Жанр: Философия
Русский позитивизм
...нкая
уловка, которая не может затруднить философию, строящуюся на научном основании.
Истина для нас не есть нечто отвлеченное, ни нечто такое, что может существовать
независимо от человеческого разума; истина, напротив того, есть понятие
относительное и условное, результат наблюдения и опыта, произведенных
посредством метода, выработанного специальными науками. Без человека, или
точнее, без науки, без длинного ряда способов исследования, истина невозможна"
(Le certain et le probable, p. 170).
Определяя истину не как нечто реальное, не как нечто существующее an sich und
fur sich, [3] а как условное отношение между субъектом и объектом, между
познающим человеком и познаваемою им действительностью, положительная философия
должна была определить и свой критериум достоверности. Критериум этот
заключается в том, что всякое явление, согласно требованию положительной
философии, не должно быть рассматриваемо отдельно, но непременно в связи с
другими сопутствующими и сосуществующими ему явлениями. Следуя этому правилу, мы
уже не подвергаем себя опасности, угрожающей нам от иллюзий, производимых нашими
чувствами, а устраиваем наше наблюдение таким образом, что чувства перестают
играть первую роль, и поверка становится возможной для всех. Рассматривая
явление в связи со всеми сопутствующими и сосуществующими ему явлениями и
тщательно отделяя в этих последних то, что в них есть постоянного по отношению к
рассматриваемому
3 в себе и для себя (нем.).
28
явлению, от того, что есть в них случайного, мы получаем то, что в науке принято
называть законом. До тех пор, пока явление не подведено под закон, т. е. пока
оно остается совершенно обособленным от других явлений, которыми оно окружено,
до тех пор оно может быть до известной степени (принимая во внимание обманы
чувства) действительным; но понятие о нем мы ни в коем случае не можем считать
достоверным или истинным.
Когда закон установлен, наблюдение и его поверка перестают зависеть от одного
человека, но уже могут быть производимы всеми. Такая постановка вопроса
исключает веру в авторитет и установляет автономию мышления каждого отдельного
человека. Но, чтобы закон мог служить удовлетворительным критериумом
достоверности,, следует признавать законами только те формулы подмеченной между
явлениями связи, которые не имеют исключений и дозволяют предсказывать явления.
Опыт и наблюдение выработали уже множество таких законов, и на них следует
смотреть как на типы, к которым должны стремиться все наши усилия. Только
совокупность таких законов составляет то, что по праву может называться наукой.
Поэтому-то наука как совокупность законов непогрешима. Ошибиться может ученый,
но не наука. Ученый может формулировать закон, терпящий исключения; такой закон
будет только вероятным; наука же обосновывается на законах достоверных, т. е. на
законах, не имеющих исключений.
Принимая в руководство такое воззрение на значение закона, положительная
философия приступает к изучению действительности и, имея в виду необходимость
строгой систематичности этого изучения, она всего прежде подмечает тот общий
естественный порядок или ту натуральную градацию естественных явлений, которая
может послужить ей твердой точкой опоры для достижения ее цели
Общее изучение действительности обнаруживает, что все совершающиеся в ней
явления распадаются на три группы:
1) группу математико-физическую, характеризуемую свойствами, общими всей
материи, в каком бы состоянии она ни находилась; эти свойства суть свойства
величины и ее форм и все свойства, обусловливаемые движением как частиц, так и
целых масс; 2) группу химическую, характеризуемую свойствами менее общими, а
именно
свойствами, обнаруживающимися только в тех случаях, когда происходит частичное
соединение двух различных тел, и 3) группу органическую, характеристические
свойства которой обнаруживаются при сложности, превосходящей сложность
соединений предыдущей группы, и носят в общежитии название жизненных явлений.
Приведенное нами расположение этих трех групп есть единственное, допускаемое
самими свойствами этих групп, так как группа органическая предполагает группу
химическую, а эта последняя группу математико-физическую, которая не
предполагает уже ничего и обнимает собою всю познаваемую действительность,
понятие о которой есть, как мы уже сказали, предельное понятие положительной
философии.
Если мы сделаем сближение между названными тремя группами и массою наук,
обнимаемых в настоящее время человеческим знанием, то заметим, что каждая из
этих многочисленных наук соответствует некоторой части явлений, тождественных
или в каком-либо отношении аналогичных с теми, которые входят в ту или другую из
исчисленных выше трех групп. Такое соотношение между науками и натуральною
градациею явлений ясно показывает, что если ум человеческий и теряется среди
массы наук, рассматриваемых отдельно и независимо одна от другой, то у него есть
точка опоры для расположения их в таком порядке, который дозволит ему охватить
их в одно общее представление и даст возможность легко ориентироваться в них,
невзирая на их многочисленность. Расположение их в том порядке, о котором я
говорю, и есть то, что называется их классификацией. Классификация наук,
следовательно, имеет очень важное значение в положительной философии: она вносит
в изучение действительности методический строй и, определяя каждой науке ее
настоящее место в этом общем строе, способствует пониманию значения и смысла как
каждой науки отдельно, так и общего синтеза философий этих наук, который есть не
что иное, как положительная философия.
Рассматривая одну за другой группы наук, соответствующие группам натуральной
градации явлений, положительная философия замечает, что каждая из групп наук
распадается на два весьма различные по характеру отдела: науки одного отдела
имеют дело с законами, управляющими элементарными явлениями соответственной
натуральной группы, с законами, от которых естест30
венно должны зависеть не только все действительно осуществившиеся явления, но и
все комбинации, возможные в данном случае. Науки другого отдела, напротив,
занимаются единственно частными комбинациями явлений, открываемых в
действительности. Так, например, минералы, составляющие нашу планету или
находимые в ней, представляют частные комбинации явлений, зависящие от законов,
изучаемых науками первого отдела. Из этого видно, что науки первого отдела, или
науки абстрактные, составляют основание и точку исхода соответствующих им наук
второго отдела, или наук конкретных, и что, следовательно, они должны всегда
предшествовать этим последним и руководить ими. Это гениальное разделение наук,
которым положительная философия обязана Ог. Конту, проливает яркий свет на весь
строй человеческого знания и крайне упрощает классификацию, так как является
возможность подчинить всю массу конкретных наук небольшому числу наук
абстрактных, расположенных соответственно натуральной градации естественных
явлений и связанных таким образом, что они представляются частями одного целого.
Для лучшего объяснения изложенного разделения наук на абстрактные и конкретные
сравним разделение это с подобным же разделением, принадлежащим Герб. Спенсеру,
употребляющему термины "абстрактный", "конкретный" не в том значении, в котором
принимает их положительная философия. Спенсер говорит, что "абстрактная" истина
редко воспринимается как осуществленная в каком-либо из случаев, относительно
которых Утверждается, а потому он называет и науку абстрактною, когда ее истины
не вполне исчерпываются действительностью, каковы, например, истины геометрии
или так называемый закон инерции. Истины эти хотя и заключаются в данных опыта,
но на самом деле не замечаются, потому что всегда более или менее полно
парализуются. Итак, материал абстрактных наук, по понятию Спенсера, есть
материал идеальный; в противоположность ему материал конкретных наук есть
материал реальный. Цель конкретных наук состоит, полагает он, не в том, чтобы
отделять и отдельно обобщать составные элементы явлений, а в том, чтобы выяснять
каждое явление как продукт этих составных элементов. По этой причине он считает
химию и биологию науками конкретными. Явления, изучаемые этими науками, в самом
деле совершаются
так, как то предполагают эти науки. (См.: Герб. Спенсер. Классификация наук.
Пер. Н. Тиблена).
Замечания Милля на приведенное здесь воззрение Спенсера подрывает это воззрение
в самом корне, и так как оно не длинно, то я приведу его вполне:
"Значение, придаваемое Контом (словам "абстрактный" и "конкретный"),
соответствует в высшей степени глубокому и жизненному разграничению. Значение
же, придаваемое Спенсером, доступно радикальному возражению: оно классифицирует
истины не на основании их предмета или их взаимных отношений, а на основании
неважного различия в способе, каким мы признаем их. Какое дело, что закон
инерции (рассматриваемый как точная истина) не составляет обобщения из наших
непосредственных впечатлений, но представляет результат сопоставления движений,
какие мы замечаем, с теми, какие бы мы замечали, если бы не было парализирующих
причин? В том или другом случае мы одинаково уверены, что это есть точная
истина: потому что каждый динамический закон выполняется совершенно даже тогда,
когда, кажется, встречает противодействие. Можно предположить, что в физиологии,
например, должно быть много истин, которые узнаются только подобным
посредственным процессом: Спенсер едва ли оторвал бы их от целого науки и назвал
бы абстрактными, а остальные - конкретными" (Милль. О. Конт и позитивизм, с.
34).
Устранив недоразумения, которые могли возникнуть у читателя, знакомого с
воззрениями Спенсера по русскому переводу его брошюры, мы опять возвращаемся к
классификации наук, основывающейся, как уже было сказано, на соотношении наук с
натуральной градацией явлений и отделении конкретных наук от абстрактных,
имеющих в позитивной классификации первенствующее или руководящее значение и
вообще по самому смыслу разделения предшествующих наукам конкретным. Несомненно,
что классификации одних абстрактных наук достаточно для внесения порядка и
ясности в массу человеческих знаний; очевидно также и то, что классификация это
не исключает, а напротив, пролагает путь классификации наук конкретных. Такая
классификация, однако же, станет возможною только тогда, когда конкретные науки
достигнут той законченной формы, в которой они действительно получат право
считаться науками, т. е. когда и они, подобно наукам абстрактным, будут
слагаться из (достоверных) законов изучаемых ими явлений и будут в силах
предсказывать эти явления. Всякому знакомому с современным состоянием конкретных
наук известно, конечно, как далеки науки от такой зрелой степени своего
развития: Отчасти по недостаточности фактов, а больше еще потому, что даже и
некоторые абстрактные науки не достигли еще того состояния, которое бы делало
конкретные науки возможными, эти последние представляют пока одни материалы для
науки, но науками назваться еще не могут. А потому понятно, что классификация их
еще невозможна. Из этого не следует выводить, однако же, того заключения, что
положительная философия остается без всякого влияния на конкретные науки.
Напротив, она вносит свет свой и в их область и подготовляет классификацию,
которой и они должны рано или поздно подлежать непременно. Пока такая подготовка
возможна только в частных сферах, и мы представим ниже опыты внесения
положительного элемента в конкретные науки, опыты в высшей степени интересные и
замечательные. Вникнув в них, читатель в состоянии будет понять и оценить всю
великость значения положительной философии для предстоящего пересоздания всей
системы человеческого знания.
Чтобы классификация абстрактных наук была не шаткою, необходимо, - сказали мы, -
согласить ее с натуральной градацией естественных явлений. Градация эта
представляет ряд, начинающийся с простейших и всеобщих явлений математикофизических
и оканчивающийся наиболее сложными и наименее общими явлениями
жизненными, в промежутке же находится группа явлений, общность и сложность
которых представляет средину этих двух крайностей. Таким образом,
характеристическая черта этого ряда натуральной градации явлений заключается в
том, что явления эти, если их рассматривать последовательно, представляют,
начиная с простейших и подымаясь к более сложным, различные степени убывающей
общности и возрастающей сложности. Точно такое же расположение возможно и для
наук. Оно установит между ними точно такую же связь, какая существует и между
явлениями. Связь эта дает возможность изучать науки в том именно порядке, в
котором они расположены, и при переходе от одной науки к другой не оставлять
позади себя законы, узнанные прежде, а напротив, пользоваться и ими, добавляя
только к ним те
новые законы, которые составляют принадлежность следующей по порядку
классификации науки. Таким образом, каждая наука, если рассматривать ряд их в
восходящем порядке, покоится на истинах науки предшествующей и сама в свою
очередь служит основанием науке последующей.
Первая группа явлений есть группа математико-физи-ческая. Ей соответствуют три
абстрактные науки: математика, астрономия и физика. Как первое звено
классификации, науки эти должны представлять три первые ступени убывающей
общности и возрастающей сложности. Ясно поэтому, что математика представляет
крайнюю науку ряда, так как тела немыслимы даже без свойств математических. За
математикой должна следовать астрономия, потому что явления, ею изучаемые,
зависят от законов предшествующего класса с прибавлением закона тяготения.
Наконец, 3-й наукой должна быть поставлена физика, которая предполагает
математику (так как все тела подлежат законам математическим), а также и
астрономию (так как все тела подчинены закону тяготения), и присоединить к ним
законы тяжести, теплоты, звука, света и электричества.
Вторая группа явлений изучается одною наукою - химиею. Законы этой науки, так же
как и явления им соответствующие, вполне согласуются с общим требованием
классификации, т. е. представляют возрастание сложности и убывание общности и,
кроме того, зависят от всех предшествующих.
Две науки, наконец, имеют своим предметом явления третьей группы - жизненной, а
именно: биология и социология. Биология изучает явления органической природы;
социология - явления общественной жизни человечества. Оба эти рода явлений
подчиняются своим особенным законам, но не зависят от них исключительно: они
вполне подчиняются также законам всех предшествующих групп и составляют
последние два звена ряда постепенно убывающей общности и возрастающей сложности.
Явления социологические, как самые сложные, подчиняются также законам как
органической, так и неорганической природы. Эти последние действуют на общество
путем влияния на жизнь и путем определения физических условий, среди которых
совершается развитие общества. Таким образом, абстрактные науки классифицируются
следующим образом.
Математика, астрономия, физика, химия, биология и социология.*
* Объясненная здесь связь наук показывает, что каждая высшая наука установляется
на низшей как на своем основании и служит в свою очередь основанием для той,
которая стоит еще выше. Можно сказать, следовательно, что низшие науки служат
почвой для высших. В этом смысле и философия истории как составная часть
социологии строится на почве всех, предшествующих социологии, наук. Из этого
следует, что заглавие статьи моей, помещенной в 1-й книжке "От. Зап." (Философия
истории на научной почве), могло показаться непонятным только тем, которые или
незнакомы с классификацией наук Конта, или игнорируют ее намеренно. Дилемму эту
я считал себя вправе применить к редакции одного журнала, в одной из
неподписанных статей которого заключалось глумление над будто бы непонятным
заглавием упомянутой выше статьи. Я, действительно, не ошибся. Редакция упорно
игнорирует Конта даже и тогда, когда пользуется его идеями, которые она выдает
как бы за свои. В том нумере, который следовал за упомянутым выше, напечатано
следующее: "Если серьезная разработка более сложных общественных вопросов должна
опираться на более элементарные и простые вопросы, решаемые естествознанием, то
каждая естественная наука имеет свою более элементарную, ей предшествующую и
занимающуюся разработкой более простых явлений, на которую она и опирается. Если
все знания составляют в этом смысле нечто целое, непрерывную цепь, то последней
точкой опоры всему ряду постепенно усложняющихся наук должна служить наука,
имеющая дело с самыми простыми и элементарными понятиями. Такую науку составляет
математика". И после этого все-таки игнорируют Конта и не понимают связи между
социологией и предшествующими ей науками! Странно.
Здесь я считаю уместным сказать несколько слов для объяснения одного мнения,
высказанного в упомянутой статье моей о "Философии истории" и подвергшегося в
том же журнале, о котором шла речь, ложному толкованию. Выступая с этим
объяснением, я не имею в виду защищать себя от укора в промахе или незнании, так
как не признаю, чтобы в мнении, о котором идет речь, заключалось то или другое;
не имею я в виду обращаться с подобным укором и к моему критику и делать ему
назидания, как он это делает мне. Если бы в настоящем случае кому-нибудь из нас
удалось неопровержимо обнаружить другому его промахи и незнание, то самым
уместным назиданием было бы, по моему мнению, то, которое еще недавно выслушивал
работающий в том же журнале, что и мой критик, - г-н Антонович, по поводу своих
промахов и многочисленных случаев обнаружения незнания в его переводе "Истории
индуктивных наук Уэвелля". "Не промахи и незнание важны, - внушал критик г-ну
Антоновичу, - промахов не делает только тот, кто ничего не делает; незнание
исправляется изучением, опасна потеря способности к усовершенствованию, утрата
сознания о том, что знаешь и чего не знаешь, мешающая человеку овладеть техникой
своего дела и из крикливого, заносчивого и плохого ученика сделаться мастером".
Итак, я не хочу заниматься личными перекорами и загромождать целые страницы
журнала крикливою полемикою; от крикливости до заносчивости один шаг - моему
критику это известно конечно, - а заносчивость и Бог весть куда занесет: опять
пойдет история "о лукошке", о "бутерброде" и тому подобная дребедень, а уж все
это куда как мало интересно и как мало полезно читателям. Я хочу поэтому, с
своей стороны, сделать все от меня зависящее для того, чтобы несогласие мое со
взглядом моего критика было чуждо того недостойного серьезной литературы
поползновения "отделать" своего противника, которое так заметно чуть не в каждой
строчке статьи, по поводу которой я желаю теперь представить объяснение. Из
объяснения этого я устраню личный элемент и тесно ограничу его (т. е.
объяснение) вопросом: имеет или не имеет современная экзегетика влияние на
будущее цивилизации? Я утверждал, что имеет. Критик мой, желая опровергнуть мое
мнение, начинает с того, что перетолковывает его по-своему и притом как-то
странно. Он говорит, что то место моей статьи, в котором говорится о значении
экзегетики, наверно огорошит тех, "которые для разрешения вопросов о будущности
цивилизации занимаются политической экономией, естествознанием, физиологией или
философией", и потом утверждает, будто из статьи моей следует, что подобные
занятия - ерунда, так как все капитальные вопросы будущего цивилизации зависят
от экзегетики. Не знаю, что могут думать люди, занимающиеся "разрешением
вопросов о будущности цивилизации" и обращающиеся за этим решением к какой-то
выделенной из естествознания физиологии; но знаю только наверно, что сам я
никогда не занимался разрешением вопросов о будущности цивилизации, а указывал
только на явление, имеющее влияние на ту будущность, что, надеюсь, далеко не
одно и то же. Я также никогда не говорил, что все вопросы будущего цивилизации
зависят не от чего другого, как от экзегетики и, наконец, никогда не
предполагал, чтобы из статьи, посвященной уяснению зависимости прогресса от
развития умственной деятельности, т. е. от успехов всей совокупности знаний,
следовало, будто все ерунда кроме экзегетики. Впрочем, об искажении моих мыслей
и приплетении к ним разных нелепостей не стоит и говорить, так как неспокойный
до неприличия тон статьи, по поводу которой я теперь пишу, так явно обнаруживает
ненормальное состояние писавшего, что этим объясняется все. Возвратимся к
поставленному выше вопросу. Очевидно, что если прогресс зависит от всей
совокупности знаний, то он зависит также и от экзегетики как науки, т. е. от
экзегетики Штраусов и Бауров, а не от семинарской, как думает мой критик. Если
же я сказал о Штраусе и Бауре особо, то сделал это потому, что знал, как много у
нас охотников смешивать их с грязью и как мало "изучающих их по косточкам" Итак,
ни одна отрасль знания не принесена у меня в жертву экзегетике и значение ее,
следовательно, нисколько не преувеличено. Критик мой не довольствуется, впрочем,
опровержением им самим же выдуманного исключительного значения экзегетики, он
усиливается еще доказать, что экзегетика не имеет ровно никакого значения. Такое
мнение я имею основание считать односторонним по следующим соображениям.
Всякому, усвоившему себе понятие о связи и отношении наук между собою ясно, что
социология как наука, опирающаяся на все предшествующие ей науки иерархического
ряда, неизбежно пользуется этими науками для своих целей. Очевидно, что
экзегетика как отдел социологии пользуется также этим преимуществом. Таким
образом, значительная часть вопросов, ею рассматриваемых, может быть
распределена между иерархически низшими науками и разрешена ими. Пример,
избранный моим критиком, относится к астрономии. Можно подобрать примеры из
физики, химии, биологии - доказательство показалось бы еще богаче - и затем,
остановясь произвольно, уверять, что экзегетике ничего не осталось делать, что
значение ее низводится, следовательно, до нуля. Но в том-то и дело, что вопрос
еще не исчерпывается таким произвольным приемом. У социологии есть своя
собственная область, свои собственные законы, и игнорировать их нельзя.
Экзегетика же находится в такой тесной связи с социологией, что эта последняя
без нее неполна, отрицание ее ведет прямо к непониманию истории, к неполноте и
несостоятельности самого миросозерцания. А из этого видно, я думаю, влияет или
не влияет экзегетика на будущее цивилизации. Но это еще не все. Очень важно то,
что практически экзегетика очень часто предупреждает такую степень научного
образования, которая дает возможность людям общеобразованным относиться к
вопросам экзегетики самостоятельно. Дело в том, что прием экзегетики в высшей
степени педагогичен. Она всегда начинает с известного и может затем обойтись
одним здравым смыслом слушателей. Кто не жил жизнью исключительно кабинетной,
тому это особенно хорошо известно. Что экзегетика освобождает от остатков
средневекового режима нередко в таких семействах и общинах, где плохо известна
еще система Коперника, это факт бесспорный и легко объяснимый. Кто бывал,
например, в Италии и видел там не одни картины и статуи, тот знает, конечно,
какое значение для этой страны имеют изыскания современной экзегетики. Да и не в
одной Италии дело идет в этом направлении. Итак, если мы видим теперь деятельную
работу экзегетики, то мы имеем основания утверждать, что работа эта будет
небесплодна и для будущего; если для нас понятна связь экзегетики с социологией,
а этим путем и со всем строем положительного знания, отдельные части которого,
как мы видели, связаны между собою тесно, то мы, я полагаю, нисколько не
преувеличили значение экзегетики, сказав, что она влияет на будущее цивилизации.
Выражаясь языком положительной философии, для будущего цивилизации важно все то,
что помогает переходу от низших фазисов развития к высшим и способствует
установлению в умах позитивного миросозерцания. Но довольно; свойство предмета,
о котором я говорю, к сожалению, таково, что поневоле приходится не досказывать
своей мысли. Сказанного, однако же, достаточно, я думаю, для того, чтобы
читатель мог видеть те основания, которыми я руководился при моей оценке
значения экзегетики. Такую же надежду можно бы, пожалуй, высказать и по
отношению к моему критику но я этого не делаю, и всего более потому, что по
общему духу и смысл) его статьи, так же и по другим причинам, говорить о которых
здесь было бы неуместно, имею основание думать, что суть дела для него вовсе не
в экзегетике... Осмелюсь обратить внимание его только на то, что статья его
слишком уж развязно и беззастенчиво пренебрегает чертой, отделяющей оспаривание
чужого мнения от инсинуации. Нельзя не пожелать, чтобы это обстоятельство было
принято во внимание, если г-н фельетонист вздумает продолжать полемику.
Философское значение этого ряда будет понятно только тогда, когда читатель,
обозревая его, отрешится от того понятия, которое мы обыкновенно связываем
с названиями входящих в него наук. Не следует забывать, что это ряд наук не
конкретных, т. е. таких, какие мы под этими названиями встречаем в учебниках и
курсах, но абстрактных, т. е. не наук собственно, а философий наук. Ошибется
тот, кто под астрономией, например, будет разуметь науку о расстояниях, объемах,
скорости, температуре, физическом строении и т. д. солнца, земли и других тел,
движущихся в беспредельном простран37
стве. Наука, изучающая эти явления, есть астрономия конкретная; абстрактная же
астрономия есть теория тяготения, не имеющая в виду никакой конкретной системы,
но одинаково объясняющая все явления, какие только возможны в беспредельном
пространстве, независимо от той или другой группы небесных тел. Но абстрактная
наука не ограничивается одною философиею изучаемой групп
...Закладка в соц.сетях
