Жанр: Философия
Категории качества, количества и меры
...вообще существует только простое или то, что сложено из
простого". Антитезис: "Ни одна сложная вещь в мире не состоит из
простых частей, и вообще в мире нет ничего простого".
Эти антиномии Кант называет (как и соответствующие категории,
основоположения и идеи) математическими - в отличие от двух других,
получивших у него название динамических, так как они относятся к миру
как "математическому целому всех явлений" и имеют целью "целокупность
их синтеза как в большом, так и в малом, т.е. в продвижении
синтеза как путем сложения, так и путем деления"^'.
Их тезисы и антитезисы, как и тезисы и антитезисы динамических
антиномий, утверждает он, имеют в равной мере веские и необходимые
основания и могут быть доказаны одинаково ясным и неопровержимым
способом. Причем, особо подчеркивает Кант, эти антиномии не
вымышлены произвольно "и возникли не случайно, а имеют своим
источников природу разума"^. Разум с необходимостью "наталкивается"
на них в "непрерывном продвижении эмпирического синтеза", в стремлении
придать ему абсолютную полноту. Ведь задача разума, сама его
суть состоит в постоянном восхождении от обусловленного синтеза к
безусловному, поскольку его понятия суть понятия целокупности условий
для данного обусловленного, и в этом своем восхождении "чистый разум
неизбежно впадает в антиномию". "Здесь мы, собственно, сталкиваемся с
новым феноменом человеческого разума, а именно с совершенно
естественной антитетикой, сети которой вовсе не приходится преднамеренно
расставлять на пути разума, так как он сам собой, и притом
неизбежно, попадает в них"^.
В связи с этим Кант резко отмежевывается от софистики. Ибо
открытые им антиномии, подчеркивает Кант, имеют дело не с произвольными
вопросами и подтасованными доказательствами, а с решением
необходимых проблем разума и отнюдь не исчезают при их обнаружении.
"Даже самый мудрый из людей не в состоянии отделаться от них и разве
только после больших усилий может остеречься от заблуждений, но не в
силах избавитья от непрестанно дразнящей его и насмехающейся над ним
видимости"^*.
Исключительное значение разработанного Кантом учения об
антиномиях чистого разума для развития диалектики и диалектической
логики, как и принципиальные недостатки этого учения, глубоко и
обстоятельно исследованы в нашей философской литературе^. Как
отметил, например, В.Ф. Асмус, открытие Кантом "диалектической природы
разума есть один из самых замечательных по своим последствиям
моментов в истории новой философии". Его учение о том, что
"противоречие есть - при известных условиях - совершенно неизбежное
и необходимое состояние разума, означало целый переворот"^ в развитии
философии и логики. Так, Гегель видел одно из важнейших достижений
Канта, знаменовавших "ниспровержение предшествующей метафизики" и
переход к новейшей философии, в том, что он освободил диалектику "от
видимости произвола", доказав "необходимость противоречия, свойственного
природе определений мысли"^.
Но "при всей своей огромной ценности", продолжает Гегель,
кантовское учение об антиномиях "весьма несовершенно"^, ибо как в
изложении и доказательстве антиномий, так и в их разрешении имеются
весьма существенные недостатки. Так, доказательства тезисов и
антитезисов антиномий, многократно отмечает Гегель, ведутся от противного,
что чрезмерно усложняет и запутывает сам процесс доказательства,
и содержат в качестве своих предпосылок те самые положения,
которые должны были получиться как вывод из доказательства. Причем,
особо подчеркивает Гегель, они основаны на оперировании неподвижными
категориями, на разъединении и безусловном противопоставлении их
противоположных, диалектически переходящих друг в друга моментов.
Между тем Кант полагал, что доказательства тезисов и антитезисов
антиномий выполнены им с логической безупречностью, и что эти
антиномии не могут быть разрешены или устранены. Ведь ни те, ни
другие положения (тезисы и антитезисы) не могу быть ни подтверждены,
ни опровергнуты никаким, "даже максимально возможным", опытом. Логически
же они неуязвимы. И "разум, попавший в момент своих величайших
ожиданий (т.е. при решении своих главных, предельных задач. - Ю.Д.) в
тиски противоположных доводов, чувствует себя в высшей степени
стесненным", так как оказывается в разладе "с самим собой"^.
Запутавшись в неразрешимых противоречиях, разум "вынужден
отказаться от своих притязаний в космологии"^, т.е. от своих попыток
достичь в опыте абсолютного единства мира и определить его как
конечный или бесконечный, дискретный или непрерывный (простой или
сложный) и т.д. применительно к каждой космологической идее. Ибо
неизбежно возникающие в этом случае антиномии, считает Кант, "делают
невозможным" решение данной задачи и неопровержимо свидетельствуют
о неправомерности самой ее постановки.
Но, как показал затем Гегель, - и это положение не только сыграло
исключительную роль в историческом процессе развития логики, но и
сохранило свое принципиальное значение для ее современного понимания
- ошибка Канта заключалась здесь в том, что он полагал, будто
познание "не имеет никаких других форм мышления, кроме конечных (т.е.
застывших, неподвижных, непротиворечивых. - Ю.Д.) категорий". Поэтому
требовалось освободить "основной пункт, о котором идет речь (т.е.
необходимую антиномичность мышления. - Ю.Д.), от ненужной формы,
в которую он втиснут"^.
Так, бесконечное существует не как нечто "потустороннее" по
отношению к конечному и независимое от него, а как "выхождение за
конечное" и потому включает его в себя как свой собственный момент.
"Когда высказывают, чтб такое бесконечное, а именно, что оно есть
отрицание конечного, то в то же время говорят о самом конечном; и
обойтись без него при определении бесконечного нельзя"^. В свою
очередь и конечность выступает лишь как "выхождение за свои пределы",
как нечто "ничтожное" и преходящее и, следовательно, содержит в себе
бесконечность, неотделима от нее. И "одно не может быть положено и
понято без другого, бесконечное - без конечного и конечное - без
бесконечного"^. В каждом из них заключается "определенность иного",
вследствие чего они постоянно переходят друг в друга и снимаются в
конечном итоге, по Гегелю, в истинной бесконечности как их высшем
синтезе. Поэтому их и нужно рассматривать не безотносительно друг к
другу, не как "абсолютно раздельные", что было характерно для пред109
шествующего воззрения, а в диалектическом единстве и взаимопроникновении.
Характеризуя противоречивый характер бесконечности и ее диалектическое
соотношение с конечным, в связи с анализом той же
кантовской антиномии и критикой взглядов Дюринга, Ф. Энгельс писал:
"Бесконечность есть противоречие, и она полна противоречий. Противоречием
является уже то, что бесконечность должна слагаться из одних
только конечных величин, а между тем это именно так... Именно потому,
что бесконечность есть противоречие, она представляет собой бесконечный,
без конца развертывающийся во времени и пространстве процесс.
Уничтожение этого противоречия было бы концом бесконечности. Это
уже совершенно правильно понял Гегель..."^
Аналогично обстоит дело и с решением второй математической
антиномии. Ибо дискретность и непрерывность следует рассматривать, по
Гегелю, не изолированно друг от друга, что "оставляет в стороне самоЕсли же рассматривать эту антиномию в виде соотношения простого и
сложного, т.е. в ее кантовской постановке и терминологии, то диалектический
характер ее решения нисколько, по Гегелю, не изменится. Ведь
сложное обязательно содержит в себе простое (в этом и состоит его
"непосредственное определение") как свою противоположность, свое иное.
С другой стороны, простое выступает лишь как "относительно простое",
которое в свою очередь также сложно. Поэтому всякий раз "представление
имеет перед собой лишь то или другое сложное, относительно
которого можно указать, что то или другое нечто есть его простое,
которое само по себе есть опять-таки сложное"^. Эти положения Гегеля
имеют, безусловно, глубокий рациональный смысл и убедительно подтверждаются
данными современных наук, каждая из которых имеет "свое"
простое (свою качественную границу), которое, однако, оказывается
"сложным" в другой науке, не говоря уже о значении разработанной
Гегелем диалектики дискретного и непрерывного, о чем еще будет речь в
следующей главе.
Как же, однако, сам Кант решает математические антиномии? Хотя он
категорически и заявил, что открытые им необходимые противоречия
чистого разума неразрешимы и неустранимы, однако в дальнейшем
выясняется, что они неразрешимы лишь "обычным, догматическим путем",
т.е. в том случае, если считать их отражением противоречий
объективной реальности, вещей самих по себе. С позиций же трансцендентального
идеализма они вполне разрешимы, что кстати, является,
по Канту, еще одним доказательством, хотя и "косвенным", трансцендентальной
идеальности мира. Ибо "совершенно невозможно выйти из
этого противоречия разума с самим собой, пока принимаешь предметы
чувственно воспринимаемого мира за вещи сами по себе, а не за то, что
они есть на самом деле, т.е. за одни лишь явления"^. Если же считать,
что "не представления о вещах, как они нам даны, сообразуются с этими
вещами как вещами в себе, а скорее эти предметы как явления
сообразуются с тем, как мы их представляем", то "данное противоречие
отпадает"**.
Ведь само возникновение антиномий обусловлено, по Канту, тем, что
мир явлений, который может быть дан не иначе, как в эмпирическом
синтезе, осуществляемом в пространстве и времени, мы принимаем за
мир, существующий сам по себе, безотносительно к этому синтезу. Так, в
большей посылке космологического умозаключения ("если дано обусловленное,
то дан и весь ряд всех его условий") говорится об обусловленном
и его условиях как о вещах в себе. И в этом случае действительно
вместе с обусловленным дан также и полный ряд его условий, т.е.,
безусловное, благодаря которому только и возможно это обусловленное.
"Здесь синтез обусловленного с его условием есть синтез одного лишь
рассудка, который представляет вещи, как они есть, не обращая внимания
на то, можем ли мы и каким образом прийти к знанию о них"^.
Поэтому мы не встречаем здесь никакой последовательности в этом синтезе,
т.е. "никакого временнбго порядка в связи обусловленного со своим
условием; мы предполагаем, что они сами по себе даны одновременно".
Мы отвлекаемся в этом случае "от всех условий созерцания, при которых
единственно и могут быть даны предметы", руководствуясь лишь
логическим требованием принимать все "посылки для данного вывода"^.
Но совсем иначе обстоит дело, когда речь идет не о вещах самих по
себе, а о явлениях, т.е. о том, что единственно доступно, по Канту, нашему
познанию. А именно о них и говорится в меньшей посылке космологического
умозаключения: "предметы чувств даны нам как обусловленные".
Здесь синтез обусловленного с его условиями как явлениями есть
эмпирический, а не чисто рассудочный синтез и, следовательно, "имеет
место только в регрессе (восхождении к условиям. - Ю.Д.) и никогда не
существует без него"^. Здесь мы не можем уже отвлекаться "от
упомянутых условий чувственности" и утверждать, что вместе с обусловленным
дан также и весь ряд его условий, так как к этим условиями
можно прийти только в самом процессе данного синтеза. Но всякое
условие, к которому мы приходим в последовательном регрессе, в свою
очередь также обусловлено и тем самым соотнесено с более отдаленным
условием и т.д. применительно к каждому члену ряда. Поэтому в
чувственном мире этот ряд никогда не может быть дан полностью,
целиком и, стало быть, не может быть достигнуто безусловное.
Поскольку же космологическая "идея абсолютной целокупности
касается показа только явлений, а вовсе не чистого рассудочного понятия
о совокупности вещей вообще", но вместе с тем "требует абсолютной
полноты условия возможности их", т.е. "безусловно полного синтеза", то
она "составляет проблему, не допускающую решения'"^. Источник этой
неразрешимости кроется, как это уже видно из предшествующего
анализа, в "трансцендентальной подстановке", в смешении понятий, в
противоречивом содержании понятия "обусловленного", входящего в обе
посылки космологического умозаключения, т.е., попросту говоря, в
элементарном нарушении законов и правил формальной логики. Именно
эта подстановка, считает Кант, и приводит к заблуждениям и иллюзиям, к
"диалектической игре космологических идей", к антиномиям. Раскрыв
допущенную ошибку, мы отвергаем притязания обеих спорящих сторон
как беспочвенные.
С этих позиций Кант и решает свои антиномии. Так, если мы будем
рассматривать мир не как вещь в себе, а как "ряд явлений", что он в
действительности собой и представляет, то первая математическая
антиномия получает следующее "решение". Поскольку мир "вовсе не
существует сам по себе (независимо от регрессивного ряда моих
представлений), то он не существует ни как само по себе бесконечное
целое, ни как само по себе конечное целое. Он существует только в
эмпирическом регрессе ряда явлений и сам по себе не встречается.
Поэтому, если этот ряд всегда обусловлен, он никогда не дан целиком;
следовательно, мир не есть безусловное целое, и потому он не обладает
ни бесконечной, ни конечной величиной"^. Другими словами, понятие о
величине мира мы можем составить себе не на основании его идеи, а
только "при помощи величины эмпирического регресса". Но поскольку
"этот регресс не может дать ни чего-то определенно бесконечного, ни
чего-то определенно конечного (безусловно ограниченного), то отсюда
ясно, что величину мира нельзя признать ни конечной, ни бесконечной,
потому что регресс (посредством которого представляется эта величина)
не допускает ни того, ни другого"^. Ибо правило, по которому
осуществляется этот регресс, говорит о том, что нельзя допускать
абсолютной границы, установить которую "эмпирически невозможно", и
для любого члена ряда как обусловленного всегда искать его условие.
Аналогично обстоит дело и с решением второй математической
антиномии. Так как "ряд условий, - пишет Кант, - имеет место только
в самом регрессивном синтезе, а не сам по себе в явлении", то отсюда
следует, что "количество частей в каком-то данном явлении само по себе
ни конечно, ни бесконечно, потому что явление не есть нечто
существующее само по себе и части даются только через регресс
разлагающего синтеза и в этом регрессе, который никогда не дан
абсолютно целиком, ни как конечный, ни как бесконечный"^.
На этом можно было бы и закончить спор, считает Кант. Если же той
или другой из спорящих сторон данная аргументация может показаться
недостаточно убедительной, то для "основательного завершения спора" он
применяет к анализу антиномий учение о контрадикторных и контрарных
противоположностях между суждениями. В случае контрадикторной
(противоречащей, аналитической) противоположности в одном из двух
противоречащих друг другу суждений содержится только отрицание
другого и ничего больше. И здесь одно из них обязательно является
истинным, а другое ложным. В случае же контрарной (диалектической)
противоположности, которая, по Канту, "не есть истинное противоречие",
одно суждение "не только противоречит другому, но и высказывает нечто
сверх того, что необходимо для противоречия"^. Здесь объем понятия
разделен не полностью и кроме двух имеющихся суждений можно
высказать и "нечто третье". Поэтому закон исключенного третьего в
этом случае может не действовать, и оба суждения оказаться ложными.
Они являются ложными в том случае, когда в их основе лежит
"неприемлемое условие", т.е. когда спор основывается "на ложных
предпосылках".
Так, если мы говорим, что мир во времени и пространстве или
бесконечен, или не бесконечен, то эти суждения находятся в отношении
противоречащей (контрадикторной) противоположности и если ложно одно
из них, должно быть истинным другое. "Если же я говорю, что мир или
бесконечен, или конечен, то оба эти суждения могут быть ложными. В
самом деле, в таком случае я рассматриваю мир как сам по себе
определенный по своей величине, не только отрицая в противоположном
суждении бесконечность и вместе с ней, быть может, все обособленное
существование его, но и прибавляя к миру как вещи, действительной
самой по себе, определение; это точно так же может быть ложным, а
именно в том случае, если мир вовсе не дан как вещь в себе и, стало быть,
не дан ни как конечный, ни как бесконечный по своей величине"^. Но
именно это и имеет место в данном случае, т.е. в математической
антиномии. Поэтому спор здесь лишен всякого смысла. Ведь предмет
спора есть "ничто, и лишь некоторая трансцендентальная видимость
нарисовала... действительность там, где ее нет"^.
С другой стороны, поскольку ни тезисы, ни антитезисы антиномий
подтвердить или опровергнуть посредством опыта невозможно и, стало
быть, "неправильность утвердительного или отрицательного положения
не может быть обнаружена этим критерием", то именно сам факт
антиномичности, когда "ясность аргументации и тут и там одинакова",
побуждает "обнаружить неправильность, скрытую в предположениях
разума"^, т.е. противоречивость самого исходного понятия, в котором мир
одновременно мыслится и как ряд явлений, и как вещь в себе, что и
обусловливает ложность тезисов и антитезисов.
Здесь следует заметить, что решение динамических антиномий
отличается у Канта от решения рассмотренных математических антиномий.
В математических антиномиях рассматривается величина мира,
"как в большом, так и в малом", и, следовательно, речь идет о синтезе
однородного, что предполагает всякая величина "в сложении и делении
ее". Здесь мы всегда имеем дело только с "предметом в явлении",
который ошибочно принимаем за вещь в себе, и единственное средство
для устранения этих антиномий состоит в том, чтобы признать "оба
противоположных утверждения ложными"^ как основанными на ложных
предпосылках. В динамических же антиномиях имеет место синтез
113
разнородного, и оба противоположных суждения оказываются здесь
истинными, но в разных отношениях, поскольку они относятся к разным
мирам. Однако анализ динамических антиномий не входит, как уже
говорилось, в задачу настоящей работы.
Вместе с тем и в том, и в другом случае "все разъяснения Канта ведут
к полному отрицанию действительного противоречия и действительной
диалектики'"^. Ведь противоречия, согласно Канту, имеют место только
в разуме, да и то на поверку оказываются мнимыми, основанными всего
лишь "на недоразумении". В итоге кантовская диалектика "не только не
приводит к утверждению реальности противоречия, не только не укореняет
его в вещах, но, напротив, полностью изгоняет противоречие"'^.
Ибо и в сфере чистого разума, не говоря уже о вещах, нет, по Канту,
"никакого действительно противоречия", и не бывает поэтому "настоящей
полемики. Обе стороны толкут воду в ступе и дерутся со своими тенями,
так как они выходят за пределы природы, туда, где для их догматических
уловок нет ничего, что можно было бы схватить и удержать. Они могут
бороться сколько угодно; тени, разрубаемые ими, мгновенно срастаются
вновь, как герои в Валгалле, чтобы опять развлекаться бескровными
битвами'"^. Трансцендентальная критика выявляет, следовательно,
антиномии "не для того, чтобы признать их состоятельными и усвоить их,
а... для того, чтобы изобразить их как несогласимую с явлениями идею в
ее сияющем, но ложном блеске"'^.
Обнаружив действительные фундаментальные противоречия реального
мира (конечного и бесконечного, дискретного и непрерывного и др.), Кант
принимает их за "недоразумения и иллюзии", хотя и необходимые, и
приходит в конечном итоге не к разрешению, а к "разрушению" ^ этих
противоречий, к их устранению. Как подчеркивает в связи с этим Гегель,
"критическое разрешение [антиномий] при помощи так называемой
трансцендентальной идеальности мира восприятия приводит только к тому
результату, что превращает так называемое противоречие (Widerstreit) в
нечто субъективное, в котором оно, конечно, все еще остается той же
видимостью, т.е. столь же неразрешенным, как и раньше"^. И, подводя
итог своему анализу кантовского решения антиномий, Гегель едко
замечает: "Это слишком большая нежность по отношению к миру -
удалить из него противоречие, перенести, напротив, это противоречие в
дух, в разум и оставить его там неразрешенным"'^.
Тщательно разработав идею синтеза и широко применив ее в
исследовании познавательного процесса (учение об априорных синтетических
суждениях, о синтезе эмпирических созерцаний априорными
формами чувственности и категориями рассудка, о синтезе двух противоположных
категорий третьей в каждой из категориальных групп своей
системы, о высшей синтезирующей функции идей и др.). Кант не довел ее
до синтеза выявленных им в антиномиях диалектических противоположностей
конечного и бесконечного, дискретного и непрерывного (простого
и сложного), свободы и необходимости, необходимости и случайности.
А не дорел он ее прежде всего вследствие стерилизации логической и
методологической функции идей, их полного отрыва от "опытного", и уж
тем более объективно-предметного, содержания. Ибо приводимые в
антиномиях утверждения относятся, по Канту, к миру как безусловному
целому, т.е. к миру, который существует только в наших мыслях и не
может быть дан ни в каком опыте. Но "если мы переходим границы
опыта, то синтез, пытающийся дать новые и независимые от опыта
знания, не имеет никакого субстрата созерцания к которому он мог бы
быть применен"^, а потому попросту невозможен.
Как отметил, например, В.И. Шинкарук, "кантовским антиномиям
недоставало именно "синтеза", формулы "и то и другое"". Но решение
этих антиномий возможно было только путем такого синтеза, т.е.
"установления диалектического единства разорванных в них противоположностей.
.. Однако сам Кант до раскрытия диалектики этих противоположностей
еще не поднялся. Он подходил к ним соответственно
рассудочной формуле: "либо-либо""'^. Эта задача была решена затем
Гегелем, который подчеркивал необходимость "постижения противоположностей
в их единстве", развитии, взаимосвязях и взаимопереходах,
и - в материалистическом переосмыслении - Марксом.
Следует, однако, еще подчеркнуть тот существеннейший аспект
данной проблемы, остающийся без внимания в ее многочисленных исследованиях,
что решение Кантом своих антиномий выступает - по
сравнению с диалектическим характером самой постановки проблемы, с
исключительной важностью открытой им антиномичности разума - не
только как одно сплошное отступление от диалектики и доказательство
непознаваемости вещей в себе, на чем обычно акцентируется
внимание и что, безусловно, является правильным, не только как
сознательная и последовательная сдача непроизвольно занятых им
диалектических рубежей, но и как одно сплошное доказательство того
приобретающего сейчас особую актуальность в связи с бурным развитием
современного знания важнейшего положения, что для научного
постижения любого объекта необходимы строго адекватные для
этого логические и методологические средства'^, что предмет
исследования и формы его освоения полностью должны соответствовать
друг другу.
Для нас здесь не столь уж важно, что Кант не решил этот вопрос,
вернее, "решил" его с идеалистических, агностических позиций. Гораздо
важнее - как в смысле исторического развития проблемы, так и в смысле
ее современного звучания, - что он со всей резкостью и остротой ее
зафиксировал. Ведь вещи в себе принципиально непознаваемы, по Канту,
именно потому, что таких (адекватных им) средств не только нет, но и
быть в арсенале наших познавательных возможностей никогда не может,
что логические формы и формы реальных вещей абсолютно противостоят
друг другу.
Изначальный разрыв логической функции категорий с их гносеологической
и онтологической функциями, разрыв, с таким трудом преодоленный
Кантом применительно к явлениям - в результате синтеза их
категориальными формами и слияния всех категориальных функций в
предметах опыта, - вновь возрождается со всей остротой (но теперь уже
без всякой возможности и перспективы быть когда-либо преодоленным)
применительно к вещам в себе. Ибо всякий раз, как только мы пытаемся
применить к ним логические формы - формы мышления, формы синтеза,
они (эти формы), наткнувшись на чуждый для них "предмет", неизбежно
оказываются "расколотыми" и в этой своей "расколотости" совершенно
непригодными для осуществления познавательной деятельности. Столкнувшись
с неразрешимыми противоречиями, разум "вынужден отказаться"
от своей задачи осуществить безусловно полный синтез явлений и
определить мир как целое "сообразно категориям", в том числе и в
аспекте количества и качества.
Итак, применяя категории количества и качества к явлениям, мы получаем
математические основоположения, т.е. всеобщее и необходимое,
подлинно научное знание о количественных и качественных характеристиках
предметов. Применяя же их к вещам самим по себе, мы
получаем математические антиномии, т.е. фикции и заблуждения.
А отсюда вытекают следующие методологические ("регулятивные")
требования. Во-первых. Строго удерживать категориальный синтез в
границах явлений, не допускать применения категорий к вещам в себе,
четко проводить "демаркационную линию" между тем, что доступно
нашим познавательным возможностям и тем, что им принципиально
недоступно. Ибо всякое нарушение этой линии приводит лишь к иллюзиям
и ошибкам и "не только не способствует познанию природы, но даже
вредит ему""'.
И, во-вторых. Отказавшись от решения заведомо невыполнимых
познавательных задач, направлять категории - руководствуясь требованиями
разума и сообразуясь в то же время с законами рассудка - на
максимально возможный синтез чувственных данных, стремясь сообщить
нашим знаниям "наибольшее единство наряду с наибольшим расширением".
"Если мы можем ясно установить эту значимость (идей. -
Ю.Д-), то и спор разума с самим собой совсем заканчивается,
...Закладка в соц.сетях
