Жанр: Философия
Русский позитивизм
... на
всем пути ни одного сосуда или нерва; он никогда не заметил начала и
прикрепления мускула, никогда не разобрал составных частей органа, никогда не
уяснил себе систематической связи между органами".* Такую оценку анатомических
знаний Аристотеля П. Л. Л.** исправляет тем, что еще рельефнее выставляет
историческое значение тех знаний Аристотеля, о которых теперь идет речь.
Соглашаясь с тем, что знания эти для нашего времени потеряли всякую ценность, П.
Л. Л. указывает на ту ценность, которую имели они для современников и ближайших
последователей Аристотеля, которым они давали полную, хотя и приблизительно
только верную картину устройства организма и вызывали последователей на
пополнение и исправление частностей в схеме, установленной учителем.***
* Lewes. Aristoteles. S. 158-159
** П. Л. Лавров (примеч. ред.).
*** Очерк истор. ф.-м. н. С. 175.
Сказанное выше приводит к тому заключению, что в анатомических трудах Аристотеля
руководящим принципом был принцип вполне научный и что труды эти существенно
отличаются поэтому от трудов, посвященных миру неорганическому, где принцип
движения извращал все исследование, придавая ему метафизический характер. Таким
образом, приложение метода Аристотеля, поскольку метод этот мог считаться
индуктивным, к этой области знаний было особенно удачно, и хотя для современных
ученых анатомия Аристотеля и лишена значения, но она является уже не как
метафизическое построение, но как наука и потому и имеет значение очень важного
момента в развитии положительного знания.
Так как анатомия относится к физиологии как статическая часть одной науки -
биологии - относится к динамической ее части, то само собою разумеется, что без
знания анатомии, знание физиологии невозможно. Люис справедливо сравнивает
поэтому физиологию Аристотеля с теми неопределенными догадками, какие могли
явиться у человека, который, не имея никакого понятия о конструкции часов,
вздумал бы рассуждать о ней на том только основа83
нии, что видел, как их заводят, и слышал их стук. Несовершенство Аристотелевой
теории в этой области заходит, в самом деле, так далеко, что нередко тратит свое
остроумие на объяснение фактов, вовсе не существующих. Тем не менее, однако же,
и здесь Аристотель прилагал приемы индуктивные и в некоторых случаях столь
удачно, что мог разработать целые отделы с успехом, вызывающим удивление даже у
таких строгих критиков, как Люис. Трактат "О происхождении и развитии животных",
по словам Люи-са, есть необыкновенное произведение. По обширности с ним не может
сравниться ни одно из древних сочинений, а по многочисленности подробностей и
глубине взгляда только немногие новые могут стать с ним рядом. Люис не находит
лучшей похвалы Аристотелю, как сравнение его трактата с известным сочинением,
обессмертившим имя основателя новейшей физиологии Гэрвея. "Сочинение это, -
говорит Люис, - превосходит трактат Аристотеля в некоторых анатомических
частностях, но в философском отношении оно настолько ниже его, что в настоящее
время гораздо более его устарело, гораздо менее согласуется с нашими
воззрениями".*
* Lewes. Aristoteles. S. 333-334.
В заключение обзора главнейших научных трудов Аристотеля я должен упомянуть об
одном из широких его взглядов, опирающихся не на субъективное умозрение, а на те
положительные знания, которыми он располагал. Я разумею его общую систематизацию
этого знания. Установлением этой систематизации он является в такой же мере -
если не в большей - провозвестником позитивного миросозерцания, как и
установлением первых оснований индуктивного метода. Все сущее представляется ему
как ряд ступеней развития из безразличной материи до мыслящего человека.
Движение, стихийные процессы, мир растений, мир животных, человек - вот ряд
форм, которыми он руководствуется для своей классификации отделов положительного
знания. "Различные виды существ требуют различных наук и, таким образом, наука
движения лежит в основании, на котором строится наука стихийных явлений и
стихийного обособления, затем идет группа наук о существах живых, наука о
растениях, о животных и, наконец, о человеке, обнимающая его психологические
явления, его нравственную и политическую деятельность". "Знание наше с тех пор
разрослось, число специальных
84
отделов увеличилось, но для главных групп едва ли приходится сдвинуть вехи,
поставленные Аристотелем: механика, науки физико-химические и науки органических
существ, распадающиеся на ботанику, зоологию и антропологию, дают и для нашего
времени самую удобную схему наук естественных в их постепенном осложнении...".
"Таким образом, возвышаясь в мире явлений от перемещения в пространстве до
человеческого разума и переходя от минерала к человеку, Аристотель впервые
представил все существа и все явления природы как подлежащие одному закону
развития и последовательных переходов, опираясь при этом на наблюдения в той
мере, в какой они были ему доступны, и делая выводы из этих наблюдений столь
точные, сколько допускало его время".*
Придерживаясь по необходимости изложения сколь возможно более сжатого, я прошел
молчанием многие сочинения Аристотеля: классификация животных, трактат о душе,
политику, и не останавливался над некоторыми частными вопросами. Сделал я это
потому, что очерк мой не есть изложение системы Аристотеля, а только общая ее
характеристика, имеющая целью показать значение Аристотеля как первого
провозвестника положительного миросозерцания. Для этой цели мне достаточно было
обратить внимание читателя на одни только существеннейшие характеристические
черты учения нашего философа и установить на него определенную точку зрения.
Если только мне это удалось, то я выполнил свою задачу.
Для метафизиков мог существовать вопрос о том, кому принадлежит первенство или
превосходство - Платону или Аристотелю? Каррьер,** например, воображает, что
никем иным, как Рафаэлем в его знаменитой "афинской школе", где Платон и
Аристотель поставлены рядом, в положении, господствующем над группами других
древних философов;*** для позитивиста вопрос этот разрешается
* П. Л-в. Там же.
** М. Carriere. Die Kunst im Zusammenhang der Culturentwicke-lung. Leipzig,
1866. T. II.
*** Сравнение Аристотеля и Платона навело Шлегеля в его "Geschi-chte der
Literature на мысль, что великий человек родится аристотельян-цем или
платоником. Кольридж присвоивает эту мысль себе. Дж. Г. Люис в истории философии
находит ее верной и ссылается на Локка и Лейбница. Эту же мысль проводит Cl.
Royer в своей статье о Ламарке (в "Philosophie positive") и Leblais в кратком
историческом очерке двух направлений в философии ("Materialisme et
spiritualisme". Paris, 1865).
сам собою. Решение его уже дано тем, что Аристотель как философ является
провозвестником позитивизма и как ученый подготовителем его, а Платон, помимо
заслуг в области математики, был только поэтом-метафизиком. Хотя и у Аристотеля
мы видели смешение взглядов положительных и метафизических и не могли не
заметить даже в большей части случаев торжества последних над первыми; но и в
этом смешении выяснилось только историческое значение Аристотеля: было видно,
как его высокий ум сделал все, что было возможно при данных условиях. Создавая
целые отрасли исследования, до него неизвестные, расширяя и углубляя другие,
едва разработанные, Аристотель всегда усиливался держаться на научной почве и
это удавалось ему настолько, насколько дозволяло отсутствие орудий наблюдения и
еще более важное отсутствие идеи научной поверки, могущей возникнуть только
тогда, когда наблюдения точные, сделанные при пособии необходимых для них
орудий, сравниваются с наблюдениями им предшествовавшими. Аристотелю не с чем
или почти не с чем было сравнивать своих наблюдений, поэтому он полагался на них
безусловно и доверчиво строил свои теории. Все же та-ки теории эти имели почву,
а не истекали из субъективного умозрения. Аристотель стоял, таким образом, выше
общего метафизического уровня своего времени и положил основание такому
направлению умственной деятельности, которое, развившись, стало основным и
руководящим направлением всякого прогресса. Все это отводит Аристотелю высокое
положение в истории. "И между великими героями человечества, - говорит строгий
его критик Люис, - Аристотель должен занимать выдающееся место. Он превосходит
сотни тех, которые, действуя при счастливых условиях, обогатили науку
малоценными частностями. Он стоит выше многих из тех, которые осветили науку
великими идеями. И это превосходство основывается не только на многочисленности
того, что он сделал, но и на врожденной его силе. Его проницательный взор
охватывал вполне все поле наблюдения; и если и другие философы, древние и новые,
становились также на эту всеобъемлющую точку зрения, то ни один из них, подобно
ему, не открывал новых путей".*
* Lewes. Aristoteles. S. 390.
Ни один из учеников Аристотеля не равнялся своему учителю, ни обширностью и
глубиною ума, ни громадностью эрудиции, поэтому ни одного из них нельзя считать
преемником и продолжателем научно-философских работ Аристотеля как систематика.
Задача Аристотеля, как известно, превосходила средства, которыми располагало его
время, поэтому сам Аристотель даже не в состоянии был выполнить всего того, что
обнимал его сильный ум в общем очерке в широкой картине, многие контуры которой
были едва намечены и часто крайне неопределенно. Способ выполнения задачи был,
однако же, дан самим Аристотелем и не допускал свободного метафизического
творчества туда, где требовалось только наблюдение, опыт, индукция. Такую задачу
мог выполнить разве целый ряд умов, столь же глубоких и проницательных, как ум
Аристотеля; но ни Феофраст, ни Эвдем, ни Дикеарх, ни Стратон, ни Аристо-ксен не
обладали данными, которые могли бы позволить им взять на себя такой труд.
Правда, Феофраст и Эвдем пытались идти далее по энциклопедическому пути учителя,
но у них заметно преобладание личных стремлений; у первого научной
наблюдательности и критического сомнения, у второго - исторического направления
и уважения к слову учителя. Остальные отдали решительный перевес эмпирической
части учения, уклоняясь в то же время от специально научных занятий, и потому
перипатетики остались в стороне от чисто научного направления, имевшего
блестящих представителей в Александрии. Таким образом, школа Аристотеля
оказалась совершенно бессильной идти в том направлении, которое было указано ее
основателем.*
* Очерк ист. ф.-м. н. С. 192 и след.
Если мы обратимся затем к другим школам, получившим известность после
Аристотеля, то заметим прежде всего, что школы эти, оставляя в стороне или
отодвигая на задний план общие теоретические вопросы, обращаются преимущественно
к вопросам практическим, нередко понимая их односторонне и узко. При таком
направлении они остаются на почве метафизической, хотя иногда и вопреки самим
себе. Это происходит по той причине, что, взывая к науке, они не имеют с ней
живой связи и не умеют даже установить на нее верной точки зрения.
Из этого видно, что между философиею поаристотелевского периода и периода, ему
предшествовавшего, существует всего прежде та общая связь, что направления обоих
периодов имеют одну общую метафизическую почву. Затем существует и другая связь
- частная, обыкновенно указы87
ваемая историками-метафизиками, между отдельными направлениями или школами,
например, между школой стоиков и школой циников, между эпикурейцами и
последователями Демокрита и т. д. Все это относится к школам догматическим. Что
же касается скептиков, стоящих особняком, то они, по своей точке зрения, очень
близки к научному направлению, ближе нежели самая передовая из школ
догматических. Аристотель придавал, как известно, очень важное значение
сомнению, но он, как ум гениальный, указывал пути выхода из сомнения и не давал
ему возможности перейти в сомнение безусловное. Скептики такого выхода не
давали, и потому прямого влияния на науку они и не имели. Косвенное их влияние
тем не менее очень значительно и важно. Они препятствовали слепой вере,
безусловным утверждениям и, таким образом, предостерегали умы от витания в
метафизических обобщениях, побуждали останавливаться на ближайшей, очевиднейшей,
несомненнейшей связи явлений, на утверждении и выяснении частных истин. Влияние
их на философские школы было также немаловажно. Эпикур, например, относился с
большим уважением к учению Пиррона, и в школе Эпикура, как мы будем иметь случай
видеть позже, было очень живо чутье к живительной и спасительной силе науки.
И в самом деле, только наука, вооруженная своим точным методом, могла положить
наконец предел всему этому неопределенному колебанию умов, всем спорам
метафизиков и безвыходному сомнению скептиков. Счастливые исторические
комбинации и вывели, действительно, на некоторое время науку на широкий и
блестящий путь развития, представителями которого были преимущественно ученые
александрийские.
Александрийский период имеет громадное историческое значение, значение, не
всегда достодолжно оцениваемое историками. В Александрии впервые возникает
имеющее многих представителей направление умственной деятельности, оставляющее в
стороне метафизику и преследующее исключительно специальную разработку наук и
связанное с этой разработкой развитие научного метода; направление,
следовательно, прямо ведущее к тому миросозерцанию, установление которого могло
окончательно совершиться только в XIX столетии. Дух, руководивший учеными
деятелями Александрии, ближе духу современному, чем остальные нравственные
явления древней жизни.
На нем-то всего прежде и сосредоточиваем мы свое внимание. Как ни славны
библиотеки, музеи и школы Александрии, как ни превозносилась и не превозносится
щедрость ее царей, но, по верному замечанию Альберта Ланге,* все это ничто перед
тем, на чем, действительно, зиждется мировое значение Александрии, т. е. перед
жизненным нервом всякой науки - методом, приобретающим здесь впервые характер
метода вполне научного, положительного.
Главными представителями этой блестящей эпохи, как в самой Александрии, так и
вне ее, были Евклид, которого можно назвать первым ученым в современном смысле
этого слова. Он специально рассматривал одну область знания методом, почерпнутым
из ее особенностей, и стремился приложить этот метод к другим областям,
сопредельным с главною своею наукою (геометриею). Вслед за ним назову другое имя
- Гиппарх, первый в области астрономии выказал гениальную способность
осуществить требования естествознания, первый, в котором соединилось могущество
выводных наук с искусством строгого практического наблюдателя, позволившими ему
обогатить науку законами, выведенными точным индуктивным методом из обширного
ряда наблюдений. Аристарх Самосский внес в астрономию гипотезы и методы, которые
должны были восторжествовать через две тысячи лет после него. Архимед, великий
математик, которого новейшая наука в лице Галилея, Лейбница, Гауса, Филарета
Шаля и др. признала одним из величайших своих представителей и открытия которого
проложили путь великолепным открытиям Кеплера, Фермата, Ньютона... Аполлоний
Пергский, о котором Лейбниц сказал, что "кто понимает Аполлония, тот менее
удивляется открытиям замечательнейших новейших мужей". Эразистрат и Герофил,
первые дающие положительные сведения в области биологии, Эратосфен, знаменитый
энциклопедист, бывший, как о нем говорили, вторым во всех специальных научных
отраслях, наконец, Аристилл, Тимохарис, Конон, Досифей и мн. др., прославившиеся
трудами по различным отраслям положительного знания.**
* A. Lange. Gesch. d. Materialismus. S. 32.
** Очерк ист. ф.-м. н. С. 253-326.
Если мы от метода, определяющего качественную сторону трудов названных ученых,
обратимся к стороне количественной, к результатам этих трудов, то, ограничиваясь
указанием одних только выдающихся важнейших и плодо89
творнейших из этих результатов, нам нельзя будет не признать, что
александрийские ученые не только верно указывали путь, но и умели подвинуться по
нему значительно вперед. Из сочинений Евклида я укажу на "Начала". Сочинение
это, с эпохи появления его до нашего времени, было с самыми небольшими
изменениями учебником геометрии для ряда поколений. Многие и в наше время
находят, что все отступления от изложения Евклида были только вредны для
начальной геометрии. Впрочем, большая часть основных теорем Евклида осталась без
изменения, так как ученые не нашли возможности подвергнуть их переработке. В
ученых трудах Аристарха самое видное место занимает, конечно, его теория
вращения земли вокруг солнца, приближающаяся к теории Коперника ближе, нежели
какая бы то ни была другая древняя теория. Теорию он высказал, впрочем, как
гипотезу, не дав ей строгого научного основания, так как он, при всей
проницательности своего ума, не стоял на одном уровне со своими знаменитыми
современниками по отношению к тщательности отделки геометрических доказательств.
И хотя, несмотря на это, гипотеза Аристарха, по-видимому, и была принята за
возможное объяснение явлений многими представителями науки его времени, но при
быстром упадке древней науки и при бедности сохранившихся остатков ее в
позднейшее время, была совершенно забыта. Замечательно то, что Аристарх, так же
как в позднейшее время Коперник, должен был бороться с представителями
обскурантизма. Аристарху ставили в вину, что он нарушает покой богини земли -
Гестии и тем оскорбляет божество. Обращаясь затем к величайшему из астрономов
древности - Гип-парху, я упомяну только о том, что он определил место солнечного
перигея, т. е. точки ближайшего расстояния солнца на эксцентрике, им описанном
около земли, от последней; величину солнечного эксцентриситета при этом
предположении и эпоху, когда солнце достигает перигея; затем он доказал, что его
предположения удовлетворяют наблюдениям, и составил солнечные таблицы, с помощью
которых можно было определить положение солнца на его пути для какого угодно
времени. Подобные же исследования он произвел и относительно луны, паралакс
которой, так же как и солнца, он определил. Кроме того, он составил каталог 1080
звезд, т. е. пятой части всего числа звезд, видимых простым глазом. Каталог этот
был первым научным описанием неба. В связи с этой работой
было устройство небесного глобуса для изображения созвездий. Кроме того, Гиппарх
вычислил наклон эклиптики к экватору с погрешностью в 1/8°, открыл предварение
равноденствий и подготовил данные для определения элементов движения планет.
Сверх всего этого надо заметить еще, что труды Гиппарха имели еще ту
особенность, что он старался воспользоваться наблюдениями явлений в небесных
пространствах для определения географических мест. Подобное соединение знаний
земли и неба, подобное их взаимное отражение, оживляло, как бы согласующим
посредством, великую идею мира как целого (космоса). Новая карта мира,
составленная Гиппархом, была основана, где было возможно это сделать, на
астрономических наблюдениях; географические широты и долготы определены на ней
по лунным затмениям и измерениям тени. С одной стороны, гидравлические часы,
представлявшие усовершенствование прежних клепсидров, могли дать средство к
более точному измерению времени; с другой же стороны, для определения мест в
пространстве александрийские астрономы постепенно приобретали все более и более
улучшавшиеся угломерные снаряды, от древних гномонов и скафов до изобретения
астролябий, солнцестоятель-ных армиллярий и диоптрических линеек. Все это
придавало работам Гиппарха точность, которой не имели и не могли иметь работы
его предшественников. Переходя к Архимеду, я отмечу только, что он создал новую
отрасль знания - статику, разрешил многие важные и трудные для его времени
вопросы чистой математики, как например, вычислил площадь параболы и таким
образом сделал первый шаг на пути, который привел к интегралам и, наконец,
сделал первую попытку популярного изложения научных результатов в сочинении,
озаглавленном Псаммит, или Аренарий (счисление песка). Из многочисленных
математических трудов, прославивших рассматриваемую теперь эпоху, я упомяну в
заключение о "Началах конических сечений" Аполлония Пергского, которые подвинули
разрешение этого математического вопроса так далеко, что новым математикам
осталось на долю лишь частное развитие. Вопрос о конических сечениях, как
известно, имеет важное значение и в астрономии, так как, по закону Кеплера,
земля и все планеты следуют в своем движении по одному из конических сечений.*
* Очерк ист. ф.-м. наук. С. 228-357; А. Гумбольдт. Космос. Пер. Фролова. Ч. II
С. 159-169; J. H. v. Maedler. Geschichte der Himmelkunde. I. B. S. 51-63.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Из сделанных в предшествовавших строках кратких указаний, при всей неполноте и
отрывочности их, можно видеть, что труды великих ученых александрийского периода
при благоприятных условиях могли послужить основами, на которых могли создать и
успешно развивать такое философское учение, которое имело бы все основные
свойства учения положительного, или, как мы теперь говорим, позитивизма. Мы
имеем полное право поэтому считать александрийских ученых подготовителями
позитивизма, но не позитивистами, как их называет Дюринг;* он забывает., что
науки, обособленные от философии, не составляют еще и не могут составлять
философской системы. Александрийские ученые были специалисты в тесном смысле
этого слова; они вели свои занятия, не заботясь о выводах, которые можно было из
них сделать. Но если бы александрийская наука, с одной стороны, развивалась в
связи с философией, с другой - если бы результаты такой общей заботы могли бы
проникать в массы, все более и более погружавшиеся в невежество и суеверие, то
не подлежит никакому сомнению, что подготовление научного миросозерцания было бы
настолько успешно, что неизбежный и близкий конфликт его с мистикой и теософией
Востока получил бы иной исход. Но, к несчастью, наука приняла путь совершенно
обособленный. Вследствие этого успехи ее не могли иметь непосредственного
влияния на условия умственного развития эпохи, которое, под гнетом событий,
вскоре приняло регрессивное направление.
* E. Duhring. Kritische Gesch. der Philosophic S. 170.
Но еще ранее, чем обнаружились решительные признаки понижения уровня умственного
развития, греческая литература, философия и наука проникли в совершенно новую
для них среду - в Рим. Первое знакомство римлян с греческою культурою относится
к началу II века до нашей эры; но оно было отрывочно и поверхностно. После
окончания второй пунической войны, когда римское оружие стало все далее и далее
проникать на восток, такое отношение к произведениям греческого ума изменилось.
Интерес к ним сделался серьезнее и в то же время возбудил и столь же серьез'ную
оппозицию, которая продолжалась очень долго. В последние годы республики борьба
между приверженцами римской старины и сторонниками греческого нов92
шества настолько поулеглась и последние победили в такой мере, что всякий
просвещенный римлянин был знаком с греческим языком, и молодые люди высших
сословий получали окончательное образование в Греции; лучшие же умы,
подвизавшиеся на литературном поприще, старались подражать греческим образцам.
Римляне, впрочем, никогда не разрабатывали науки ради ее самой и если им и
случалось иногда рассматривать ее как предмет интересного изучения, то все же
они никогда не вдавались в изыскания и открытия. За очень редкими исключениями,
все почти труды римских писателей представляют нам одни только компиляции и
переводы. Было не раз говорено о неспособности римлян к литературе, о том, что
без подражания греческим образцам они никакой самобытной литературы не создали
бы; но неспособность их к науке еще более бросается в глаза. Известно, что этот
народ земледельцев и воинов мало уважал все то, что не имело непосредственного
практического приложения, что в математике, например, он изучал только
положения, применимые к землемерству, военному делу, архитектуре, астрологии.
Естественные науки были вообще очень плохо разрабатываемы, хотя римляне,
сравнительно со всеми другими народами древности, имели возможность производить
самые многочисленные и разнообразные наблюдения. Обширность их завоеваний,
дальние экспедиции позволяли им делать сравнения между явлениями самых различных
климатов,и, если бы дух военщины не убил у них вкуса к науке, они могли бы малопомалу
составить обширнейший сборник драгоценных и полезных знаний. Но их
образованные преторы и проконсулы, управлявшие отдаленными провинциями,
довольствовались отправкой в Рим массы редких животных для забав, которыми
тешился народ в цирках, и не думали об изысканиях и описаниях разнообразных
предметов, собираниях коллекций и т. д.
Дух, выработавшийся историею римского народа, способен был оценивать одну только
практическую сторону жизни; поэтому и идеи, заимствованные у греков, приобретали
то или иное значение соответственно степени их применимости. Положениям, важное
влияние которых на жизнь не обнаруживалось с полною ясностью и определенностью,
не придавалось никакого значения. По этой причине и на философию смотрели сперва
очень косо; в ней видели или предмет для занятий праздных умов, или повод к
провождению времени в беседе. Серьезное значение в гла93
зах римлян она получила только тогда, когда было понято ее значение для вопросов
практических. Всего более ждали от нее по отношению к укреплению нравственных
правил и руководящих начал для оратора и государственного человека. Школьные
споры считались пустым словопрением. С римской точки зрения, каждая система
могла представить пригодные для жизни положения. На них и следовало
останавливаться, не заботясь об остальном. Из этого видно, что догматическая
форма и практическое направление связаны были необходимыми условиями для успеха
ее в среде римлян. Такими системами, как известно, были: стоическая и
эпикурейс
...Закладка в соц.сетях
