Жанр: Электронное издание
afanalex
...емную адскую область смерти и злых духов; самый змей получил название
пепельного (от пекло — ад)...
Похищая красавиц, змей уносит их в подземный мир, заключает в утесистые скалы
или в свои крепкие города (металлические царства), где хранятся у него и
бесчисленные сокровища и живая вода, и держит их там в злой неволе — до той
поры, пока не явится могучий избавитель. Эти подземелья, скалы и города —
поэтические метафоры темных туч... Странствование в подземное царство или в
змеиные горы и города сопряжено с величайшими затруднениями, несмотря на то,
сказочный герой едет освобождать красавицу, спускается в глубокие пропасти или
взбирается на крутые, неприступные скалы и сражается там со страшными,
многоглавыми змеями, сила которых зависит от количества поглощенной ими живой
воды (дождя). Добрый молодец сам упивается этой водой, побивает змеев
несокрушимою палицею (молнией) и таким образом совершает подвиг освобождения.
Этот богатырь, избавитель похищенной девы, — не кто иной, как бог-громовник; в
некоторых сказках он носит имя Ивана Затрубника, Запечного и Пдпялова, что
указывает на близкое отношение его к божеству очага. В битвах его с змеями
народный эпос живописует удары молний, разбивающих тучи и выводящих из-за их
мрачных затворов красное солнце и благодатные дожди.
Сокрытие небесных светил туманами и тучами и задержание дождевых потоков
демоническими силами зимы древний человек обозначал еще другою метафорою; на его
поэтическом языке явления эти назывались не только похищением, но и пожиранием
небесных дев лютым змеем. Надвигая на горизонте массы туч, окутывая ими солнце,
луну и звезды, чудовищный змей как бы проглатывает светила, этих ненаглядных
красавиц неба; в живой воде дождя, наполняющей громадное чрево змея, видели
поглощенный им нектар, а в молниях, потухающих во мраке туч, поедаемый им огонь.
Олицетворяя дождевые облака то дойными коровами, то водяными нимфами, а
сверкающую
276
ию __ сильномогучим громовником, народная фантазия
шисала змею пожирание коров, дев и богатырей. Так возник-" верование, что
драконы, а наравне с ними и другие демо-шческие олицетворения туч: великаны,
колдуны и ведьмы — любят поедать человеческое мясо и тотчас чуют его запах.
Поселясь в водах или горных пещерах какого-либо царства, поеду-чий змей требует
себе в дань красной девицы. Обречение ему несчастной девы и смелый подвиг ее
избавления, требующий от героя (представителя весенней грозы) необыкновенной
твердости духа и громадной физической силы, составляют любимый мотив, на котором
основано множество сказочных и песенных повествований, исполненных трогательной
поэзии...
В русской сказке повествуется о стране, где каждый месяц выдавали семиглавому
змею по одной девице на съедение; дошла наконец очередь до прекрасной царевны,
вывели ее на взморье и оставили там беспомощною... Но судьба посылает ей
защитника — молодого царевича; в ожидании страшного врага он прилег к девице на
колена и заснул крепким сном. Уже летит змей за своею жертвою, а царевна никак
не может добудиться своего защитника; с горя заплакала она, и слеза ее капнула
на лицо царевичу. Он тотчас же пробудился и промолвил: «О, как сладко ты обожгла
меня слезою!» Змей спускался; царевич сразился с прожорливым зверем и убил его.
Тот же эпизод встречаем в валахской сказке. После различных приключений Петру
пришел в большой город, вблизи которого поселился уродливый двенадцатиглавый
дракон. Каждая семья должна была отдавать чудовищу на съедение по одной деве;
теперь выпал жребий на царевну, и несчастную повели за городские ворота. Петру
купил двенадцать стрел и пошел смотреть на проводы царевны; чем более
приближались к дракону, тем меньше становилась сопровождавшая ее толпа; наконец
разбежались все и покинули ее одну. Царевна рыдала; Петру подошел к ней, стал
утешать, и его слова были так убедительны, что она перестала думать о близкой
опасности. Смелый юноша прилег к ней на колена, попросил расчесать его волосы,
задремал и заснул. Вскоре увидела царевна, что дракон близится; она оцепенела от
ужаса, слова замерли на ее устах, но горячая слеза скатилась с ее щеки на лицо
юноши, и он проснулся; пущенные им стрелы сбили с дракона его страшные головы. В
этой сказочной царевне узнаем мы богиню Ладу; теплое веяние весны, согревая
облака, заставляет ее плакать, т. е. проливать росу и дож-Ди; от ее горючих слез
пробуждается Перун и низлагает злого юна зимы. Предание о пожирающем змее
приурочивается на Руси к различным местностям. В давнее время (рассказывают
Малороссии) появился около Киева змей; брал он с народа боры немалые — с каждого
двора по красной девке: возьмет и съест! Пришел черед — послал и князь свою
дочь, а она ла так хороша, что и описать нельзя. Змей потащил ее в бер-)ГУ, а
есть не стал — больно она ему полюбилась. Приласка277
лась княжна к змею и спрашивает: «Чи есть на свити такий чо-ловик, щоб тебе
подужав?» — «Есть такий у Киеви над Днип-ром: як затопить хату, то дым аж пид
небесами стелецця; а як вийде на Днипр мочить кожи (бо вин кожемяка), то не одну
косе, а дванадцять разом, и як набрякнуть вони водою в Днипри, то я визьму да-й
учеплюсь за их, чи витягне-то вин их? А ему и байдуже: як поцупить, то-й мене
з'ними трохи на берег не ви-тягне! От того чоловика тилько мини и страшно».
Княжна вздумала дать про то весточку домой, а при ней был голубок; написала к
отцу грамотку, привязала голубю под крыло и выпустила его в окно. Голубь взвился
и полетел на княжье подворье. Тогда умолили Кирила Кожемяку идти против змея;
он обмотался коноплями, обмазался смолою, взял булаву пудов в де-(лть и пошел на
битву. «А що, Кирило, — спросил змей, — принтов битьця, чи миритьця?» — «Де
вже миритьця! битьця р'тобою, з'Иродом проклятым!» Вот и начали биться, аж
земля гудёт; что разбежится змей да хватит зубами Кирила, так кусок конопель да
смолы и вырвет; а тот его булавою как ударит, так и вгонит в землю. Жарко змею,
надо хоть немного в воде прохладиться да жажду утолить, и вот пока
сбегает он на Днепр, Кожемяка успеет вновь и коноплей обмотаться и смолой
Еымазаться. Убил Кирила змея, освободил княжну и привел к отцу. С того времени
урочище, где жил богатырь, стало слыть Кожемяками. В этом предании явственны
родственные черты с Нестеровым сказанием о богатыре-усмошвеце,
победившем печенежского великана. «Однажды я его бранил (так рассказы-иал про
него старый отец), а он мял кожи и, рассердившись на меня, тут же разорвал
их руками!» Князь Владимир решил испытать его силу, и вот «налезоша бык
велик и силен, и повеле раздраждити быка; возложиша на-нь железа горяча, и
быка пустиша, и побеже бык мимо и (его), и похвати быка рукою за бок и выня кожу
с мясы, елико ему рука зая». Печенежский великан заступает в летописном
рассказе место змея: яркое свидетельство, что уже в эту раннюю эпоху
мифические предания стали низводиться к явлениям действительного быта и получать
историческую окраску. Облака издревле уподоблялись быкам, коровам и снятым с
них кожам; а потому бог-громов-ник, ударяющий по облакам своею палицею, перешел
в народных сказаниях в богатыря-кожемяку. Богатырь этот обматывается
осмоленными коноплями, т. е. облекается грозовою тучею, потому что конопля
(пряжа) принималась за метафору облачного покрова, а смола — за метафору
дождевой влаги. В других народных сказках герой, решившийся одолеть змея и
освободить царевну, наряжается в воловью шкуру и вступает со своим противником в
состязание: змей срывает с него воловью шкуру, а герой снимает со змея его
собственную кожу. «От-же, — замечает сказка о богатыре-кожемяке, — Кирило sробив
трохи и нерозумно: взяв змея — спалив, да и пустив по витру попел; то
з'того попелу завелась вся тая погань —278
мошки, комари, мухи. А як би вин узяв да закопав той попел у землю, то ничого б
сего не було на свити». На Украине убеждены, что насекомые эти родились от змея.
Смысл поверья тот, что комары, мошки и мухи, исчезающие на зиму, снова
нарождаются с весною, когда пробудившийся от зимнего сна громов-ник убьет
демона-змея. В Бериславле сохраняется такое предание: в пещере крутой горы,
лежащей в тамошних окрестностях, жил крылатый змей; он похитил красавицу и
заключил ее в пещере; всех, кто осмеливался приближаться к горе, он пожирал
живьем — до тех пор, пока не убил его богатырь на белом коне...
Как существо демоническое, змей в народных русских преданиях выступает нередко
под именем Кощея бессмертного. Значение того и другого в наших сказках
совершенно тождественно: Кощей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и
опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным
героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном
варианте действующим лицом выводится змей, а в другом — Кощей. В польской сказке
король подземный Кощей бессмертный заступает место Морского Царя. Морской Царь,
в первоначальном его значении, есть бог дождевых туч, помрачающий светлое
солнце, или, выражаясь поэтически: похищающий эту златокудрую деву; отсюда
понятна подставка этого мифического лица подземным царем, т. е. владыкою
облачных гор и вертепов, каким изображает народный эпос Змея Горыныча и Кощея. В
старославянских памятниках слово кощъ, кошть попадается исключительно в
значении: сухой, тощий, худой телом и, очевидно, стоит в ближайшем родстве со
словом кость, как прилагательное к существительному; глагол же окостенеть
употребляется в смысле: застыть, оцепенеть, сделаться твердым, как кость или
камень, от сильного холода. На основании этого лингвистического указания должно
думать, что название Кощей принималось сначала как эпитет, а потом — и как
собственное имя демона — иссу-шителя дождевой влаги, представителя темных туч,
окованных стужею; в зимнее время года тучи как бы застывают, превращаются в
камни и не дают более плодоносных дождей, а вследствие того и сама земля
лишается своей производительной силы. До сих пор именем Кощея называют старых
скряг, иссохших от скупости и дрожащих над затаенным сокровищем (золотом
солнечных лучей и живительною влагою дождя); народная сказка приписывает ему и
обладание гуслями-самогудами, которые так искусно играют, что всякий невольно
заслушивается их До смерти — метафора песни, какую заводят суровые осенние
вихри, погружающие в долгий сон и оцепенение всю природу. 3 сближении с этими
данными надо искать объяснения и той эпической прибавке, которою характеризуется
вещая сказочная старуха, заправляющая вихрями и вьюгами и по самому своему имени
родственная с змеем: баба-яга — костяная нога.
В нижнелужицком kost'ar — колдун, чародей; старинное русское «кощуны творить» —
совершать действия, приличные колдунам и дьяволу (кощунствовать), а в областных
говорах костить — ругать, бранить. Демон зимы в народных преданиях нередко
представляется старым колдуном, волею которого сказочные герои и героини, вместе
с их царствами, подвергаются злому очарованию или заклятию. Подобно поедучим
змеям, Кощей чует «запах русского духа», и в заговорах доныне произносится
заклинание против Кощея-ядуна. После этих общих замечаний обращаемся к разбору
народных сказок о Кощее бессмертном. Польская сказка рассказывает, что он усыпил
своим дыханием целое царство, буйным вихрем схватил прекрасную королевну, унес в
свой замок и напустил на нее непробудный, смертный сон. В королевском дворце
настала гробовая тишина. Непробудный сон продолжался до тех пор, пока не явился
освободитель, который победил Кощея и добыл чудесные гусли-самограи. Едва
послышались звуки этих гуслей, т. е. едва раздалась песня весенней грозы, — как
тотчас все ожило, задвигалось, засуетилось: король окончил начатый тост, воевода
стал продолжать свой доклад, гости принялись кушать и разговаривать, и т. д. Не
менее интересно содержание русской сказки: юный царевич (бог-громовник) женится
на Марье Моревне, прекрасной королевне. Ее воинственный, богатырский характер,
неописанная красота и прозвание Моревна (дочь моря) указывают, что в ней надо
видеть богиню весны, славянскую Венеру — Ладу (Фрею). В этом образе сочеталось
представление весеннего солнца с облачною, дожденосною девою. Ради яркого
блеска, разливаемого этой богинею, и под влиянием метафоры, уподобившей
солнечные лучи золотым волосам, сказочная королевна в других вариантах
называется Ненаглядною Красотою или царевною — золотой косою. Но брак царевича с
красавицей непродолжителен; Марью Моревну похищает Кощей бессмертный или змей, а
иногда просто черт. Народная фантазия изображает этого злого демона заключенным
и скованным: в запертой комнате дворца висит он на железных цепях и крюках, что
означает тучу, окованную зимним холодом, и только тогда срывается с них, когда
вдоволь напьется воды, т. е. весною; вода, наделяющая Кощея столь великою силою,
что ему нипочем разорвать железные узы, есть вода живая — сгустившийся и готовый
излиться дождь. «Вздумалось королевне, — говорит сказка, — на войну собираться;
покидает она на Ивана-царевича все хозяйство и приказывает: везде ходи, за всем
присматривай; только в этот чулан не моги заглядывать! Он не вытерпел; как
только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул — а
там висит Кощей бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Иванацаревича:
сжалься надо мной, дай мне напиться! десять лет я здесь мучаюсь, не ел
не пил — совсем в горле пересохло! Царевич подал ему целое ведро воды; он выпил
и еще запросил: мне одним ведром не за280
лить жажды, дай еще! Царевич подал другое ведро; Кощей выпил и запросил третье,
а как выпил третье ведро — взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все
двенадцать порвал». Итак, змей-туча, окостеневший от холода, получает имя Кощея
и представляется заключенным в железные оковы пленником. Согласно с этим, слово
кощей употребляется в древних памятниках в значении пленника (на старинном языке
вязенъ — узник) и раба. Сорвавшись с цепей, Кощей овладевает красавицей и уносит
ее далеко-далеко в свои горы или подземные пещеры, т. е. закрывает ее
светозарный лик мрачным, облачным покровом. Царевич отправляется искать свою
милую подругу; в этом искании ему помогают силы весенней природы: Ветер, Гром и
Дождь (Град) или их олицетворения — птицы орел, сокол и ворон. Царевичу удается
увезти ее из заключения, но Кощей (или змей) быстро нагоняет их на своем славном
коне, отымает беглянку и снова запирает ее в неволю. Тогда царевич решается
добыть себе такого коня, который был бы сильней к быстрее Кощеева, и за трудную
службу у бабы-яги достигает своей цели. Он опять увозит Марью Моревну; Кощей
пускается в погоню, но богатырский конь царевича убивает его ударом своего
копыта. Так рисует народный эпос весеннюю грозу, когда красавица Солнце то
выходит из-за туч, то снова заволакивается ими, пока наконец не осилеет добрый
молодец громов-ник. Конь царевича соответствует Зевсову Пегасу: как тот ударом
копыта творил живые источники, так этот поражает копытом Кощея, т. е. уничтожает
тучу, заставляя ее пролиться на землю обильным дождем. Вместо указанного эпизода
о добывании богатырского коня другие варианты сказки заставляют царевича
отыскивать Кощееву смерть. Чтобы совершить такой подвиг, нужны необычайные
усилия и труды, потому что смерть Кощея сокрыта далеко: на море на океане, на
острове на Буяне есть зеленый дуб, под тем дубом зарыт железный сундук, в том
сундуке заяц, в зайце утка, а в утке яйцо; стоит только добыть это яйцо и сжать
его в руке, как тотчас же Кощей начинает чувствовать страшную боль; стоит только
раздавить яйцо — и Кощей мгновенно умирает. То же рассказывают и про змея:
существует остров, на острове камень, в камне заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в
яйце желток, в желтке ка-менек — это и есть змеиная смерть; надо только добыть
каме-нек и бросить им в змея! Красавица царевна выведывает у Кощея его заветную
тайну, сообщает ее царевичу, и тот отправляется на чудесный остров. Долго идет
он путем-дорогою, долго не ел, не пил ничего, голод его донимает. Вот летит
ястреб (или орел, сокол, ворон), Иван-царевич прицелился: «Ну, ястреб! Я тебя
застрелю да сырым скушаю». — «Не стреляй меня, царевич! — отвечает птица. — В
некое время я тебе пригожуся». Бежит медведь: «Ах, косолапый! Я тебя убью да
сырым съем». — «Не бей меня, царевич! В некое время я тебе сам пригожуся».
Подобная же встреча была и с волком. Наконец ви281
дат царевич — на берегу щука трепещется: «А, попалась зуба-стая! Я тебя возьму —
сырьем скушаю». — «Не ешь меня, царевич! В некое время сама тебе пригожуся».
Перемог царевич свой голод и бросил щуку в море. Добрался он до острова, свалил
зеленый дуб с корнем, вырыл из-под него железный сундук — и не знает, как его
отпереть. На ту пору явился медведь, ударил и раздробил сундук на мелкие части;
из сундука прыснул заяц и не успел еще из виду скрыться, как за ним уже волк
гонится; догнал зайца и принес царевичу; тот распорол его острым ножом, из зайца
вылетела утка и понеслась в поднебесье; за уткою ястреб летит; схватил ее и к
царевичу. Царевич разрезал утку, стал вынимать яйцо и уронил его в море; но тут
помогла ему щука, вынесла яйцо со дня морского...
Кощей (змей, великан, старый чародей), следуя обычному приему народного эпоса,
сообщает тайну своей смерти в форме загадки; чтобы разрешить ее, нужно
подставить метафорические выражения общепонятными. На море на окиане, на острове
на Буяне, т. е. среди небесного океана, в блаженной стране рая, высится зеленый
дуб, а под ним зарыт железный сундук; этот дуб — знакомое нам Перуново древо,
из-под корней которого струится живая вода дождя; зарытый в земле железный
сундук в других вариациях загадки заменяется замкнутою горою или камнем
(скалою). Гора, камень, подземелье суть метафоры тучи, сокрывающей в своих
недрах солнечный свет и дождевые ключи (колодец, пруд или озеро). Охваченная
зимнею стужею, дожденосная туча уподоблялась не только окаменевшей, твердой
скале, но и гробу или сундуку, окованному железными обручами, в котором до поры
до времени покоятся могучие силы грозы. У дождевого источника встречается
дракон, из рассеченного туловища которого является вепрь, из убитого вепря —
заяц, а из зайца — птица; по другим указаниям, заяц выскакивает из разбитого
железного сундука, или возле источника стоит бык, а из убитого быка вылетает
огненная птица. Все эти животные: дракон, вепрь, бык, заяц и огненная птица - -
служили мифическими обозначениями громовых туч. Описывая весеннюю грозу, сказка
заставляет своего героя сокрушать железные запоры и вступать в борьбу с
облачными демонами; будучи разимы ударами грома и разносимы порывами ветров,
тучи беспрерывно меняют свои формы и принимают различные фантастические образы,
возникающие один из другого. Сам герой выступает на подвиг в сопровождении таких
же баснословных животных, олицетворяющих собою те стихийные силы, с помощью
которых Перун одолевает своих врагов. Как скоро убита огненная птица (голубь —
приноситель небесного пламени или утка, несущая золотые яйца), из нее выпадает
яйцо, в котором горит яркий свет или лежит самоцветный камень. По свидетельству
одной сказки, этот камень добывают герою Гром, Ветер и Град. Золотое яйцо и
самоцветный камень издревле принимались за метафоры
солнца; солнце, окутанное тучами, представлялось драконовым сердцем. Но золотое
яйцо служило также и метафорой молнии, и в настоящем случае народная фантазия,
кажется, смешала эти различные представления вместе. Овладевши чудесным яйцом,
царевич бросает его в лоб Кощея — и он тотчас же уми-раег, подобно тому как о
дьяволе существует поверье, что его можно убить только серебряною пулею
(молнией) или яйцом, снесенным курицею накануне рождества, когда, по старинному
мкфу, рождается солнце. Точно так же великаны мрака (зимних туч) гибнут от лучей
восходящего (весеннего) солнца. Прздани-ям о смерти, постигающей Кощея, повидимому,
противоречит постоянно придаваемый ему эпитет бессмертного, но именно
это и свидетельствует за его стихийный характер. Растопленные весенними лучами
солнца, разбитые стрелами Перуна, тучи вновь собираются из восходящих на небо
паров, и пораженный насмерть демон мрака как бы опять возрождается и вызывает на
битву своего победителя; также и демон зимних туманов, стужи и вьюг, погибающий
при начале весны, снова оживает с окончанием летней половины года и овладевает
миром. Вот почему Кощей причислялся к существам бессмертным, хотя вместе с этим
и заболевал от наносимых ему ран и подлежал временной кончине. После победы над
ним Перун выводил из-за темных облачных затворов богиню летнего плодородия и
вступал с нею в торжественный брачный союз. Оттого смерть Кощея, по сказочным
преданиям, скрывается там же, где и любовь заколдованной красавицы, временно
охладевшей к своему супругу; когда погибает царство Кощея, или, по другим
сказкам — царство дракона и великанов, тогда же возвращается и любовь
ненаглядной царевны к покинутому ею царевичу...
Захватывая светлую красавицу, богиню летнего плодородия, в свои мрачные объятия,
демон-змей, по свидетельству народного эпоса, вступает с нею насильно в любовную
связь, и связь эта продолжается до того времени, пока не победит змея могучий
громовник...
Был-жил король, повествует русская сказка, у него была дочь — славная красавица,
и повадился к ней летать двенадца-тиглавый змей; иссушил ее проклятый, чуть
совсем не извелась! Но явился Илья Муромец, постоянно заменяющий в народных
преданиях Перуна; сразился со змеем: что ни ударит жезлом — то и голова долой,
победил врага и избавил королевну от страшного любовника. В другой сказке Силацаревич
сватается на гордой и неприступной королевне, которая зналась с нечистым
духом: каждую ночь прилетал он к ней по воздуху в образе шестиглавого змея и
прикидывалсл человеком. В этом сватовстве помогает царевичу богатырь Ивашка —
белая рубашка, в благодарность за то, что Сила-царевич освободил его из гроба,
обитого железными обручами, в котором плавал он по синему морю: названный
богатырь есть пробужденный от зимнего усыпления бог-громовник, а белая рубашка —
облекающее его лет283
нее облако; таким образом Перун, победитель змея и жених освобожденной им
красавицы, распадается в этой сказке на два отдельных лица. Когда женился Силацаревич,
Ивашка — белая рубашка три ночи сражался со змеем, срубил ему острым
мечом все головы, туловище на огне сжег, а пепел пустил по чистому полю; после
того рассекает он пополам самую королевну, и как скоро рассек — из ее чрева
поползли разные гады, плод незаконной любви со змеем; богатырь пожег гадов, а
тело королевны сложил и спрыснул живою водою: в ту же минуту она ожила и
сделалась столь же кроткою, сколько прежде была злою, В этой королевне мы узнаем
облачную жену, очарованную змеем; в весеннюю пору Перун рассекает ее своею
громовою палицею, и из раскрытых недр ее выползают гады-молнии. Сожи-гание
убитого змея и гадов — поэтическая картина грозового пламени; в Иллирии9
существует предание, что змеи слетаются и сгорают в разведенном костре под звуки
чудесной музыки, т. е. под бурные напевы грозы. Окропление живою водою —
метафора падающего дождя. На той же мифической основе создалась сербская песня
«Царица Милица и змей». Не весела царица Милица, закручинилась, лицом пасмурна.
Спрашивает ее царь Лазарь: «Что так не весела, моя царица? Чего закручинилась?
Или чего недостает тебе на нашем дворе?» — «Всего вдоволь, — отвечает она;
только полюбил меня змей от Ястребца и повадился летать ко мне в терем». Царь
Лазарь советует ей выведать от змея лестью, кого из юнаков он больше всех на
свете страшится? Вот прилетел змей в терем, пал на мягкую постель, сбросил с
себя огненную одежду и лег с царицею на подушках. Лаская, выпытала у него Милица
тайну, что в целом свете боится он одного юнака — Змея-Деспота-Вука. Такое
прозвание прямо указывает, что юнак этот — лицо мифическое, так же владеющее
громом и молниями, как и его противник. На другой день дано знать Деспоту-Буку;
он не замедлил приехать и поразил змея от Ястребца...
Существует еще целая группа сказаний, в которых связь змея с красавицей
изображается не как насилие с его стороны, а напротив, как измена сказочной
царевны своему долгу. Прекрасная богиня земного плодородия на все время зимы
покидает своего молниеносного супруга и отдается демону-змею; и в летнюю пору,
облекаясь в мрачные тучи, она представлялась фантазии древних поэтов как бы
обольщенною тем же змеем и в его объятиях предающеюся незаконной любви. Иногда
эти отношения изменницы-жены к мужу народный эпос заменяет отношениями злой
матери к сыну или злой сестры к брату, и таким образом любовь к змею
сопровождается нарушением самых священных семейных обязанностей. Таковоодежда, крылатые ветры и птицы (олицетворение тех же ветров) носят ему пищу, а
радуга, наливаясь водою, утоляет его жажду, Но тяжка жизнь безлюдная; горько
возрыдал великан, и слезы его дождем полились на поля и нивы; от стонов его
раздались громы и потрясли низменную землю...
Дикий, суровый характер великанов по преимуществу проявляется в низвержении им
гор и замков и в бросании громадных каменьев; отторгнутые скалы и камни
составляют обыкновенное их оружие; в битвах они употребляют не мечи, а каменные
булавы и от ударов врагов своих закрываются каменными щитами. В разных
местностях, по народным рассказам, доныне видны на скалах знаки исполинских рук
и конских копыт или подков: хватался ли великан за утес или скакал на своем
богатырском коне с одной горы на другую, он везде оставлял свои неизгладимые
следы. Любопытные поверья: одно — будто великан может с такою силою сжимать в
своих руках камни, что из них выступает вода, и другое — будто могучие удары его
вызывают из скал всепожигающее пламя, — возникли из стародавнего поэтического
воззрения на бурные грозы, как на работу
...Закладка в соц.сетях
