Жанр: Философия
Русский позитивизм
...принадлежат к числу элементарных понятий физики, которые
ясно обнаруживают свой эмпириосимволический характер: это еще более заметно на
высших понятиях естественных наук, неотделимых от процесса создания тех
символических отношений между явлениями, который называется теориями (или
гипотезами). Вот, например, как высказывается об этом (описывая значение опыта в
физике) Дюгем:
"Результат операций, которым предается экспериментирующий физик, совсем не
состоит в констатировании группы конкретных фактов; это суждение, связывающее
между собою некоторые абстрактные, символические понятия, соответствие которых с
реально-наблюдаемыми фактами устанавливается только теориями. Для всякого,
размышлявшего над этим, эта истина бросается в глаза. Откройте какой-нибудь
мемуар по экспериментальной физике и прочтите заключения его; эти заключения
ничуть не являются простым и чистым изложением некоторых явлений; это
абстрактные суждения, с которыми вы не сумеете связать никакого содержания, если
вы не знаете допущенных автором теорий. Вы там читаете, например, что
электродвижущая сила такого-то электрического газового элемента увеличивается на
столько-то вольт, когда давление увеличивается на столько-то атмосфер. Что
означает эта фраза? Ей нельзя приписать никакого определенного смысла, не
прибегая к самым различным и сложным теориям физики. Мы уже сказали, что
давление это количественный символ, введенный рациональной механикой, притом
один из самых сложных (subbil), с которыми имеет дело эта наука. Чтобы понять
значение слов электродвижущая сила, надо обратиться к электрокинетической
теории, основанной Омом и Кирхгоффом. Вольт - это единица электродвижущей силы в
практической электромагнитной системе единиц; определение этой единицы выводится
из уравнений электромагнетизма
131
и соедукции, установленных Ампером, Ф. Э. Нейманом, В. Вебером. Ни одно из слов,
служащих для выражения результатов подобного опыта, не выражает
непосредственного видимого и осязаемого предмета; каждое из них имеет
абстрактный и символический смысл; этот смысл связан с конкретной
действительностью длинной и сложной цепью теории".*
Все научные понятия имеют за собой такую запутанную и длинную историю творения;
все они являются подвешенными на твердом крюке слова идеальными образованиями,
замещающими многочисленные скрытые психические ряды. Все они по своему строению:
е + s в квадрате + + сx, где сх указывает на неопределенную степень конвенциональности,
большую в одних, меньшую в других, падающую до нуля в третьих.
В таких, например, понятиях, как эфир, атом, электрон, довольно велик элемент
конвенциональности; он меньше в понятии идеальной жидкости или газа; еще меньше
в первичном понятии светового луча и т. д.
Все эти рассуждения применимы к тем отношениям между явлениями, которые мы по
довольно субъективным основаниям в одних случаях называем законами природы, в
других теориями, в третьих гипотезами.
Законы природы, как и остальные символы, начинают со стадии копий, когда они,
по-видимому, резюмируют только результаты наблюдений данного в старой формуле.
Таков, например, закон оптики: "Угол падения равен углу отражения". Этот закон
лишь сокращенное выражение бесчисленного множества фактов следующего рода: при
угле падения в 10° - угол отражения = 10°, при угле падения в 15° - угол
отражения = 15°, и т. д. Но было бы неправильно в этом законе видеть только
чистое описание наблюдаемого нами в эмпирии. Не надо забывать, что это описание
происходит не в терминах данного, а в символах, именно в символе прямолинейного
светового луча, который, как мы знаем, при дальнейшем изучении явлений
оказывается недостаточным.
Еще заметнее оказывается этот элемент идеализации в следующем оптическом законе,
именно в законе преломления света, по которому Sn/Sn = п, т. е. отношение
"синуса угла падения к синусу угла преломления есть
* P. Duhem. La theorie physique, son objt sa structure. C. 240.
величина постоянная". Это постоянное отношение имеет место только в том случае,
если обе оптические среды вполне однородны, если в них нет нарушения теплового
или электрического равновесия, и пр. Что же касается самого закона синусов, то,
несомненно для нас, в нем есть нечто более искусственное, более "надуманное",
чем в простом законе отражения. Нам кажется несколько странным и неестественным,
что природа вздумала обнаруживать такое знакомство с тригонометрическими
функциями. Не играй тригонометрические понятия такой большой роли в нашем
математическом знании, не будь мы с ними хорошо знакомы, мы могли бы выразить
закон преломления другой формулой, которая с таким же приближением выражала бы
результаты наблюдений, как и закон синусов. Это явление весьма обычное в физике.
Клапейроновское уравнение состояния идеального газа имеет очень изящный и
простой вид: pv - RT, где р обозначает давление, v - объем, Т - абсолютную
температуру, R - известную постоянную, разную для разных газов. Как мы видим,
это опять-таки описание в символах ("давление", "идеальный газ", "абсолютная
температура"). Но это описание годится лишь как первое приближение; для более
точного выражения соотношений между объемом, давлением и температурой реальных
газов приходится прибегать к более сложным формулам, которых имеется несколько.
Таковы, например, формулы фон-дер-Ваальса и Клаузиуса.
1) p + a / v в квадрате (v - b) = RT,
где а и b новые две постоянные, разные для разных газов и
2) p + a / T (v +)2 (v - b),
где Клаузиус ввел уже три постоянных: a, b и р.
Обе эти формулы - да и ряд других - могут дать одинаковые числовые значения для
состояния газов. На какой из них остановиться, это зависит от ряда теоретических
предпосылок, из которых исходит исследователь и которые носят далеко не
принудительный характер. Поэтому разбираемый здесь закон природы совсем уже не
носит характера копии. Это эмпириосимвол с довольно развитым элементом
конвенциональности.
Столь же мало копией данных в эмпирии отношений является ньютоновский закон
(ньютоновская теория) тяготения. В коротенькой формуле: f = Kmm / к в степени 2
"сила притяжения прямо пропорциональна массам взаимодействующих тел и обратно
пропорциональна квадрату их расстояния" скрыты результаты многовековой работы
символизирующей мысли. Чтобы прийти к ней, надо было на место данного нам
видимого и осязаемого мира подставить совсем иной идеальный мир. Надо было
разрушить принудительные представления верха и низа, разбить небесную твердь,
превратить солнце и планеты из маленьких светлых дисков в огромные мировые тела;
надо было уничтожить пропасть между землей и небом, отнять у земли ее
привилегированное центральное положение и заставить ее кубарем покатиться в
пустом мировом пространстве вокруг солнца; надо было создать основы механики,
ввести сложные символы сил, масс, ускорений, надо было вместе с Ньютоном сделать
еще одно насилие над свидетельствами чувств и решиться утверждать, что луна в
своем отношении к земле подобна камню, падающему на нее; надо было эту аналогию
провести еще дальше и сказать, что это отношение существует не только между
луной и землей, но и между землей и солнцем, между планетами и солнцем, между
всеми планетами, наконец, между всеми частицами тел; и только тогда можно было
прийти к универсальному символу всеобщего тяготения, всеобщего падения тел друг
на друга, согласно которому не только, например, капля дождя падает на землю, но
и земля всей своей громадой падает на незаметную каплю - падает, правда, на
ничтожнейшее расстояние.
Со всей этой длинной цепью теорий и идеализаций мы бесконечно далеки от
первоначальных законов - копий. Ньютонов закон это стройная и связная система
символов, вводящая удивительную простоту и единообразие в наблюдаемые явления.
Это ключ, который до сих пор отмыкал все двери астрономического знания. Будет ли
оно и впредь так продолжаться? Кто решится на это ответить утвердительно? Ведь и
теперь имеется ряд явлений в движении некоторых планет, которые все еще не
вполне согласуются с результатами вычислений, сделанных на основании закона
Ньютона. Астрономы пытаются дать этому факту различные объяснения. Одной из
таких попыток является теория некоторых ученых, по которой Ньютонова формула не
вполне точна. Они предлагают внести поправку в степень знаменателя и писать
формулу закона вместо:
f = Kmm / r в квадрате
f = Kmm / r в квадрате + e,
где е крайне ничтожная величина (если память не изменяет, что-то вроде
десятимиллионных долей), достаточная, однако, чтобы внести порядок в
неподдававшиеся до сих пор выкладкам пертурбации. Дело специалистов решить,
насколько целесообразно это новшество. Оно, однако, опять-таки показывает
значение элемента произвола в выборе нами формул для законов природы. Писать ли
в знаменателе Ньютоновой формулы: r в квадрате, или r в степени 2+0,00000001 или
r в степени 2+0,00000000001, и т д., это безразлично в смысле практических
результатов. Но мы свои соображения простоты делаем объективными, навязываем их
фактам, и из бесчисленной массы одинаково пригодных формул выбираем наиболее
удобную для нас, для наших выкладок. Привлечение к рассмотрению новых фактов
заставляет внести поправку, усложнить нашу формулу, но и здесь из
неограниченного ряда возможностей мы опять-таки останавливаемся на простейшей,
на наш взгляд, и т. д. до бесконечности.
Я ограничусь этими немногими примерами и не буду останавливаться на анализе
других законов и теорий. Повсюду мы увидели бы сложные эмпириосимволические
системы разной степени конвенциальности и различной долговечности. Волнообразная
и сменившая ее электромагнитная теория света, атомная теория, электронная
теория, гипотеза универсального распадения атомов, построенная для объяснения
явлений радиоактивности, и пр., и пр., - все это комплексы символов, имеющих
целью объединить и систематизировать бесконечно разрастающуюся массу фактов. Все
научное познание состоит в беспрерывном создании символов, планомерно
продолжающих стихийный донаучный процесс символизации. Планомерность научного
творчества надо понимать, конечно, в относительном смысле слова, ибо и в науке
есть своя стихийность, своя инстинктивность, своя традиция, играющая огромную
роль при создании символов: искусственность познания есть естественная
искусственность, а не какая-то образовавшаяся вдруг самопроизвольным зарождением
творческая инициативность разума.
В основе нашего познания лежит, как было выше сказано, поток данного. В своей
своеобразной индивидуальности данное есть unicum, нечто неповторяющееся, та
река, о которой Гераклит говорит, что в нее не погружаешься дважды. Как такой
unicum данное в конце концов иррационально. Оно, беру взятое мною уже раз
сравнение, похоже на кривую непостоянной кривизны, каждый элемент которой есть
нечто вполне отличное от других элементов, нечто неповторяющееся, донельзя
индивидуальное. Иррациональность кривой геометр побеждает, представляя ее как
предел бесчисленного множества рациональных элементов - прямых. Иррациональность
данного мы побеждаем точно таким же образом, рассматривая его как предел наших
рациональных символов - научных понятий, законов природы и пр. Если пользоваться
этим сравнением, то можно сказать, что кривую данного мы превращаем в
многоугольник с бесконечным числом сторон из символов. С этой точки зрения, нам
становится понятной недолговечность научных построений, которая, однако, вполне
согласуется с приписываемой им нами ролью. Научные теории ни истинны, ни ложны в
абсолютном смысле: они ни то, ни другое или же и то, и другое. Научная теория
ложна, если рассматривать ее как предел движения к данному; но она истинна как
показатель приближения к пределу.
Могут спросить: соответствуют ли познавательные символы, о которых здесь идет
речь, реальности самой по себе, или же это просто группы образов, удачно
выражающих некоторые важные для нас свойства бытия; в последнем случае какова
природа самого бытия и в каком отношении оно находится к разбираемым символам?
Ответ на этот вопрос потребовал бы обстоятельного анализа понятия реальности,
которого я здесь сделать не могу. Отчасти это было сделано мной в другой статье,
к которой и отсылаю читателя ("Совр. мир", 1907, апрель). Замечу только, что
вообще быть реальностью (если иметь в виду не элементарное понятие реальности,
т. е. повторяющийся поток данного) значит собственно быть известным
эмпириосимволом. Так называемая же настоящая реальность, бытие "само по себе",
это та инфинитная, предельная система символов, к которой стремится наше знание.
Отвечу еще в немногих словах на другой возможный вопрос, именно о характере той
символики, которую создает наука. На это может быть только общий - и поэтому
довольно неопределенный ответ: в выборе системы символов приходится
руководствоваться только соображениями целесообразности и поступать так, чтобы с
минимальными и простейшими средствами достигать максимальных результатов. Не
трудно, конечно, заметить, что в предъявляемом здесь требовании простоты есть
немало как индивидуально, так и исторически субъективных элементов. Но при всей
общности и растяжимости этого правила одно в нем довольно ясно и определенно,
именно, оно восстает против той исключительности, которую обнаруживают некоторые
теоретики "прямого описания" (Мах, Оствальд), которые мечтают о "свободном от
гипотез" естествознании. Подобное естествознание - миф; наука есть описание, но
описание не в копиях, а в символах. Символы, разумеется, менее согласуются с
привычными нашими ассоциациями, с инстинктивным, чем копии; но это не резон,
чтобы отказаться от пользования ими. Конечно, если бы перед нами был выбор между
копией и символом, одинаково удачно систематизирующими опыт, мы бы высказались
за копию. Но обыкновенно дело не обстоит таким образом. Ключом к фактам
оказывается чаще всего система непривычных, странных образов, и нам приходится
приспособляться к ним, отучаться от этой непривычки. "Как может тело действовать
там, где его нет?" - спрашивали противники Ньютона, под влиянием
господствовавших учений не "понимавшие" действия на расстояние. "Но тело там и
есть, где оно действует", - отвечал Ньютон. Этим гениальным оборотом мысли
Ньютон преодолел то непривычное и, следовательно, загадочное, что чувствовалось
и им в действии на расстояние. Со всякой новой системой символов нам приходится
в той или иной форме переживать этот процесс преодоления непривычного.
Принципиально же - в смысле пригодности для "объяснения" данного - любая система
символов стоит всякой другой.
Хорошо, скажут сторонники прямого описания, можно ничего не иметь против
символики, но только если считать символы - например, атомы, материю и пр. -
служебными, вспомогательными понятиями знания, а не чем-то соответствующим
реальности.
Но, как я уже сказал выше, можно реальность толковать двояко: элементарное и
иррациональное понятие ее - это неповторяющийся, только раз данный, поток бытия;
это своего рода нереальная реальность, подобная психологическому времени,
имеющему два бесконечно длинных, но идеальных измерения: прошлое и будущее, и
одно реальное измерение - точку: настоящее. Рациональное же понятие реальности
сводит ее к предельной системе символов, по отношению к которой всякая научная
система есть только одно из приближений. С этой же стороны вопрос о различии
служебных и настоящих, реальных, символов имеет только относительное значение.
Атомы, вчера бывшие реальными символами, сегодня ввиду появления новых, не
охватываемых ими фактов могут, однако, остаться в одной части науки как полезные
для нее вспомогательные понятия. Обратно, символы, обслуживавшие вчера узкий
круг фактов и потому носившие провизорный характер "рабочих гипотез", могут
завтра, с ростом их значения и пригодности для систематизации фактов, перейти на
положение реальных символов, и т. д. Если угодно, всякая символика имеет
служебное значение, как всегда приближенное решение основной человеческой
проблемы - рационализирования бытия; никакая символика никогда не соответствует
вполне реальности, но только потому, что сама "реальность" есть инфинитная
система символов, есть, так сказать, символика в квадрате.*
* В знаменитом предисловии к своим "Principien der Mechanik" Герц следующим
образом характеризует задачи науки:
"Мы создаем себе внутренние образы (Scheinbilder) или символы внешних предметов,
и притом мы делаем их такого рода, чтобы логически-необходимые следствия образов
постоянно были бы образами естественно-необходимых следствий отображаемых
предметов. Для того, чтобы это требование было вообще исполнимо, должно
существовать некоторое согласие (Obereinstimmung) между природой и нашим духом.
Опыт учит нас, что это требование исполнимо и что, следовательно, в
действительности имеется это согласие" (с. 1). От образов, продолжает дальше
Герц, мы только и требуем такого согласия с вещами, мы даже не имеем средств
узнать, совпадают ли они между собой в каком-нибудь ином отношении. К этим
образам мы предъявляем только следующих три требования: 1) они должны быть
zulassig, т. е. не противоречить требованиям мышления, 2) они должны быть
richtig, т. е. совпадать с вещами и не приводить к противоречию с опытом, и,
наконец, 3) они должны быть zweckmassig, т. е. отражать наиболее существенные
отношения вещей.
Аналогичные же мысли выражает в несколько иной форме и Дюгем. "Физическая
теория, - говорит он, - не есть объяснение. Это система математических
положений, выведенных из небольшого числа принципов, имеющих целью представить
насколько возможно более просто, полно и точно известную совокупность
экспериментальных законов" (La theorie physique, с. 26). Физическая теория
образуется из четырех последовательных операций. Описание первой я сделаю
словами Дюгема: "Между физическими свойствами, которые мы собираемся
представить, мы выби-138
раем те, которые мы рассматриваем, как наиболее простые, по сравнению с которыми
другие будут считаться их группировками, или комбинациями. Мы их связываем затем
- с помощью известных методов измерения - с соответственными математическими
символами, числами, величинами; эти математические символы не имеют никакой
естественной связи с представляемыми ими свойствами; они находятся к ним в
отношении знака к означаемому; благодаря измерительным методам, можно связать
каждое состояние физического свойства со значением представляющего символа, и
обратно". Такова первая операция. Вторая состоит в том, что полученные таким
образом символы связывают рядом гипотез, которые послужат основой для дедукции.
Сама эта дедукция и сличение вытекающих из нее выводов с данными наблюдения
составляют третью и четвертую операции теории. Мы видим, таким образом, что для
Дюгема физическая теория - это связная и целесообразная система символов.
Точку зрения Дюгема усвоили и развивали целый ряд французских авторов,
группирующихся около "Revue de Metaphysique et de Morale". Укажу на некоторые
помещенные здесь статьи: G. Milhaud. La science rationelle (в 1906 г.); Е. Le
Roy, ряд статей: Science et Philosophie (1899 и 1900 гг.); L. Wilbois. La
methode des sciences physiques (1899 и 1900 гг.). Оба последних автора - горячие
поклонники выдающегося французского метафизика Бергсона; символическую теорию
научного познания они пытаются поэтому эксплуатировать в пользу необходимости
метафизических конструкций.
На символической же точке зрения стоит, как известно, Пуанкаре.
Впрочем, вообще естественнонаучные круги, как правильно замечает Геффдинг,
обнаруживают за последнее время большую склонность "признать динамическое и
символическое понятие истины, чем это было до тех пор, пока механическое
понимание природы носило известный догматический характер" ("Философские
проблемы", пер. Котляра, с. 48). См. также у Геффдинга в его "Современных
философах" главу о гно-сеолого-биологическом направлении (Максуэлл, Мах, Герц,
Оствальд, Авенариус).
Современную мысль - если говорить только о чисто идеологических влияниях -
толкает к символизму целый ряд факторов: для естествоиспытателей это прежде
всего крушение (по крайней мере, частичное) механического миропонимания и
создавшаяся благодаря этому необходимость прибегать к самым различным образам,
чтобы получить картину мира. При этом ярко обнаруживалась условность этих
построений. Для математиков огромную роль сыграло создание различных
воображаемых геометрий и новых весьма общих видов исчисления; во всех этих
случаях весьма резко и отчетливо выдвинулась конструктивная роль человеческой
мысли. С большой силой выразил это еще в 1844 г. Г. Грассман в предисловиипрограмме
к своему знаменитому "Die lineale Ausdehnungslehre". "Верховное
деление наук, - говорит здесь Грассман, - это деление их на реальные и
формальные, из которых первые изображают в мышлении бытие, как самостоятельно
противостоящее мышлению, и истина которых состоит в согласии мышления с тем
бытием; последние же, наоборот, имеют своим предметом созданное (gesetzte) самим
мышлением, и их истина заключается в согласии процесса мышления с самим собой"
(цитирую по второму изданию 1878 г., с. XXI). Дальше Грассман развивает ряд
положений, касающихся общей науки о формах (Formenlehre).
В сущности грассмановское деление наук на формальные и реальные - усвоенное
современными математиками - представляет собой в развитом виде учение Гоббса о
двух видах познания (duae philosophandi methodi): в первом (образчиком которого
является математика), по словам Гоббса, мы сами делаем истинными - благодаря
соглашению о наименованиях вещей - основные начала рассуждения; во втором случае
мы уже не создаем сами основные начала (principia), а находим их заложенными
самой природой в вещах: этими явлениями занимается физика (см.: Th. Hobbes.
Opera philos., quse latine scripscit, элементы философии, "De corpore", cap.
XXV). Гоббс, собственно, и должен считаться родоначальником и крупнейшим
представителем символического направления (некоторые элементы его имеются,
впрочем, и у средневековых номиналистов, а, восходя еще дальше, мы должны начать
этот ряд с софистов; достаточно вспомнить хотя бы их знаменитое различение
явлений, существующих cpvaei - по природе, и других, существующих ###, ### - по
соглашению, по закону). Из других выдающихся философов упомяну Локка, и особенно
Кондильяка, который в ряде произведений развивал некоторые тезисы символизма
("Essai sur l'origine de nos conaissances", "La logique", "La langue des cal,
culs" и т. д. см.: "Oeuves completes", v. 1, 15 и 16). Под непосредственным
влиянием Кондильяка написана и известная книга Тена "Об уме" (см. особенно
первую часть первой книги: "Des signes" и 2-ю часть 4 книги: "Connaisance des
choses generates"; в этой последней встречается деление общих понятий на копии и
модели несколько подобное проведенному в этой статье делению на копии и
символы).
Из новейших авторов назову еще книгу Kleinpeter'a "Die Erkennt-nisstheorie der
Naturforschung der Gegenwart", который в своей конструкции естествознания
находится под сильным влиянием идей Грассмана, отчасти Риккерта в его теории
естественнонаучного понятия, A. Stohra "Leitfaden der Logik in
psychologisierender Darstellung" в его теории понятия (гл. I) и конструктивной
логики (гл. IV и V), и т. д.
Не буду дальнейшими выписками удлинять это и так растянувшееся примечание. Из
сказанного здесь достаточно видны распространенность и все растущее значение
идей символизма, получающих постоянный и непосредственный импульс со стороны
математики, естествознания и философии (главным образом сенсуалистической,
позитивной). Но подобно идеям об энергии, которые имели свой источник не только
в отвлеченных теориях физики, механики и философии, но и в техническом
перевороте последнего столетия (см. об этом у Helm'a в "Die Lehre von der
Energie"), - и символические концепции испытывают на себе сильное влияние
общесоциальных факторов. Прежде всего это опять-таки необыкновенный рост
технического могущества, технического творчества человека, который естественно
наводит на мысль о параллельном процессе идейного, психического творчества.
Паровая машина, телеграф, электрическое освещение - все это факторы, разрушающие
прежнюю наивную веру, будто познание есть копия, зеркальное изображение
действительности. Особенное значение имеет здесь электротехническая революция с
ее недоступной непосредственно чувствам и, так сказать, символической "силой" -
электричеством. Наряду с этим можно указать на другой крупный факт нашего
времени не столь бесспорного значения. Я имею в виду города-колоссы,
вандервельдовские "города со щупальцами", в которых "искусственность",
"символичность" современной социальной жизни достигает своего максимума.
Атмосфера этих как бы окончательно оторвавшихся от "данного", от природы,
социальных образований представляет собой особенно благоприятную почву для
произрастания идей символизма. Но об этом подробнее в другой раз.
СУБСТАНЦИАЛИЗМ И КОНСТАНЦИАЛИЗМ
Иррациональность потока бытия сознание преодолевает тем, что оно - сперва
непроизвольно, а потом и произвольно - выделяет постоянные элементы, из которых
и около которых оно и начинает строить свой символический мир. Стремление к
постоянствам есть, таким образом, кардинальная черта человеческой психики. У
некритической мысли это стремление приводит к образованию понятия субстанции, т.
е. чего-то абсолютно постоянного и неизменного, присущего явлениям. Как
абсолютно постоянное, субстанция является носителем, основою вечно изменяющихся
свойств веществ. Эти две черты - постоянства и первичности (основности) - делают
из субстанции "вещь в себе", нечто истинно-реальное в отличие от мира
феноменального и кажущегося.
Говоря о субстанции, приходится употреблять обороты: "нечто", "что-то"
...Закладка в соц.сетях
