Жанр: Философия
Русский позитивизм
...мся к элементам
длины при измерениях:
"В чертежном деле мы за единицу принимаем миллиметр, и ошибка на одну десятую
его уже имеет важное значение. При межевании земли обмер ведется саженью или
соткой; расстояние от земли до планет измеряется миллионами верст, а при
измерении межзвездного пространства за единицу принимается световой год, т. е.
213
расстояние, которое пробегает в год луч света". Другими словами, в первом случае
элемент длины, ее наименьшая доля, с какой считается познание, будет меньше
десятой миллиметра, а в последнем - больше тысячи миллионов километров.
Само собой разумеется, что возможен также более правильный, т. е. более
целесообразный выбор элементов опыта, - и менее правильный. Так, разложение мира
на атомы может оказаться менее удовлетворительным, чем разложение на чувственные
элементы у Маха и эмпирио-критиков; но и это последнее, как мы раньше выясняли,
весьма недостаточно для мировоззрения активного, социально-трудового. Было бы
величайшей наивностью придавать тому или иному делению опыта окончательное,
абсолютное значение. Наше время дает тому самые живые доказательства. Долгое
время элементы химии считались неизменными и неразложимыми. Теперь этот взгляд
уже опровергнут.
Трудовое понимание элементов опыта гарантирует от подобных ошибок. Для него
элементы всецело соотносительны поставленной задаче, практической или
познавательной. Это - кристаллы социальной активности, образуемые в потоке труда
- опыта как материал для планомерной группировки сообразно потребностям того
коллектива, который является носителем или субъектом опыта.
С. Объективность
Исследуем теперь те способы, по которым происходит группировка элементов в
систему опыта.
Тут прежде всего мы сталкиваемся с различием физических и психических явлений.
Эмпириокритики весьма правильно указали, что суть этого различия не в элементах,
которые могут быть и здесь и там одинаковые, а в характере их связи, в способе
их сочетания. Но эмпириокритики не сумели дать точного и удовлетворительного
выяснения связи элементов в том и другом случае. Мы же легко это сделаем, как
только взглянем на вопрос с точки зрения живой практики человеческого общества.
В самом деле, посмотрите, чем практически отличается топор - физическое тело от
"топора" - психического комплекса, т. е. восприятия или представления о нем.
Топор-тело служит для того, чтобы рубить им дерево; а топор-представление? Вы
скажете, конечно, что он не годится для этого, и будете по существу правы, но
этим еще не все будет сказано. Во сне человеку случается с большим усердием
рубить дерево топором, и однако его орудие в таком случае будет не физическим
телом, а психическим образом. Вы возразите, что топор-сновидение вовсе не есть
орудие, ибо спящему только кажется, что он работает, а в действительности ничего
подобного нет. Но тут вы попадете в область философских споров. Философы
скептической или критической школы объяснят вам, что в опыте вообще нет ничего,
кроме представлений, или "видимости", - а следовательно, и наяву вам "даны"
только представления о топоре и о вашей работе с его помощью, "действительность"
же того и другого скрыта от вас. Если так, то вам опять не отличить топора-тела
от топора-психического образа. И вам никогда не выбраться из затруднений и
схоластических тонкостей, пока вы будете держаться в рамках личного,
индивидуального опыта, в рамках обособленного познающего "я", неизменного героя
старых теорий познания.
Даже тот факт, что топор-сновидение исчезает, когда вы проснетесь, ничего
существенно не меняет. Во-первых, и реальный топор от вас могли унести; вовторых,
психиатрия знает такие устойчивые, систематические галлюцинации, когда
призраки воображения не исчезают при всякой перемене состояния больного, а
вполне выдержанно играют свою роль - приходят и уходят, как настоящие люди,
причем и зрение, и слух, и осязание совместно участвуют в галлюцинации, не
оставляя больному никакой возможности контроля. Если считать субъектом познания
отдельное "я", то нет никаких принципиальных препятствий к тому, чтобы признать
весь мир сложной и развитой всесторонне-систематизированной галлюцинацией
подобного типа.
Но топор-тело годится как орудие не только для вас: им может работать и всякий
другой человек; напротив, топор ваших сновидений существует лишь для вас одного;
никто другой не может взять его в руки. Первый и для вас, и для других людей, с
которыми вы имеете общение, находится в один и тот же момент времени в одном и
том же пункте пространства, состоит из тех же частей, обладает теми же
свойствами, вообще представляет те же эле215
менты в одинаковой связи: относящийся к нему опыт людей социально-согласован
или, что то же самое, социально-организован. И нельзя сказать, чтобы топор-тело
было тождественным для всех людей; для дровосека, постоянно имеющего с ним дело,
он обладает большей суммою свойств, чем для портного, который почти никогда не
работает им; для ученого, знающего физику и химию, он заключает большую сумму и
более разнообразных элементов, чем для человека необразованного. Но все-таки
между опытом этих лиц по отношению к данному топору существует соответствие и
нет противоречий; налицо достаточная согласованность, чтобы считать, что для
всего коллектива топор-тело "один и тот же". Этот опыт общезначимый, или
объективный: философские термины, вызывавшие всегда массу недоразумений, потому
что их точный смысл не мог быть понят, пока исследование не стало на социальную
точку зрения. Теперь же этот скрытый смысл ясен для нас: объективность
физического опыта есть его социальная организованность.
Что касается "топора" как психического комплекса, т. е. восприятия,
представления, сновидения, галлюцинации, иллюзии и т. п., то он не объективен.
Мое восприятие топора возникает независимо от опыта других людей и вне
соответствия с тем, имеется ли у них в этот момент подобное восприятие, или нет;
я могу смотреть на данное тело в то время, когда никто другой его не видит, и
отвернуться как раз тогда, когда они обратят на него внимание. Образ
воспоминания выступает также в связи моей памяти без отношения к тому, всплывает
ли он и в каком виде всплывает в памяти других людей.
Иллюзию или галлюцинацию больной, если у него есть сомнение, проверяет при
помощи социальной связи: он обращается к другим людям, чтобы выяснить,
согласуются ли эти образы с этим опытом, т. е. обладают ли "социальной
значимостью", принадлежат ли к социально-организованному опыту. "Так ли это в
действительности? - спрашивает он, и этой постановкой вопроса обнаруживает
истинный смысл понятия "действительность", которое здесь совпадает с понятием
"физического опыта". Если другие люди скажут ему: "Да, мы видим и слышим то же,
что и ты", т. е., если его опыт и их опыт согласован, социально-организован, то
он имеет дело с реальными предметами, объективными или физическими явлениями.
Если они, напротив, констатируют, что для них не существует то, о чем он их
спрашивает, то выясняется, что его опыт в данном случае только "субъективный",
только психический - иллюзия или галлюцинация.
Надо заметить, что и психический, или субъективный, опыт отнюдь не лишен
организованности. Представления, образы воспоминаний, даже грезы во сне и
галлюцинации в случаях болезни проходят в сознании с известной связью и
закономерностью, причем одни из них влекут за собой другие, другие влекут еще
иные и т. д. Это так называемая "ассоциативная связь", охватывающая и
организующая всю психику личности. Но она и ограничивается данной личностью, не
выходит из рамок жизни индивидуума. Значит, перед нами опыт индивидуальноорганизованный.
Таково истинное значение "психического", или "субъективного".
Надо помнить, что термины "социально-организованный", "индивидуальноорганизованный"
означают именно способ организации, так что далеко не
тождественны с понятиями "социальный опыт", "индивидуальный опыт", выражающими
принадлежность опыта коллективу или личности, а не способы организации. Поясним
это парою примеров.
Какой-нибудь астроном открывает новую комету, вычисляет ее положение в
пространстве, путь, размеры, определяет форму, состав и т. д., но еще не успел
опубликовать всего этого, так что никто, кроме него, кометы не видал и не знает
о ней. Она, следовательно, принадлежит пока только к его индивидуальному, а не
социальному опыту. Но она найдена, определена, измерена, исследована научными
методами, которые человечеством коллективно выработаны для того, чтобы
организовать свой опыт. Значит, она уже вошла в опыт социально-организованный,
заняла свое место в ряду явлений объективных, физических. Это практически
обнаруживается в том факте, что и каждый другой наблюдатель найдет комету именно
там и такою, как первый, который ее открыл.
Для широких кругов отсталого русского крестьянства леший и домовые представляют
живую действительность, принимаются как явления физического мира -
человекоподобные существа особенного вида и со специальными свойствами,
одаренные хвостом, рогами, значительной силой и т. д. Если бы на свете не было
иных общественных групп, кроме отсталого крестьянства, то лешие и
домовые обладали бы еще теперь "объективностью", относились бы к опыту
социально-согласованному. Но человечество заключает в себе также иные, более
прогрессивные классы; оно коллективно накопило в форме науки иной, более богатый
и стройнее связанный опыт, который стоит в противоречии с представлениями о
леших и домовых, отвергает их реальность, признает их продуктами народной
фантазии. Таким образом, для современного человечества в его целом это опыт
отнюдь не социально-организованный, ибо он не согласуется у разных классов и
групп. Это, однако, опыт еще и теперь социально-групповой. А когда кому-нибудь
из нас, например, в сновидениях встречается подобное фантастическое существо, мы
характеризуем его как чисто психический факт, как результат воспоминаний
детства, вызванных ассоциацией представлений, словом, - как опыт, организованный
лишь индивидуально.
С нашей точки зрения легко понять, каким образом в истории мысли объективность
иногда бывала на стороне одного человека, вопреки всему остальному человечеству.
Так, во времена Коперника объективная астрономическая действительность
существовала для него одного, а сотни миллионов людей заблуждались относительно
нее. Дело в том, что один Коперник охватил накопленный к тому времени
астрономический опыт в его целом и сумел стройно организовать его такими
методами, которые соответствовали уровню, достигнутому тогда коллективной
работою человечества; другие люди обладали этим опытом лишь по частям и в
обрывках, так что у них он оставался не организованным во всей полноте, а только
отчасти.
Отсюда, между прочим, ясно, до какой степени мало поняли учение о социальной
организации опыта те критики, которые полагали, что оно предлагает решать вопрос
об объективности по большинству голосов. Дело в том, что большинство и
организованность не только не одно и то же, но до сих пор всего чаще оказывались
даже на противоположных сторонах.
Надо заметить, что вообще учение, по существу очень простое и необходимо
вытекающее из социально-трудового взгляда на познание, за десяток лет с тех пор,
как оно было мною формулировано, вызвало поистине невероятные недоразумения в
головах целого ряда критиков, и непонимание столь же глубокое, как то, которого
удостои218
вались обыкновенно только самые важные и замечательные научные теории. Начать с
того, что всю честь создания новых взглядов приписали исключительно мне; это
было несправедливо, ибо основная мысль их была мимоходом, но вполне решительно
высказана Марксом.
Маркс первый понял, что объективность имеет не абсолютное, а социальнопрактическое
значение. В первый раз он указал на это в тех примечаниях к
Фейербаху, о которых мы неоднократно упоминали: там он предлагает понимать
действительность, "Wirklichkeit", объективный мир как человеческую практику, и
притом социальную. Во второй раз, и уже с полной определенностью, он говорит об
этом в "Капитале", там, где раскрывает и объясняет товарный фетишизм,
свойственный меновому обществу. Это, как мы уже знаем, такой способ мышления,
который представляет отношения людей, разделение труда между ними в виде
отношений между вещами-товарами, а именно их "стоимостей", т. е. способность к
обмену. И вот, разоблачив этот фетишизм, Маркс прибавляет:
"Это - общественно-значимые, следовательно - объективные формы мышления для
данного, исторически определенного способа производства, именно - товарного".*
Но, поясняет он дальше, весь фетишизм рассеивается, как только мы станем на
точку зрения других способов производства; он подразумевает древнюю общинную
организацию труда и будущую социалистическую. Таким образом, то, что объективно
при одних социальных условиях, при других перестает быть объективным, т. е.
общественно-необходимым и общественно-пригодным: оба эти оттенка заключаются в
марксовской "социальной значимости" (Gesellschaftlich-gultig).
* Капитал, том I, глава I. Русск. пер. Базарова и Степанова, с. 42.
Любопытно, что теперь именно писатели, заявляющие себя самыми ярыми сторонниками
Маркса, с особенным негодованием относятся к социальной теории объективности.
Приведу наиболее обычные возражения. Вот что пишет Г. Плеханов:
"Теперь в самом деле есть немало людей, категорически высказывающихся в том
смысле, что ни чертей вообще, ни домовых в частности не существует. Теперь вся
эта "нечисть" лишена признака "общезначимости". Но была эпоха - и притом
чрезвычайно продолжительная
эпоха, - когда признак этот принадлежал ей во всей полноте и когда никому не
приходило в голову отрицать "объективность" домового. Но что из этого следует?
Неужели то, что домовому свойственно было объективное существование? Рассуждая с
помощью Вашего "высшего критерия объективности", необходимо сказать, что - да"
(От обороны к нападению, с. 77-78).
"По ясному и неоспоримому смыслу Вашей теории объективности, мы на вопрос о
существовании домового должны ответить так: было время, когда домовому
свойственно было объективное существование, а потом этот "дедушка" (так еще
недавно его называли наши крестьяне) лишился объективного бытия, и теперь
существует только для замоскворецких купчих и для других особ, имеющих смешное
обыкновение высказываться в том же, как и он, смысле" (там же, с. 79).
Как видим, вся аргументация сводится к тому, что "объективное бытие" принимается
в абсолютном значении: леший и домовой либо абсолютно существовали в эпоху наших
предков, либо абсолютно не существовали, - причем сам критик, гордый своим
свободомыслием, признает последнее. Между тем когда-то сам он, популяризуя
диалектику, писал, что она отвергает старую заповедь, по которой полагается
говорить только "да-да" или "нет-нет", что для нее "да" и "нет" существуют
одновременно в действительности. Если древние Плехановы приписывали духам стихий
абсолютное бытие, а нынешние - такое же небытие, то между теми и другими все же
остается очень важная общая черта: недиалектичное, неисторическое мышление. Но
тем, кто рассматривает действительность как социальную практику, дело
представляется иначе.
Для наших далеких предков темный лес был полон грозных тайн. Там окружали
человека загадочные звуки, смутные, колеблющиеся образы, бесчисленные страхи и
опасности. Дикие, насмешливые крики и фосфорические глаза ночных птиц, холодные
огоньки болот, странные, причудливые сочетания света и теней в листве,
порождающие тысячи иллюзий, непонятный тогда факт кругового пути заблудившегося
человека, который все время думает, что идет прямо, постоянная возможность
нападения хищных зверей, которые подкрадываются в полумраке, - все это вместе
образовывало сложный комплекс жизненной неприспособленности, тревоги и недоверия
к окружаю220
щей среде. Мышление тех времен было конкретным и авторитарным - оно не могло
связать и объединить этот комплекс иначе, как в живом образе стихийного
существа, властителя лесов. Он был формой для богатого и реального жизненного
содержания, формой общественно-необходимой и общественно-пригодной, т. е.
объективной. Существовал ли он? - вопрос наивный, если требовать на него
абсолютного ответа - да или нет. Он существовал как живая сумма природных
условий леса и неразрывных с ними человеческих настроений; существовал как
неустранимый из народного сознания образ политеистического, "многобожного"
мировоззрения. Он существовал социально-практически, как все существует для нас,
- лишь относительно, а не абсолютно.
Леший не существует для Г. Плеханова. С этим можно поздравить почтенного
критика. Но, во-первых, есть ли какая-нибудь гарантия против того, чтобы многое,
признаваемое им за непреложно-объективные факты, не оказалось для будущих
поколений столь же мало объективным, как для нашего поколения - стихийные духи
прошлого? И, во-вторых, заметил ли означенный мыслитель, кем собственно были
истреблены и уничтожены все лешие и прочая "нечисть"? Отнюдь не абсолютными
"ортодоксами" старых времен, а еретиками, - не Плехановыми, а их противниками.
Те "ортодоксы" защищали леших, долго, бешено, страстно; а наши предки - еретики
тяжело испытали на себе силу отживающей объективности. А теперь Плехановы
изменили своим старым лешим, и "абсолютно" их отрицают; но для чего? для того,
чтобы защищать современных леших - абсолютную истину, абсолютную объективность,
абсолютную материю и т. д.
Возьмем другое, также часто повторяемое возражение. Тот же автор пишет:
"Но мы уже знаем от Вас, г. А. Богданов, что "вообще физический мир это
социально-согласованный, социально-гармонизированный, словом - социальноорганизованный
опыт". Поэтому выходит, что существование людей предшествовало
существованию нашей планеты: сначала были люди; люди начали "высказываться",
социально-организуя свой опыт; благодаря этому счастливому обстоятельству,
возник физический мир вообще и, в частности, наша планета. Это, конечно, тоже
"развитие", но только развитие наоборот, вернее сказать - развитие навыворот"
(От обороны к нападению, с. 80).
Плеханов не верит в то, что земля возникла в результате человеческих разговоров,
как не верит и в существование леших. Это еще раз делает честь его
проницательности. Но я думаю, что если бы кто-нибудь утверждал что-либо подобное
тому, что он, повторяя, впрочем, двух-трех других критиков, приписывает мне, то
, уважающий себя писатель не мог бы вступать в полемику по этому поводу. Значит,
либо возражение совершенно не нужно, либо оно основано на неверном изложении
противника. На самом деле, оно и сводится к грубому искажению понятия
"физический опыт".
Характерно вот что. Тот же самый критик перевел (правда, очень нехорошо перевел,
как было выяснено в печати) на русский язык знаменитые примечания Маркса к
Фейербаху. Там Маркс предлагает рассматривать действительность как человеческую
практику. Не странно ли, что переводчик не сделал тогда же своего возражения?
Ведь очевидно, что он мог бы сказать: земля, солнце, Сириус принадлежат к
действительности, если надо рассматривать ее как человеческую практику, то
очевидно, что сначала должны были явиться люди, они занялись практикой;
"благодаря этому счастливому обстоятельству", возникли земля, солнце и пр.
Аргументация была бы столь же неотразима, и опасное лжеучение было бы пресечено
в корне, каковым в данном случае, несомненно, надо признать Маркса. В чем же
настоящая, а не извращенная суть дела?
Физический опыт, это опыт чей-нибудь, а именно - всего человечества в его
развитии. Это - мир строгой, установленной, выработанной закономерности,
определенных, точных соотношений, тот благоустроенный мир, где действуют все
теоремы геометрии, все формулы механики, астрономии, физики и т. д. Можно ли
принять этот мир, эту систему опыта независимой от человечества? Можно ли
сказать, что она существовала раньше его?
Мы уже видели, что теоремы геометрии, законы природы это продукты и орудия
коллективной работы; принимая их, мы тем самым принимаем и человечество с его
деятельностью. Когда Г. Плеханов убеждает нас, что "наша планета" существовала
раньше человечества, он, конечно, подразумевает землю вместе с ее определенным
положением в солнечной системе, с ее подчинением законам инерции, тяготения и
пр. Но что значит, если говорят, что земля подчиняется и всегда подчинялась,
положим, закону тяготения? По этому закону, тяготение тел про222
порционально их массам и обратно пропорционально квадрату расстояний. Ясно, что
действие закона предполагает измерение масс и расстояний, притом устойчивыми,
точными мерами, которые вырабатываются соглашением людей, - предполагает
алгебраические операции умножения, возведения в квадрат, деления, которые
выполняются, понятно, людьми. Отбросьте "социальную практику" измерений,
установления единиц меры, вычислений и пр. - от закона тяготения ничего не
остается. По-"этому, если говорят, что он действовал до человечества, то это не
то же самое, что независимо от человечества.
Перед нами просто условное перенесение нашей деятельности за ее исторические
пределы: если бы миллионы лет тому назад существовало человечество и если бы оно
пользовалось такими, как мы, методами измерения и счисления, то оно могло бы
овладеть астрономическими явлениями при помощи такого-то закона.
Если же мы совсем отвлечемся от человечества с его приемами труда и познания, то
перед нами тогда нет физического опыта, нет мира закономерных явлений, -
остается одна стихийность вселенной, не знающая законов, ибо она не измеряет, не
вычисляет, не обобщает. Чтобы понять ее, овладеть ею, мы должны вновь подставить
человечество, которое борется с ней и познает ее, изменяет ее и организует
своими усилиями: тогда мы вновь получаем физический опыт, с его объективной, т.
е. социально-выработанной и социально-пригодной, закономерностью.
D. Социоморфизм
Каким же образом вырабатывается объективная закономерность, или, что то же,
социальная организация опыта?
Первым шагом в развитии зародышей мышления в их систематизации была основная
метафора, которая представляла явления внешней природы по образцу человеческих
действий. Это был первичный социоморфизм, открывший дорогу к бесконечному
расширению поля мысли, организующей опыт.
Причинная связь - самый общий метод такой организации. На всех трех ее ступенях,
рассмотренных нами, она имеет своей основой практическую связь общественнотрудового
процесса. На этом универсальном социоморфизме построены все
мировоззрения, от наивно-религиозных до научно-социалистических.
Затем, на целом ряде научных и философских схем мы видим, как мышление берет
свои приемы из той же общественной практики. Например, перед нами многократно и
в разных видах выступала схема индивидуализма, характеризующая отношения
менового хозяйства; мы нашли ее в монадологии, в атомистике, в сенсуализме,
солипсизме, панпсихизме, в учении Фихте и т. д. Моделью для принципа
естественного подбора послужил экономический факт конкуренции, для диалектики -
идеологический процесс обсуждения. Примеров можно было бы привести сколько
угодно. Вопрос заключается только в том, насколько общим является этот "закон
социо-морфизма", - всегда ли и повсюду подчинена ему организация опыта?
Вопрос решается легко, если мы вспомним о происхождении человеческого мышления.
Первоначальные слова-понятия, его зародышевые элементы, обособились от трудовых
действий, непроизвольную часть которых они прежде составляли, - трудовые крики,
вырывающиеся при физических усилиях. Затем все время мышление развивалось как
продукт растущей социально-трудовой практики соответственно ее потребностям.
Следовательно, раньше имеются действия людей, в определенной связи и
зависимости, порождаемой самым ходом их жизненной борьбы с природою, - а затем
возникают мысли, сокращенные образы этих действий: практическая организация
трудовых усилий предшествует мысленной организации элементов опыта и производит
ее. Если так, то откуда могут взяться способы организации опыта, как не из
наличных уже способов организации действий? Очевидно, больше неоткуда, иначе это
было бы выдумывание само из себя, творчество из ничего.
Таким образом, методы социально-практические дают основу для познавательных. Эту
роль играют одинаково и методы техники, т. е. те способы, которыми общество
организует для себя внешнюю природу, и экономические отношения, т. е. способы,
которыми оно само организуется в своем труде; те и другие одинаково
обусловливаются непосредственными потребностями социальной жизни, те и другие
мышление находит готовыми в социальном опыте. Например, авторитарная причинность
имеет своим началом производственно-экономическое отношение организаторскойисполнительской
функции, тогда как высшая ступень причинности,
коллективистически-трудовая, происходит из технических отношений машинного
производства.
Само собою разумеется, что во всех этих случаях дело не сводится к голому
перенесению методов из практической области в познавательную. Применяемые к
иному материалу, способы организации неизбежно сами подвергаются разным
изменениям: упрощению, усложнению, комбинированию и т. п.; эти вариации часто
так значительны, что лишь после долгого и тщательного анализа удается обнаружить
скрытую под ними первоначальную модель. Так, мы видели, насколько упрощена и
сокращена схема индивидуализма в атомистике: в социальной жизни ее элементами
являются сложные, живые, деятельные комплексы - личности; в атомистической
доктрине их отражение представляют простейшие, безжизненные, пассивно-движущиеся
атомы материи. В других случаях изменения не так глубоки, и образец легче
узнается в его копии, - например, отношение "души" и "тела" в анимизме гораздо
ближе к реальной связи организатора-исп
...Закладка в соц.сетях
