Жанр: Философия
Русский позитивизм
...неизменное и т. д. На эту неопределенность, присущую понятию субстанции, было
указано еще Локком, впервые анализировавшем его.
"Если кто-нибудь захочет испытать себя, - говорит Локк, - и узнать, какое
понятие он имеет о субстанции вообще, то он найдет, что он имеет лишь
предположение о неизвестно какой опоре тех свойств, которые могут вызвать в нас
простые идеи и которые обыкновенно называют акциденциями. Если бы кого-нибудь
спросили, какому субъекту свойственны цвет или тяжесть, то он мог бы ответить на
это только, что твердым, протяженным частям, а если бы его спросили, кому
свойственны твердость и протяжение, то вряд ли бы он очутился в лучшем
положении, чем упомянутый мной прежде индеец, который, после того как он сказал,
что мир покоится на большом слоне, будучи спрошен, на чем стоит слон, ответил:
на большой черепахе; на дальнейший же вопрос о том, что служит опорой для
огромной черепахи, ответил: что-то такое, я не знаю что. Таким образом, мы
здесь, как и во всех других случаях, когда мы употребляем слова, не имея ясных и
отчетливых идей, говорим подобно детям, которые, когда их спрашивают, что
представляет собой неизвестная им вещь, отвечают: это нечто. На деле подобный
ответ - исходит ли он от детей или от взрослых - обозначает лишь, что они не
знают, что это такое; он
141
показывает, что они не имеют отчетливой идеи о вещи, которую они претендуют
знать и о которой они решаются говорить... А так как наша идея, которой мы даем
общее имя "субстанция", есть лишь предполагаемая, но неизвестная опора
существующих фактически качеств, которые, как мы думаем, не могут существовать
sine re sub-stante, без чего-то, что их носит, то мы этого носителя называем
substantia, что по смыслу в переводе с латинского означает нечто, стоящее под
чем-то другим или поддерживающее его". Несколько дальше Локк называет субстанцию
"гипотетическим я-не-знаю-что, носящим на себе идеи, которые мы называем
акциденциями".*
* I. Locka "Ober den menschlichen Verstand" (издание Реклама), с. 371. Впрочем,
Локк не отказался от понятия субстанции, которому он нанес такие удары. Не
отказался от него и Беркли при всей его тяжелой критике понятия материи. Но Юм
уже решительно устраняет понятие духовной субстанции, субстанциального "я".
Работу Юма продолжал Милль в своем "Обзоре философии сэра Вил. Гамальтона" (пер.
Хмелев-ского, 1869 г.). В XI гл., трактующей о "психологической теории доверия к
внешнему миру", он приходит к своему знаменитому определению материи как
"постоянной возможности ощущений" (Тэн в книге "Об уме" дополняет это
определение и говорит о "возможности и необходимости"). В следующей главе Милль
делает приложение этой теории к духу.
Не трудно наметить в общих чертах путь, по которому некритическая мысль приходит
к созданию этого гипотетического я-не-знаю-что.
Перед человеком находится дерево определенной формы, твердости, запаха и пр. Он
может видеть дерево, не осязая его, не обоняя запаха цветов его и т. д.: в этом
случае зрительный образ является заместителем целого ряда признаков,
объединяемых наблюдателем в слове "дерево". Но человек может точно так же только
осязать дерево, причем осязательный образ вызовет в нем потенциальные ряды
ощущений формы, запаха, шелеста. В свою очередь и обонятельная группа ощущений,
и звуковая могут явиться заместителями всего комплекса приХороший
анализ - с логической стороны - понятия субстанции дает Вундт в своей
"Системе философии" (3-я глава 3-го отдела). Но с психологической стороны глубже
работа Паульсена, вскрывающего метафизические корни понятия субстанциальности;
см. его статью "Ueber den Begriff der Substanziolitat" в "Viertelsjahresschrift
fur Wissenschaft Philosophie" (т. I); резюме взглядов Паульсена см. у Бермана в
его статье "Махизм или марксизм" ("Образование", 1906 г., II кн.).
Блестящий анализ понятия субстанции с указанием положительных сторон этого
понятия см. у Маха в "Анализе ощущений" (с. 157 и 163-167), в "Mechanik" (с.
206), в "Warmelehre" (с. 342, с. 423-432), в "Erkenntniss und Irrtum" (с. 148 u.
f. g.).
знаков, сцементированных всегда одинаковым и неизменным символом - словом
"дерево". Во всех этих случаях результаты переживаний резюмируются в
предложениях следующего рода (делая для простоты в них "дерево" повсюду
подлежащим): "дерево видно", "дерево осязаемо", "дерево обоняемо" и т. д.
Потенциальная сумма признаков, находящая свое выражение во всегда актуальном и
неизменном знаке - слове "дерево" - отделяется, таким образом, от своих
слагаемых как нечто независимое и самостоятельное. Наряду с признаками
(качествами, свойствами) и в противоположность им вырастает понятие "вещи" как
чего-то постоянного, неизменного, выделяющего из себя признаки. Вещь и есть
первичное, элементарное понятие субстанции. Этих элементарных субстанций
бесчисленное множество: дерево есть вещь, человек - вещь, животное - вещь,
камень - вещь и т. д. Если взять сравнение из религиозного мира, мы здесь
находимся еще на стадии грубого фетишизма субстанции, когда все обожествляется,
все субстанциируется. Но с развитием философской мысли и в мире субстанций
начинается процесс объединения, приводящий под конец к различным формам
моносубстанциизма. Впрочем, на этой стороне дела, как и вообще на сложной
истории развития понятия субстанции в связи с развитием других философских
понятий, я останавливаться не буду. Здесь только важно было указать, как,
благодаря свойствам языка, выведенная из опыта связь признаков превращается в
какую-то особую сущность, являющуюся носителем отдельных признаков.
Мы можем несколько ближе, конкретнее определить характер этой сущности. Как
замечает Локк, субстанция по самому смыслу слова означает нечто, стоящее под
другим или поддерживающее его. То же значение имеют такие квалификации, как
"носитель", "опора", "основа". Все эти описательные обороты указывают на
первичное психологическое содержание, скрытое в понятии субстанции. Субстанция
относится к своим признакам (акциденциям) примерно так, как земля к покоящимся
на ней предметам: людям, домам, деревьям. Все эти предметы непостоянны и
преходящи: неизменна только их твердая основа - земля. Все эти предметы должны
покоиться на чем-нибудь: без подпорки они обрушиваются, падают, пока не
наткнутся на твердую основу - землю. Такую же основу, опору, твердую и
неизменную, должны иметь вечно изменяющиеся явления, это - субстанция.
Таким образом, создав понятие какого-то постоянного, нечто, скрывающегося за
явлениями, наивная мысль конкретизирует его себе, пользуясь самым
распространенным приемом человеческого творчества: аналогией. Прибегая к
наиболее привычным для нее представлениям, она определяет содержание понятия
субстанции из пропорции приблизительно следующего рода:
Субстанция : к акциденциям=земля : к покоящимся на ней предметам.
В сущности, к этой пропорции сводится признак носительства основности, столь
характерный для понятия субстанции. По внешности: формально этот процесс
образования понятия субстанции не отличается от общенаучного творчества. В чем
заключается гениальное открытие Ньютона, как не в том, что он осмелился написать
следующую пропорцию:
Луна : к земле=камень : к земле.
Раз Ньютоном была установлена эта пропорция и раз она по проверке оказалась
удовлетворительной, то уже нетрудно было пойти дальше и установить ряд
аналогичных отношений:
Земля : к солнцу=камень : к земле
Юпитер : к солнцу=камень : к земле
и т. д.
Но сходство между образованием понятия субстанции и понятия тяготения только
внешнее. Ньютоновские пропорции ведут к созданию научного символа всемирного
тяготения, систематизирующего огромную область познания; ньютоновский символ
обнаруживает способность вступить во взаимодействие с другими символами, откуда
и берет начало небесная механика. Между тем пропорция, из которой выводится
понятие субстанции, остается бесплодной, самодовлеющей; символ субстанции -
инертный, недеятельный, не обнаруживающий никакого, так сказать, символического
сродства с другими символами. Это по существу художественный символ, на который
- как и на всякий художественный символ - нужно работать, а не который работает
на нас. Лежащая в основе его аналогия - это метафора, заимствованная из довольно
ограниченного круга явлений. На признаке основности субстанции ясно видны следы
ее земного или, правильнее, сухопутного, континентального происхождения. Пер-144
вичные образы, из которых она развивается, это не воздух с носящимися в нем
облаками, не океан, несущий на себе суда, животных, а именно тело, опирающееся
на твердую основу. Первобытная мысль при этом даже и не догадывается, что все
эти твердые тела, взятые в целом, могут держаться в пространстве, ни на что не
опираясь.
На понятии субстанции лежит, таким образом, неизгладимая печать одного - но,
правда, весьма важного для человека - ряда опытов и наблюдений: именно опытов с
твердыми телами. Как мы видели выше, по мнению Пуанкаре, идеализированные
свойства твердых тел повели к созданию нашей эвклидовой геометрии. Свойства же
твердых тел по преимуществу лежат в основе субстанциа-лизма. Возведенная в
абсолют твердость есть тот материал, из которого строится неизменность и
постоянство субстанции. Идеально твердое тело есть настоящий прототип, эталон
субстанции. В атомистике - этой до сих пор наиболее совершенной и научной форме
субстанциального мышления - особенно прозрачно выступает указываемая характерная
черта субстанции.*
Но если субстанциализм есть по преимуществу идеология твердых тел, идеология
возведенных в абсолют осязательных ощущений, то это не значит, конечно, что в
выработке понятия субстанции не играли роли другие представления. Как и вообще в
истории понятий здесь перекрещивались ряды самых разнообразных влияний. Так, в
ионийской школе, впервые в греческой философии поставившей ясно и настойчиво
проблему о первовеще-стве, преобладают даже представления жидких и газообразных
тел, которые можно связать с очень древним мифологическим циклом идей.** Мотивы
жидких тел встречались неоднократно и позже, особенно в научных понятиях
субстанции нового времени. Таковы различные идеальные жидкости, невесомые
вещества, эфиры, которыми так изобиловало естествознание конца 18 и начала 19
столетия. Даже атомистика новейшего времени, развившаяся в стройную кинетическую
теорию газов, отказалась от абсолютной твердости своих атомов, превратив их в
тельца идеальной эластичности.
* См. об этом, например, у Stallo "Die Begriffe und Theorien der moderner
Physik", с. 14.
** См., например, любопытные статьи Д. Овсянико-Куликовского "Очерки из истории
мысли" в "Вопр. филос. и психол." за 1890 г., кн. 2 и 5.
Не отрицая значения этих фактов, можно все-таки в общем признать в
субстанциализме метафизику твердых тел, в противоположность которой
констанциализм современного научного мышления является идеологией жидких тел
или, даже теснее, гидродинамических явлений. Если субстанциальное мышление
определяется господствующим в нем образом твердой основы, подпорки, то типичный
для констанциализма образ - это поток, течение, но поток с присущей ему
закономерностью, постоянством. Еще Гераклит, впервые введший понятие потока
бытия (и эквивалентный ему образ пламени), указал и на закономерность его
движения, на заключающийся в нем ### - разум, порядок, постоянство. Современное
мировоззрение целиком усваивает себе этот образ потока и содержащегося в нем
Логоса. Иррациональность, иллогичность данного преодолевается рациональностью
эмпи-риосимволов, которые и являются нашим Логосом.
Мы теперь уже не нуждаемся в том, чтоб персонифицировать связи явлений и
противоставлять их в виде особых сущностей самим явлениям, реальность которых
сравнительно с абсолютной реальностью этих сущностей является чем-то
относительным, условным, вторичным. Эти связи мы уже не мыслим себе в виде
покоящихся неизменных вещей - субстанций, а в виде идеальных неизменных
отношений - констанций.
Как образчик происходящего в этом отношении изменения я возьму понятие материи,
этой научной par excellence субстанции, в которой иные исследователи готовы
видеть вообще единственно возможную субстанцию.* Впрочем, я возьму понятие
материи не в его целом - что завело бы нас очень далеко - а ограничусь лишь
одной, но важнейшей характеристикой материи, которая часто даже смешивается с
ней, - я ограничусь именно понятием массы.
* Такого взгляда придерживается Гоббс. На той же точке зрения стоит Вундт,
противоставляющий актуальность психического субстанциальности физического, и
Паульсен в цитированной выше статье. Пауль-сен выражается здесь следующим
образом: "Понятие, или, вернее, интуиция (Anschanung) отношения ингеренции
создано на материи и не может быть оторвано от этой последней и перенесено на
что-нибудь другое. Субстанция и материя - понятия одинакового объема.
Философская формула есть только пустая тень интуиции действительного отношения"
(с. 502).
Понятие массы (как чего-то отдельного от веса) впервые было введено в науку
Ньютоном, который определял его следующим образом:
"Дефиниция I. Количество материи измеряется произведением из ее плотности на
объем. Это количество материи я в дальнейшем буду называть телом, или массой, и
оно будет известно благодаря весу тела. Что масса пропорциональна весу, я нашел
путем весьма точно произведенных опытов с маятником, как это будет ниже
показано".*
Масса по этому определению измеряется произведением из плотности на объем. Но
что такое в свою очередь плотность? Это масса, заключающаяся в единице объема.
Таким образом, масса определяется плотностью, эта последняя - массой, а обе они
в конце концов приравниваются какому-то таинственному количеству материи.
В этом созданном Ньютоном порочном круге (или каком-нибудь другом, подобном ему)
вращается обыкновенно и до сих пор мысль физиков. В учебниках и до сих пор все
еще говорят о количестве материи, когда речь заходит о массе.
И не в одних только учебниках. Передо мной лежит, например, довольно известный у
нас "Курс физики" О. Хвольсона. Почтенный ученый, определив с грехом пополам
(именно через посредство понятия "силы") понятие массы, в дальнейшем начинает
говорить о "количестве материи", правда, сначала для тел однородных: "Для тел
однородных, - пишет он, - можно говорить о "количестве материи", и понятно, что
количества материи, содержащиеся в телах однородных, пропорциональны объемам,
занимаемым этими телами" (т. I, с. 67). При помощи известного условия ему
удается расширить это понятие и на разнородные тела и говорить уже о количестве
материи вообще, хотя он и сознает сам, что подобное словоупотребление не имеет
особенного смысла (см. с. 68). Но сила субстанциалистского представления материи
такова, что г. Хвольсон готов пожертвовать содержанием лишь бы сохранить имя.
Впрочем, я ошибаюсь, говоря, что этим сохраняется одно лишь имя: это в конце
концов сохранение понятия материи как субстанции, с которым и оперирует в
дальнейшем г. Хвольсон.
* Sir Is. Newtow's "Mathem. Princip. der Naturlehre". Herausg. von Prof. I.
Wolfers, Berlin, 1872.
Одним из первых, обративших внимание на ту путаницу, которая вносится
ньютоновским определением массы, и давшим строгую и справедливую критику этого
понятия, был Мах. Но он не ограничился одной только критикой, а предложил свое
собственное определение массы, которое хотя и не стало общепринятым, но
приобрело, во всяком случае, довольно большую известность. В результате
маховского анализа исчезла субстанциалистская окраска понятия массы и осталось
только известное идеальное постоянство между данными опыта. Вот те несколько
положений, в которых Мах резюмирует результаты своего анализа.
а. Опытное положение. Любые два тела (gegenuberstehende Korper) вызывают - при
известных, устанавливаемых опытной физикой условиях - друг в друге
противоположные ускорения по направлению соединяющей их линии...
Дефиниция. Отношением масс двух тел мы называем отрицательное обратное отношение
взаимных ускорений.
с. Опытное положение. Отношение масс не зависит от рода физических состояний тел
(которые, значит, могут быть электрическими, магнитными и т. д.), определяющих
взаимные ускорения, они также остаются теми же самыми, находят ли их
посредственно или непосредственно ("Die Mechanik etc.", 5 Aufl., с. 268).
Ход мыслей Маха здесь таков. Откинув понятие силы как анимистический пережиток,
он принимает за опытное данное, что любые два тела - каково бы ни было их
физическое состояние - не относятся безразлично друг к другу, а взаимодействуют.
Это взаимодействие выражается в том, что они сообщают друг другу ускорения,
которые, как показывает опыт, противоположны по своим направлениям. Опыт
показывает также, что эти ускорения различны, вообще говоря, для каждого члена
какой-нибудь пары взаимодействующих тел и, сверх того, различны для разных пар.
Но они постоянны для одной и той же пары. Если для простоты мы возьмем три тела
А, В, С, то мы найдем, например, что в паре АВ А сообщает В ускорение 2, в то
время как само получает от него ускорение 1 (не говоря о знаках, т. е.
направлении ускорений). По определению, мы говорим тогда, что масса А вдвое
более, чем масса В. В паре ВС С сообщает В ускорение 3, получая само ускорение
1; масса С, значит, в три раза больше массы В. Опыт показывает затем, что, если
взять теперь пару АС, то А сообщает В ускорение, равное 2, когда само получает
ускорение 3.
Мы видим таким образом, что числа 1, 2 и 3 (вернее, отношения 1:2:3) имеют
крупное значение при изучении движений тел А, В, С, являясь их постоянными
характеристиками. То же самое мы увидели бы, привлекая к рассмотрению другие
тела Д, Е, Н... Каждое из них снабжено своей постоянной характеристикой, своим
постоянным числом, своей массой. Здесь нет и намека на пресловутое количество
материи. В массе, как ее понимает Мах, нет и следа субстанциальности; она -
констанци-альное понятие.*
Я не буду останавливаться на тех возражениях, которые вызвало определение Маха,
на которые и он в свою очередь отвечал. Для меня не важна техническая, так
сказать, правильность воззрений Маха; для меня важна их принципиальная сторона -
именно изгнание субстанциа-лизма из понятия массы - а эта сторона, несомненно,
верна.
Замечу только следующее: то, что Мах называет "опытными положениями", не есть
нечто данное; это результаты абстрагирующей идеализирующей работы мысли. Мы
никогда не наблюдаем двух изолированных взаимодействующих тел: это идеальный
случай. И обратно: нет ничего чаще факта, что два наблюдаемые тела не сообщают
друг другу никаких ускорений, хотя мы знаем, что они взаимодействуют, например,
тяготеют друг к другу, мы это объясняем различными возмущающими факторами,
трением и пр. Таким образом, "опытные положения", из которых исходит в своих
рассуждениях Мах, суть идеальные, символические положения, суть постулаты.** Не
надо также забывать, что ускорения, обратным отношением которых определяются
массы тел, не являются чем-то данным. В понятие ускорения кик м в понятие
скорости, входит нераздельной частью объективное время, которое, как мы видели,
неопределимо без ряда идеализации и конвенций. Понятие массы, таким образом,
есть эмпирио-символ.
* Совсем абстрактное определение массы как некоторого постоянного признака см. у
Герца в его "Механике".
** "Для многих авторов оно (понятие массы) опирается на следующий априорный
принцип: два тела, размерами которых в сравнении с разделяющим их расстоянием
можно пренебречь, сообщают друг другу постоянно противоположные ускорения,
отношение которых неизменно, т. е. одно и то же для этих двух тел отношение масс
по абсолютной величине равно отношению ускорений" (Е. Picard. La science moderne
et son etat actuel в "Bibliotheque de philosof. Contemporaine", с 106). Ясно,
разумеется, что здесь дело идет не об априорном, саморазумеющемся принципе, а о
постулате, о соглашении.
Я говорил выше, что масса есть важнейшая характеристика понятия материи.
Насколько это верно, видно из обычного словоупотребления, называющего закон
сохранения масс законом сохранения материи. Разница между субстанциалистским и
констанциалистским пониманием явлений сказывается и в отношении к этому закону.
Раз материя (масса) есть субстанция, то из самого понятия последней
инстинктивно, априорно вытекает, что количество материи неизменно. С точки же
зрения констанциализма в этом нет никакой логической необходимости. Мы можем
отлично представить себе, что сумма взаимодействующих в природе масс убывает
(или прибывает); если бы нечто подобное оказалось результатом наблюдений, нам
пришлось бы только видоизменить нашу константу массы и отыскивать некоторое
постоянство в прибыли или убыли массы. Известный немецкий химик Ландольт
произвел массу точнейших опытов с целью проверки закона сохранения вещества. Во
всех своих опытах он нашел отклонения, притом направленные почти всегда в одну
сторону - в сторону убывания. Эти отклонения, однако, оказались ничтожными, не
выходя в конце концов из пределов погрешностей наблюдений.* Но само производство
таких проверок знаменитого закона от времени до времени нельзя не считать очень
целесообразным (конечно, не с точки зрения защитников субстанциальности
материи).
К сожалению, я не могу здесь касаться умозрений современных физиков, например
электронной теории, которые показали бы, каким серьезным испытаниям подвергается
теперь понятие массы; в руках иных ученых от него почти ничего не остается.
Возможно, что все это научные излишества и увлечения. Возможно, что град новых
открытий вывел несколько из равновесия современную научную мысль. Увлечение
электронами, как замечают некоторые исследователи, становится модой, даже
больше, чем модой, - своего рода идолопоклонством. Но лихорадка эпохи
ошеломляющих
* См.: Zeitchrift fur Electrochemie, № 27 за 1907 г., речь проф. Ландольта на
съезде немецкого бунзеновского общества.
открытий пройдет; научная спекуляция станет более спокойной и обдуманной - и
тогда, может быть, скажутся общепознавательные результаты современных исканий в
этой области: преодоление духа субстанциализма в старинном, волнующем
человечество вопросе о веществе и первовеществе.
ОБ ЭНЕРГЕТИКЕ С ЭМПИРИОСИМВОЛИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
В глазах широкой читающей публики энергетическое мировоззрение неразрывно
вязалось с именем В. Оствальда. Действительно, в лице знаменитого химика
энергетика нашла своего неутомимеишего пропагандиста и искуснейшего
организатора, если только можно в данном случае говорить об организации идей. В
речах, в ученых работах, в популярных лекциях, в специальном основанном для
этого им журнале "Die Annalen der Naturphilosophie" Оствальд в продолжение ряда
лет не устает защищать и развивать свой излюбленный круг идей. Если энергетика
вышла из тиши кабинетов и оставила страницы мало кем читаемых специальных
сочинений, чтоб стать общекультурным достоянием, то этим она всецело обязана
Оствальду, сумевшему поднять новое направление на общефилософскую высоту и
заинтересовать в нем всех мыслящих людей.
Но при всех заслугах Оствальда перед энергетикой не следует все-таки забывать,
что мировоззрение Оствальда не покрывает собой энергетики вообще, а является
только разновидностью ее. Можно сказать даже более: взгляды Оствальда
представляют собой метафизическую разновидность энергетики, которая при всех
своих воинственных аллюрах, при острие, вечно направленном против материализма,
представляет собой, однако, двойник этого учения.
Энергетика явилась одним из результатов все возраставшего среди физиков
недовольства традиционным механистическим мировоззрением. Чем больше обогащалось
знание, тем хуже удавалось справляться с необозримым морем новых фактов при
помощи механических схем, которые приходилось делать все более громоздкими и
сложными. В то же время закон постоянства энергии, начавший свое триумфальное
шествие с середины прошлого столетия, показывал, как можно систематизировать
огромные массы явлений, не вдаваясь в утомительные и часто противоречивые
догадки и гипотезы насчет молекулярного строения вещества, насчет движения
атомов и пр. С этой точки зрения впервые заговорил о свободном от гипотез
естествознании один из творцов закона постоянства энергии - Ю. Р. Майер.
Аналогичные мысли развивал в 50-х годах и оказавший огромные услуги развитию
термодинамики Рэнкин, которому даже принадлежит идея и само название общей науки
об энергии - Energetics.*
Но огромное большинство физиков - и самых крупных - стояло на старой
механистической точке зрения. Сама энергия понималась ими механически, т. е. как
нечто, долженствующее рано или поздно быть разложенным на известные формы
движения материи. Только в семидесятых и еще больше в 80-х годах начинают - в
работах Маха, Джиббса, Гельма и др. - укрепляться идеи "феноменалистической", т.
е. свободной от гипотез, физики, с одной стороны, и идущие параллельно с этим
идеи энергетики - с другой. В 90-х годах энергетические идеи становятся
предметом живого обсуждения сперва специалистов, вызывая против себя жестокие
нападки сторонников прежнего мировоззрения,** а затем, благодаря главным образом
Оствальду, и вообще читающей публики.
* О взглядах Рэнкина, о его делении теорий на абстрактные и гипотетические см.
цитированную книгу Duhem'a, с. 80-82.
** Об этом см., например, в книге Helm'a "Die Energetik". У нас покойный
Столетов, убежденный механист сравнивал энергетику Маха, Оствальда и Гельма -
взгляды которых он брал за одну скобку - с символизмом нарождавшегося тогда (в
начале 90-х годов) декадентства. См. его речь "Гельмгольц и современная физика"
в "Общедоступных лекциях".
Энергетика имеет, таким образом, за собой довольно короткую историю. И все-таки,
несмотря на молодость нового уч
...Закладка в соц.сетях
