его, делая еще более запутанным и без того
сложный узор современных идеологий.
Сложность духовной жизни нашей эпохи увеличивается еще и благодаря тому, что
можно назвать историзмом современности. Не довольствуясь собственными идейными
ценностями, мы сделали своими все идеи, которые когда-либо волновали
человечество. Когда комета, возвращаясь из своего далекого странствования по
запланетным пространствам, приближается к солнцу, у нее появляется блестящий,
все растущий хвост. В своем поступательном движении человечество похоже на такую
комету. Чем дольше живет оно, чем дальше подвигается к своему неизвестному
солнцу, тем длиннее становится тянущийся за ним яркий след его истории.
Культурное человечество никогда не идет свободным, одно. Оно несет с собой своих
покойников, оно несет на себе все растущее бремя прошлого. И чем дальше, тем
большую долю современности начинает представлять прошлое, тем больше делается
оно современностью. Благодаря нашему историзму, благодаря этой утонченной форме
культа предков, мы живем в равной мере как собственными интересами и чаяниями,
так и интересами всех времен и народов. Богатство современной духовной жизни
растет таким образом не только в длину, но и в ширину. Оно бесконечность двух
измерений.
В вихрь всех этих перекрещивающихся бесчисленных влияний, в самый центр этого
вихря брошен современный интеллигент. Душа современника поэтому место
интерференции самых разнородных и даже противоположных
влияний, это равнодействующая бесчисленных сталкивающихся в ней сил. И чаще
всего равнодействующая как результат вычитания, а не сложения: культурный
европеец почти всегда меньше самого себя, меньше тех потенций, которые он в себе
содержит, слабее тех влияний, которые в нем борются за преобладание. Современный
интеллигент - это Фауст, в котором живут не две, а много душ, желающих
отделиться друг от друга.
"В душе каждого человека, не слишком забитого судьбой, не слишком оттесненного
на низшие ступени духовного существования, пылает фаустовская жажда бесконечной
широты жизни Кто из нас не испытывал желания жить одновременно и в своем
отечестве, волнуясь всеми интересами своей родины, и в то же время где-нибудь в
Париже, Лондоне и Швейцарии в кругу других, но тоже близких, интересов и людей?
Как тяжело думать, что вот, может быть, в ту самую минуту в Москве поет великий
певец-артист, в Париже обсуждается доклад замечательного ученого, в Германии
талантливые вожаки грандиозных политических партий ведут агитацию в пользу идей,
мощно затрагивающих существенные интересы общественной жизни всех народов, в
Италии, в этом краю, "где сладостный ветер под небом лазоревым веет, где
скромная мирта и лавр горделивый растут", где-нибудь в Венеции в чудесную лунную
ночь целая флотилия гондол собралась вокруг красавцев-певцов и музыкантов,
исполняющих так гармонирующие с этой обстановкой серенады, или, наконец, гденибудь
на Кавказе "Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад, буре плач его
подобен, слезы брызгами летят", - и все это живет и движется без меня, я не могу
слиться со всей этой бесконечной жизнью".
Этой лирической жалобой о невозможности удовлетворения фаустовских стремлений
начинается серьезнейшее гносеологическое исследование, книга г. Лосского
"Обоснование интуитивизма". Любопытно, что даже на высотах отвлеченной мысли
начинает чувствоваться дисгармония, прочно обосновавшаяся в сердце современника,
хотя г. Лосский ухватился за самую неинтересную сторону вопроса. Для развития
фаустовской психологии совсем не характерно то, что современный интеллигент не
обладает божеским атрибутом вездесущия. Несравненно важнее в этом отношении
необходимость вместить - и вместить гармонически, как одно целое, - самые
различные теории, системы, мировоззрения. А этой целостности и гармоничности нет
в современном интеллигенте. Он жизнерадостный пантеист со Спинозой и Гете, с
Шопенгауэром он пессимист, мечтающий о воссоединении с небытием; но и
материализм переполняет его восторгом перед суровой красотой законов превращения
силы и вещества. Твердя вслед за евангелистом, что "в начале было Слово", он не
забывает и усвоенного марксизмом фаустовского: "в начале было Дело",
прислушиваясь в то же время и к учению Пшибышевского, что "в начале был Пол". Он
реалист, натуралист, символист, импрессионист, мистик, позитивист - он все, что
существует на свете, все это вместе или порознь, одновременно или одно за
другим. Современный интеллигент все знает и всего хочет, и от того, что он все
знает и что он хочет всего - даже самого противоположного, - он страшно устал и
ничего по-настоящему не хочет. Он хотел бы хотеть, но и этого не может. Во
внутренней своей жизни - это настоящее царство, разделенное на себя. Весь он
соткан из противоречий, все нутро его разодрано из края в край антиномиями,
антиномиями теоретическими, антиномиями практическими, антиномиями между теорией
и практикой.
Одной из таких кардинальных антиномий, приобретающей за последнее время все
большее значение, является противоречие между "разумом" и "сердцем", причем этим
последним термином придется условно обозначить весьма смутную и неопределенную
область чувств, надежд, чаяний, верований, иллюзий, мечтаний. Кристальная
ясность и прозрачность мысли утомили современника; твердые, резко очерченные
контуры действительности больно режут его ищущие полусумрака глаза и он, по
картинному выражению Гюйо, "дышит" на зеркало своей мысли, в мутных и туманных
образах фантазии укрывается от преследований реальности. Смутное, неоформленное,
сумеречное, полуизвестное и потому полузагадочное становится предметом жадных
исканий современника. Картина для него ценнее действительности, силуэт лучше
картины. Но намек дороже силуэта, намек дороже всего, ибо намек - отец
настроения. А современность - это эпоха настроений в узком, специальном смысле
слова, это период "импрессий", импрессионизма во всех областях.
Импрессионистский завет, данный некогда Верленом поэтам, ныне
универсализировался:
Rien de plus cher que la chanson grise
Оu l'indeci sau precis se joint.
"Ничего нет дороже серой песенки, в которой неопределенное сочетается с точным".
И в этой смеси, в которой находит такую усладу современная психика, непрерывно
растет доля неопределенного, той небулезы настроения, вся прелесть которой
заключается именно в ее подчиненном относительно точной мысли значении.
Такой же всеобщий характер приняла и другая часть поэтического канона Верлена,
которым сразу открывается его "Поэтика": "De la musique auant toute chose" [2].
Волнующий, но расплывчатый и неуловимый "дух музыки" господствует теперь
повсюду, покоряет себе всех, обманчиво обещая высшее и окончательное понимание
реальности. Об этом чарующем и фасцинирующем духе музыки великий мастер
импрессионизма, Ницше, писал когда-то:
"Заметили ли вы, что музыка делает свободным ум? дает крылья мысли? что
становишься тем более философом, чем более становишься музыкантом? - Серое небо
абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силен для всего филигранного
в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы"
("Ницше о Вагнере", пер. Н. Полилова, с. 6).
"Великие проблемы близки к постижению". В действительности это не так. То, что
изображает здесь Ницше, это только иллюзия, ложное ощущение ясности и понимания,
довольно известное психологам, констатирующим его также в явлениях мистического
экстаза или в явлениях псевдопонимания, столь обычных в сновидениях. "Музыка" не
делает свободным ума, не дает крыльев мысли. Наоборот, она парализует мысль, она
связывает ее свободный полет. Дух музыки, душа ее - это дух иррационального.
В том-то и заключается основная антиномическая черта современности, что она
стремится служить одновременно двум исключающим друг друга богам: и проникающему
всю науку духу рационального, и духу иррационального, захватывающему мало-помалу
литературу, философию, отчасти даже точное знание. Это движение европейской
мысли в сторону иррационального с каждым днем принимает все большие размеры.
У нас в России поклонение иррациональному выступило за последние годы с чисто
азиатской примитивностью и грубостью. Одни без длинных разговоров прямо
выбросили логику за дверь. Другие прикрывают это стилистической орнаментикой,
игрой в антитезы и пр. Но по существу и те, и другие бросаются в объятия
иррациональ2
"О музыке прежде всего" (фр).
ного в самых суеверных, нелепых его формах: здесь и хилиастические ожидания, и
вера в черта, и апокалиптические пророчества. "Если кость все, то валяй и себя
по ногам", - говорил Базаров. [3] В "новом религиозном сознании" - на совсем
противоположном полюсе духовной жизни - проявляется тот же дух базаровщины,
нигилизма или, как теперь говорят, максимализма. Русский интеллигент непременно
должен был удивить мир злодейством, и, осененный благодатью веры, он не
замедлил, конечно, спросить вместе с г. Бердяевым: "Быть может, логические
законы, которые держат нас в тисках, - это лишь болезнь бытия, дефект самого
бытия, как бы результат грехопадения?".
Европеец не позволит себе роскоши такой азиатчины. От логики отказаться он не
может. Веру свою - хотя бы традиционную - он постарается так или иначе примирить
с требованиями разума. "Сердцем я христианин", - говорил о себе современник
Канта, Ф. Якоби, - "но рассудком язычник". Таким же "язычником по рассудку"
является всегда европеец. Правами разума он не поступится ни в коем случае. Он
будет придумывать тысячи способов, чтобы примирить требования разума с алканиями
своей истомившейся, уставшей души, он постарается сделать гибче и податливее как
логику, так и веру, - но "валять себя по ногам", но начисто отметать разум, тот
принцип, которым держится вся его культура, он ни за что не согласится. Он
подышет на зеркало своей мысли, но не разобьет его.
Но зато европеец и мастер по части "дышания", по части незаметного, неслышного,
вкрадчивого обессиливания разума. "Иррациональное" в его руках обнаруживает
изумительную гибкость и ловкость в своей борьбе с разумом. Это настоящий Протей,
имеющий тысячи различных личин, способный к тысячам воплощений. То оно выступает
перед вами как "философия ценностей" (в ее многочисленных вариациях), то как
учение об единичном, конкретном в противоположность родовому, абстрактному, то
как "философия свободы", как "философия действия, жизни" и т. д., и т. д. Дух
иррационального лукав: для его целей пригодны всяческие одеяния, хороши любые
формы. Он берет свое добро повсюду, где его находит. Вопреки Геффдингу,
утверждающему, будто для идеализма начала
3 Герой романа И. С. Тургенева "Отцы и дети".
XX века характерны течения, выдвигающие принцип прерывности, "тогда как
идеализм, господствующий в начале XIX века, был в существенных чертах философией
непрерывности" ("Современные философы", 86, изд. Поповой), приходится заметить,
что современный идеализм питается не одной только идеей прерывного, но столько
же и идеей непрерывного. И именно в обработке принципа непрерывности некоторые
направления (напр., бергсони-анство) обнаруживают настоящую виртуозность. В то
время, как обычно материалом для построения божества берется нечто пребывающее,
постоянное, субстанциальное здесь происходит своего рода дивинизация самого
становления, самого изменчивого и творческого потока бывания в его
непосредственности.
Но прерывное или непрерывное, этика или эстетика, история или естествознание -
все это в общем безразлично для духа иррационального, для той "воли к вере",
которая все сгущающимся туманом носится над европейским обществом. Собственно
здесь неправильно говорить о воле к вере - это лишь хотение веры, хотение воли к
вере, притом хотение с вечной оглядкой на бесчисленные другие хотения, нашедшие
себе приют в сердце современного интеллигента, с оглядкой на державные права
разума.
Современный интеллигент, в котором загорается искра веры и религиозного
одушевления, это не Савл, обращающийся в Павла, это не евангельский отец, с
воплем кричащий свое: "Верую, Господи, помоги моему неверию". В его мистицизме
нет порыва, нет вдохновения, страсти, бури; это - поэтическая дымка, музыкальная
греза, это тихая мечта, в которой растворяются и погашаются гложущие его
противоречия.
В современнике нет ни пафоса гармонии, ни пафоса дисгармонии; в его легком,
импрессионистском мистицизме вообще нет пафоса, ибо нет bathos'a, нет глубины в
его отношении к миру. Его мироощущение скользит лишь по поверхности, не идет
дальше эпидермы. В той разноцветной мозаике из желаний, идей, стремлений, из
которых складывается современная психика, появляется еще один переливающий всеми
цветами камень - неомистицизм, одно из тех бесчисленных "нео", которые не
перестает выбрасывать из своих недр взбаламученная современность. Субъективно,
для самого "мистика", этот новый элемент, может быть, и ослабляет несколько
центробежность его стремлений. Объективно же, со стороны глядя, система
антиномий обогащается еще одной - основной антиномией между "разумом" и
"сердцем", между духом рационального и иррационального.
Tat tvam asi.
Это - ты.
Упанишады
Это противоречие слабее всего выступает там, где иррациональное, если можно так
выразиться, облекается в рациональную форму. Я имею в виду пантеизм, или,
вернее, пантеистическое настроение, являющееся тем общим фундаментом, той
главной идеологической артерией, откуда, подобно второстепенным протокам,
разбегаются в разные стороны и куда возвращаются почти все современные попытки
религиозных построений. Анализу пантеистического миронастроения и будет
посвящен, прежде всего, предлагаемый очерк.
Пантеизм, с его имманентным отношением божества к миру, исключающим всякие
чудесные вмешательства в область опыта сверхъестественных агентов, не ставит сам
по себе препятствий научному развитию. В нем бытие, заключающее в себе
неразрывно связанный с ним внутренний принцип, предоставлено самому себе. Оно
развертывается и раскрывает свое содержание по постоянным законам, столь же
неизбежным, как логическая цепь умозаключений. Действительность, с точки зрения
пантеизма (я имею в виду наиболее развитые формы его), вполне детерминирована -
и этим удовлетворен основной постулат современной научной мысли.
Пантеизм далее - если и не решает, как думают его приверженцы, - то закрывает
огромную трудность, связанную с вопросом об отношении физического к
психическому. Психическое - согласно ему - извечно, как и физическое. Этот
универсальный параллелизм есть вместе с тем и универсальный дуализм, - но из-за
универсальности легко проглядывается дуалистичность концепции. Точно так же и
вопрос о "происхождении" психического как бы разрешается тем, что оно есть
неизбежный спутник физического. Здесь опять-таки легко упускается из виду, что
всегда параллельное физическому, равнопротяженное с ним психическое есть только
бледный двойник его, так сказать, эфирное физическое.
Конечно, не эта, чисто спекулятивная, сторона дела вербует теперь - да и всегда
вербовала - пантеизму многочисленных сторонников. Главную роль играет здесь
присущее ему эмоциональное содержание, то свойственное ему специфическое
"чувство вселенскости", которое для иных натур имеет неотразимую
привлекательность. С эмоциональной стороны пантеизм представляет не какую-нибудь
определенную основную точку зрения и даже не группу таких систем, а некоторую
основную точку зрения на мир, особую психологическую категорию, очень богатую по
своему значению.
Название пантеизм - всебожие - плохо передает соединяемое с этим словом4 Букв.: "Отдельное в целом; одно в едином" (древнегреч.).
бездонный океан, живущий какой-то своеобразной дремотной жизнью. Легкая рябь
морщит во временах морскую гладь; волны приходят, волны уходят, мимолетные,
недолговечные. Индивидуальность, раздельность, особность всех вещей в мире еще
меньше индивидуальности этой слабой ряби на поверхности великого океана бытия.
Эта их индивидуальность, это "многое" есть лишь обманчивое покрывало Майи
(Веды), это иллюзия, мнение (элейцы), это лишь модус бытия (Спиноза). Единое
бытие замкнуто в самом себе, ничего нет вне него, помимо него.
"Какое существует горе для того, кто узрел Единство в мире, это Единство жизни,
Единство всего? - проповедовал на своих лекциях брамин Свами Вевекананда,
посетивший несколько лет назад Америку. - Это разделение между человеком и
человеком, между мужчиной и женщиной, между мужчиной и ребенком, между нацией и
нацией, между землей и луной, между луной и солнцем, это разделение между атомом
и атомом - поистине причина всяческого бедствия, и Веданта говорит, что это
разделение не существует, что оно не реально. Оно только кажущееся, только на
поверхности. В сердце вещей царит единство. Если вы пойдете глубже, вы найдете
это единство между человеком и человеком, между женщинами и детьми, между расами
и расами, между высоким и низким, богатыми и бедными, богами и людьми: все -
одно, и также животные, если вы достаточно углубитесь, и кто достиг этого
познания, для того нет больше иллюзии..." (см.: W. James Pragmatism, a new name
etc., с. 152).
В сердце вещей царит единство и тишина, великая умиротворяющая тишина, зовущая и
влекущая к себе. И хочется закрыть глаза и безвольно отдаться ей, хочется быть
убаюканным легким и мерным прибоем волн вселенского бытия.
В этом учении о поглотившем в себе все индивидуальное всеедином есть какая-то
чарующая прелесть, какая-то огромная притягательная сила, благодаря которой оно
во все времена привлекало к себе умы и сердца. Если, не смущаясь грубой
классификацией, разделить людей на созерцательные и действенные натуры, то
личности созерцательного типа, вообще говоря, окажутся тяготеющими к системе
###. В человеческой психике существует некоторый уклон в сторону пантеизма,
имеется - среди других тенденций - и наклонность размыть свою индивидуальность,
потонуть в общем, растаять в нем, точно
летнее облачко в жарких лучах солнца. Это пассивное начало человеческой психики,
"вечно женственное" в ней.
Im grenzenlosen sich zu finden,
Wird gern der Einzelne verschwiffden,
Da lost sich aller Ueberdruss,
Statt heissem Wunschen, wildem Wollen,
Statt last'gem Fordern, strengem Sollen,
Sich aufzugeben ist Genuss. [5]
Гете
Растаять в беспредельном, в бездне,
Где страх и страсти - все исчезнет,
Где нет докучливых забот.
Забыть желанья и страданья,
Мечты, надежды, ожиданья.
Там всех нас вечность обоймет.
(Перевод С. С. Гусева)
Отдать себя бесконечному, слиться с ним - таково господствующее настроение
созерцательных натур. В основе его лежит, вероятно, какое-то глухое темное
чувство, бьющее из тех же родников, откуда берут начало и половой инстинкт, и
социальные наклонности. Но, как и всегда, общественная жизнь расцвечивает
биологический первофеномен самым ярким идеологическим рисунком. Социальная
обстановка влияет и в том отношении, что благоприятствует или, наоборот,
задерживает рост этой созерцательной тенденции. Во всяком случае у этого ключа
созерцательности питается значительная доля таких идеологических образований,
как поэзия, художественная деятельность, религиозное творчество, философия. Во
всем этом мотив созерцательности, настроение самоотдавания, самопогашения,
чувство связности, вселенскости играет огромную роль.
Но пантеистическое отдавание себя не исключает некоторого сохранения
индивидуальности, даже некоторого особого бессмертия. В связности всего
существующего, в этой круговой поруке всего бытия, пантеист получает эквивалент
пожертвованной им личности. Как Будда, отдавший себя на съедение голодной
тигрицы, пантеист бросается в жадную пасть универсума, но только для того, чтобы
в более утонченной форме утвердить свое "я". Отдавая себя всему, он во всем
находит себя. Точно драгоценное многогранное зеркало, мир тысячекратно отсылает
ему его собственный образ, - улыбающийся,
гневный, добрый, суровый, бурный, величественно-спокойный и безмятежный, -
главное, спокойный и безмятежный. Я - это расстилающееся передо мной озеро -
покорное, покойное, лениво носящее на себе бесчисленные лодки - чайки, я - этот
темный бор, ползущий вверх по круче горы, я - это неподвижно царящее небо,
распластавшее над всем свои огромные голубые крылья. Пантеист подобен тем
художникам, которые во всех своих героях изображают лишь себя. Он весь мир
наполнил собой. "Это - ты", - так формулировало соответствующее настроение
золотое правило индийской мудрости, ее "великое слово" (mahavakya). "Это - ты",
"это - ты", - шепчет, говорит, кричит, гремит пантеисту тысячами голосов все в
мире.
"Я хочу летать, плавать, лаять, рычать, выть. Я желал бы иметь крылья, щит
черепахи, одеться корой, выдыхать пар, обладать хоботом, извиваться, рассеяться
повсюду, быть во всем, уноситься с запахами, распростираться, как растение,
течь, как вода, звенеть, как звук, блистать, как свет, затаиться во всем,
пронизать каждый атом, погрузиться до дна материи - быть материей!" ("Искушение
св. Антония"). [6]
Измученный своими религиозными сомнениями аскет здесь только лишь мечтает и ищет
пантеистического настроения. Для индийского подвижника, для спинозиста,
рассматривающего вещи sub specie aeternitatis, [7] для художника пантеистической
складки - это уже пройденная ступень: он просто чувствует, непосредственно
переживает свое единство с космосом. "Когда я смотрю на лес, - рассказывает гдето
Мопассан, - я живо ощущаю его; я чувствую, как лес входит в меня: я сам
становлюсь лесом". Шелли, Уот Уитман, К. Гамсун и многие другие властители
современных настроений м
...Закладка в соц.сетях
