Жанр: Электронное издание
afanalex
... многие другие, в которых ходим прямое, для
всех очевидное указание на источник
;ставления. Так как различные предметы и явления легко быть сходны некоторыми
своими признаками и в этом нии производят на чувства одинаковое впечатление, то
венно, что человек стал сближать их в своих представле-придавать им одно и то же
название, или, по крайней названия, производные от одного корня. С другой
стороны, предмет и каждое явление, смотря по различию своих ! и действий, могли
вызвать и в самом деле вызывали еловеческой не одно, а многие и разнородные
впечатле-гтого, по разнообразию признаков, одному и тому же щету или
явлению придавалось по нескольку различных нага. Предмет обрисовывался с разных
сторон, и только во
21
множестве синонимических выражений получал свое полное определение. Но
должно заметить, что каждый ио этих синонимов, обозначая известное качество
одного предмета, в то же самое время мог служить и для обозначения подобного же
качества многих других предметов и таким образом связывать их между
собою. Здесь-то именно кроется тот богатый родник метафорических выражений,
чувствительных к самым тонким оттенкам физических явлений, который поражает нас
своею силою и обилием в языках древнейшего образования и который впоследствии,
под влиянием дальнейшего развития племен, постепенно иссякает. В обыкновенных
санскритских словарях находится 5 названий для руки, 11 для света, 15 для
облака, 20 для месяца, 26 для змеи, 35 для огня, 37 для солнца и т. д. В
незапамятной древности значение корней было осязательно, присуще сознанию
народа, который с звуками родного языка связывал не отвлеченные мысли, а те
живые впечатления, какие производили на его чувства видимые предметы и явления.
Теперь представим, какое смешение понятий, какая путаница представлений должны
были произойти при забвении коренного значения слов; а такое забвение рано или
поздно, но непременно постигает народ. То сочувственное созерцание природы,
которое сопровождало человека в период создания языка, впоследствии, когда уже
перестала чувствоваться потребность в новом творчестве, постепенно ослабевало.
...Удаляясь от первоначальных впечатлений и стараясь удовлетворить вновь
возникающим умственным потребностям, народ обнаруживает стремление обратить
созданный им язык в твердо установившееся и послушное орудие для передачи
собственных мыслей... Забвение корня в сознании народном отнимает у всех
образовавшихся от него слов их естественную основу, лишает их почвы, а без этого
память уже бессильна удержать все обилие словозначений; вместе с этим связь
отдельных представлений, державшаяся на родстве корней, становится недоступною.
Большая часть названий, данных народом под наитием художественного творчества,
основывалась на весьма смелых метафорах. Но как скоро были порваны те исходные
нити, к которым они были прикреплены изначала, метафоры эти потеряли свой
поэтический смысл и стали приниматься за простые, непереносные выражения и в
таком виде переходили от одного поколения к другому. Понятные для отцов,
повторяемые по привычке детьми, они явились совершенно неразгаданными для
внуков. Сверх того, переживая века, дробясь по местностям, подвергаясь различным
географическим и историческим влияниям, народ и не в состоянии был уберечь язык
свой во всей неприкосновенности и полноте его начального богатства: старели
и вымирали прежде употребительные выражения, отживали век грамматические формы,
одни звуки заменялись другими, родственными, старым словам придавалось
новое значение. Вследствие таких вековых утрат языка, превращения звуков и
подновления понятий, лежавших в словах, исходный смысл
древних речений становился все темнее и загадочнее, и начитался неизбежный
процесс мифических обольщений, которое тем крепче опутывали ум человека,
что действовали на него неотразимыми убеждениями родного слова. Стоило только
забыться, затеряться первоначальной связи понятий, чтобы метафорическое
уподобление получило для народа все значение действительного факта и послужило
поводом к созданию целого ряда баснословных сказаний. Светила небесные уже не
только в переносном, поэтическом смысле именуются «очами неба», но Е самом деле
представляются народному уму под этим живым образом, и отсюда возникают
мифы о тысячеглазом, неусыпном ночном страже — Аргусе1 и одноглазом божестве
солнца; изви листая молния является огненным змеем, быстролетные ветры
наделяются крыльями, владыка летних гроз — огненными стре лами. В начале народ
еще удерживал сознание о тождестве созданных им поэтических образов с явлениями
природы, но с течением времени это сознание более и более ослабевало и наконец
совершенно терялось; мифические представления отделялись от своих стихийных
основ и принимались как нечто особое, независимо от них существующее. Смотря на
громоносную тучу, народ уже не усматривал в ней Перуновой колесницы, хотя и
продолжал рассказывать о воздушных поездах бога-громовни-ка и верил, что у него
действительно есть чудесная колесница. Там, где для одного естественного явления
существовали два, три и более названий — каждое из этих имен давало обыкновенно
повод к созданию особенного, отдельного мифического лица, i обо всех этих лицах
повторялись совершенно тождественные стории; так, например, у греков рядом с
Фебом находим Ге-1ередко случалось, что постоянные эпитеты, соединяе-сакимнибудь
словом, вместе с ним прилагались и к тому 1ету, для которого означенное
слово служило метафорой: *е, будучи раз названо львом, получало и его когти, и
гри-*ерживало эти особенности даже тогда, когда позабывалось ютненное
уподобление. Под таким чарующим воздей-*уков языка слагались и религиозные, и
нравственные :еловека. «Человек (сказал Бэкон3) думает, что ум !ет его словами,
но случается также, что слова имеют и возвратное влияние на наш разум. Слова,
подобно МУ луку, действуют обратно на самый мудрый разум, т и извращают
мышление». Высказывая эту мысль, философ, конечно, не предчувствовал, какое
бли-травдание найдет она в истории верований и куль-жих народов. Если переложить
простые, общеприня-№ выражения о различных проявлениях сил природы на шшей
древности, то мы увидим себя отовсюду окру-мифами, исполненными ярких
противоречий и несо-геи: одна и та же стихийная сила представлялась cvпредставлялась
суСКОМ
п '*"-*• шипя и угаираклциш, и в МуЖСКОМ
И В Ж6Нie,
и супругом известной богини и ее сыном, и так далее,
Птллгп гл хьи и. АС* тис (тыыжжшол *.
и бессмертным и умирающим, и в мужском и в жен23
смотря по тому, с какой точки зрения посмотрел на нее человек и какие
поэтические краски придал таинственной игре природы. Ничто так не мешает
правильному объяснению мифов, как стремление систематизировать, желание подвести
разнородные предания и поверья под отвлеченную философскую мерку... Миф есть
древнейшая поэзия, и как свободны и разнообразны могут быть поэтические
воззрения народа на мир, так же свободны и разнообразны и создания его фантазии,
живописующей жизнь природы в ее ежедневных и годичных превращениях...
Следя за происхождением мифов, за их исходным, первоначальным значением,
исследователь постоянно должен иметь в виду и их дальнейшую судьбу. В
историческом развитии своем мифы подвергаются значительной переработке. Особенно
важны здесь следующие обстоятельства:
а) раздробление мифических сказаний. Каждое явление природы, при богатстве
старинных метафорических обозначений, могло изображаться в чрезвычайно
разнообразных формах; формы эти не везде одинаково удерживались в народной
памяти: в разных ветвях населения выказывалось преимущественное сочувствие к
тому или другому сказанию, которое и хранилось как святыня, тогда как другие
сказания забывались и вымирали. Что было забываемо одною отраслью племени, то
могло уцелеть у другой, и наоборот, что продолжало жить там, то могло утратиться
здесь. Такое разъединение тем сильнее заявляло себя, чем более помогали ему
географические и бытовые условия, мешавшие близости и постоянству людских
сношений;
б) низведение мифов на землю и прикрепление их к известной местности и
историческим событиям. Те поэтические обра-вы, в каких рисовала народная
фантазия могучие стихии и их влияние на природу, почти исключительно были
заимствуемы из того, что окружало человека, что по тому самому было для него и
ближе и доступнее; из собственной житейской обстановки брал он свои наглядные
уподобления и заставлял божественные существа творить то же на небе, что делал
сам на земле. Но как скоро утрачено было настоящее значение метафорического
языка, старинные мифы стали пониматься буквально, и боги мало-помалу унизились
до человеческих нужд, забот и увлечений и с высоты воздушных пространств стали
низводиться на землю, на это широкое поприще народных подвигов и занятий. Шумные
битвы их во время грозы сменились участием в людских войнах; ковка
молниеносных стрел, весенний выгон дождевых облаков, уподобляемых дойным
коровам, борозды, проводимые в тучах громами и вихрями, и рассыпание
плодоносного семени — дождя — заставили видеть в них кузнецов, пастухов и
пахарей; облачные сады и горы и дождевые потоки, вблизи которых обитали небесные
боги и творили свои славные деяния, были приняты за обыкновенные земные леса,
скалы и источники, и к этим последним прикрепляются народом его древние
мифические сказания. Каждая отдельная часть племени
пмпязывает мифы к своим ближайшим урочищам и чрез то на-на них местный
отпечаток. Низведенные на землю, позленные в условия человеческого быта,
воинственные боги утачивают свою недоступность, нисходят на степень героев и
смешиваются с давно усопшими историческими личностями. Миф и история
сливаются в народном сознании; события, о ко-тооых повествует последняя,
вставляются в рамки, созданные ервым; поэтическое предание получает
историческую окраску, мифический узел затягивается еще крепче;
в) нравственное (этическое) мотивирование мифических сказаний. С развитием
народной жизни, когда в отдельных ветвях населения обнаруживается стремление
сплотиться воедино, необходимо возникают государственные центры, которые вместе
с тем делаются и средоточиями духовной жизни; сюда-то приносится все
разнообразие мифических сказаний, выработанных в различных местностях;
несходства и противоречия их бросаются в глаза, и рождается естественное желание
примирить все замеченные несогласия... Так возникает канон, устрояющий царство
бессмертных и определяющий узаконенную форму верований. Между богами
устанавливается иерархический порядок; они делятся на высших и низших; самое
общество их организуется по образцу человеческого, государственного союза, и во
главе его становится верховный владыка с полною царственною властью. Степень
народной культуры оказывает несомненное влияние на эту работу...
Так называемые индоевропейские языки, к отделу которых принадлежат и наречия
славянские, суть только разнообразные видоизменения одного древнейшего языка,
который был для них тем же, чем позднее для наречий романских был язык латинский
— с тою однако ж разницей, что в такую раннюю эпоху не было литературы, чтобы
сохранить нам какие-нибудь остатки этого праязыка. Племя, которое говорило на
этом древнейшем языке, называло себя ариями, и от него-то, как многоплодные
отрасли от родоначального ствола, произошли народы, населяющие почти всю Европу
и значительную часть Азии. Каждый из новообразовавшихся языков, развиваясь
исторически, многое терял из своих первичных богатств, но многое и удерживал,
как залог своего родства с прочими арийскими языками, как живое свидетельство их
былого единства...
Большая часть мифических представлений индоевропейских
гародов восходит к отдаленному времени ариев; выделяясь из
г массы родоначального племени и расселяясь по дальним
длям, народы, вместе с богато выработанным еловом, уносили
[ и самые воззрения и верования. Отсюда понятно, почему
одные предания, суеверия и другие обломки старины необхогзучать
сравнительно. Как отдельные выражения, так и
:азания и самые обряды не везде испытывают одну судьаженные
у одного народа, они иногда во всей свежести
гея у другого; разрозненные их части, уцелевшие
в разных местах, будучи сведены вместе, очень часто поясняют друг друга и без
всякого насилия сливаются в одно целое...
Славяне, о которых нам придется говорить преимущественно пред всеми другими
народами, — славяне, прежде нежели явились в истории как самобытное,
обособившееся племя, жили единою, нераздельною жизнью с литовцами; славянелитовское
племя выделилось из общего потока германо-славяно-литовской
народности, а эта последняя составляет особо отделившуюся ветвь ариев. Итак,
хотя славяне и состоят в родстве со всеми индоевропейскими народами, но
ближайшие кровные узы соединяют их с племенами немецким и еще более — литовским.
Изо всего сказанного очевидно, что главнейший источник для объяснения
мифических представлений заключается в языке. Воспользоваться его указаниями —
задача широкая и нелегкая; к допросу должны быть призваны и литературные
памятники прежних веков, и современное слово во всем разнообразии его местных,
областных отличий. Старина открывается исследователю не только в произведениях
древней письменности; она и доныне звучит в потоках свободной, устной речи.
Областные словари сохраняют множество стародавних форм и выражений, которые
столько же важны для исторической грамматики, как и для бытовой археологии;
положительно можно сказать, что без тщательного изучения провинциальных
особенностей языка многое в истории народных верований и обычаев останется
темным и неразгаданным...
Особенною силою и свежестью дышит язык эпических сказаний и других памятников
устной словесности; памятники эти крепкими узами связаны с умственными и
нравственными интересами народа, в них запечатлены результаты его духовного
развития и заблуждений, а потому, вместе с живущими в народе преданиями,
поверьями и обрядами, они составляют самый обильный материал для мифологических
исследований... Поэтому считаем небесполезным предпослать несколько кратких
заметок о памятниках народной литературы, свидетельствами которых придется нам
постоянно пользоваться.
1. Загадка. Народные загадки сохранили для нас обломки старинного
метафорического языка. Вся трудность и вся сущность загадки именно в том и
заключается, что один предмет она старается изобразить чрез посредство другого,
какой-нибудь стороною аналогического с первым. Кажущееся бессмыслие многих
загадок удивляет нас только потому, что мы не постигаем, что мог найти народ
сходного между различными предметами, по-видимому, столь не похожими друг на
друга; но как скоро поймем это уловленное народом сходство, то не будет ни
странности, ни бессмыслия. Приведем несколько примеров: «Черненька собачка
свернувшись лежит: не лает, не кусает, а в дом не пускает» (замок); «Лежит баран
— не столько шерсти на нем, сколько ран» (колода, на которой дрова рубят); «В
хлеву у быка копна на рогах, а хвост на дворе у бабы в руках» (ухват с
шком)' «Сивая кобыла по полю ходила, к нам пршпла — тто пошла» (сито). С
первого взгляда кажется нелепостью вать замок — собакою, колоду — бараном,
ухват — быком, гито — кобылою; но если вглядимся пристальнее, то увидим, что
собака послужила метафорой для замка, потому что она так . сторожит хозяйское
добро, как и запертый замок; крепкий ; бараньего лба заставил уподобить
этому животному деревян-ые орудия, употреблявшиеся в старину для разбития стен и
од, а потому и всякая свая, колода могла назваться бараном; ухват своими
распорками (вилами) напоминает рога быка, почему в некоторых областных наречиях
он называется рогач; сито приготавливается из конского волоса, и в приведенной
загадке целое поставлено вместо части...
Стройный эпический склад народных загадок, необыкновен ная смелость сближений,
допускаемых ими, и та наивность представлений, которая составляет их наиболее
характеристическое свойство, убедительно свидетельствуют за их глубокую
древность... В них запечатлел народ свои старинные воззрения на мир: смелые
вопросы, заданные пытливым умом человека о могучих силах природы, выразились
именно в этой форме. Такое близкое отношение загадки к мифу придало ей значение
таинственного ведения, священной мудрости, доступной преимущественно существам
божественным. У греков задает загадки чудовищный сфинкс; в скандинавской «Эдде»4
боги и великаны состязаются в мудрости, задавая друг другу загадки мифического
содержания, и побежденный должен платить своей головою. Славянские предания
загадыванье загадок приписывают бабе-яге, русалкам и вилам; как лужицкая
полудница наказывает смертью того, кто не сумеет отвечать на ее мудреные
вопросы, так и наши русалки готовы защекотать всякого, кто не разрешит заданной
ими загадки...
2. Пословицы, поговорки, присловья, прибаутки мало представляют осязательных
намеков на языческие верования; но они важны, как выразительные, меткие, по
самой форме своей наименее подверженные искажению образцы устной народной речи и
как памятники издавна сложившихся воззрений на жизнь я ее условия... Пословицы и
поговорки сливаются со всеми другими краткими изречениями народной опытности или
суеверия, к-то: клятвами, приметами, истолкованиями сновидений и
рачебными наставлениями. Эти отрывочные, нередко утратив-е всякий смысл
изречения примыкают к общей сумме старо-s преданий и в связи с ними служат
необходимым пособием при объяснении различных мифов.
Примета всегда указывает на какое-нибудь соотношение, [ею частью уже
непонятное для народа, между двумя яв-мира физического или нравственного,
из которых :лужит предвестием другого, непосредственно за ним еле-то,
долженствующего сбыться в скором времени. Главным зом приметы распадаются на два
разряда:
а) во-первых, приметы, выведенные из действительных наблюдений. По самому
характеру первоначального быта, пастушеско-земледельческого, человек всецело
отдавался матери-природе, от которой зависело все его благосостояние, все
средства его жизни. Понятно, с каким усиленным вниманием должен был он следить
за ее разнообразными явлениями, с какою неустанною заботливостью должен был
всматриваться в движение небесных светил, их блеск и потухание, в цвет зари и
облаков, прислушиваться к ударам грома и дуновению ветров, замечать вскрытие
рек, распускание и цветение деревьев, прилет и отлет птиц и проч., и проч. Живое
воображение на лету схватывало впечатления, посылаемые окружающим миром,
старалось уловить между ними взаимную связь и отношения и искало в них знамений
грядущей перемены погоды, приближения весны, лета, осени и зимы, наступления
жары или холода, засухи или дождевых ливней, урожая или бесплодия. Не зная
естественных законов, народ не мог понять, почему известные причины вызывают
всегда известные последствия; он видел только, что между различными явлениями и
предметами существует какая-то таинственная близость, и результаты своих
наблюдений, своей впечатлительности выразил в тех кратких изречениях, которые
так незаметно переходят в пословицы и так легко удерживаются памятью. Приметы
эти более или менее верны, смотря по степени верности самих наблюдений, и многие
из них превосходно обрисовывают быт поселянина. Приведем несколько примеров:
если в то время, когда пашут землю, подымается пыль и садится на плечи пахаря,
то надо ожидать урожайного года, т. е. земля рыхла и зерну будет привольно в
мягком ложе. Частые северные сияния предвещают морозы; луна бледна к дождю,
светла — к хорошей погоде, красновата — к ветру; огонь в печи красен — к морозу,
бледен — к оттепели; если дым стелется по земле, то зимою будет оттепель, летом
— дождь, а если подымается вверх столбом — это знак ясной погоды летом и мороза
зимою: большая или меньшая яркость северных сияний, цвет луны и огня и
направление дыма определяются степенью сухости и влажности воздуха, отчего
зависят также и ясная погода или ненастье, морозы или оттепель. На том же
основании падение туманов на вемлю сулит непогоду, а туманы, подымающиеся
кверху, предвещают вёдро. Если зажженная лучина трещит и мечет искры — ожидай
ненастья, т. е. воздух влажен и дерево отсырело.
б) Но, сверх того, есть множество примет суеверных, в основании которых лежит не
опыт, а мифическое представление, так как в глазах язычника, под влиянием
старинных метафорических выражений, все получало свой особенный, сокровенный
смысл. Между этими приметами, на которые наталкивали человека его верования и
самый язык, и приметами, порожденными знакомством с природою, таится самая
тесная связь. Древнейшее язычество состояло в обожании природы, и первые
познания об ней человека были вместе и его религией; поэтому действительные
наблюдения часто до того сливаются в народных приметах с мифическими
воззрениями, что довольно трудно определить, что именно следует признать здесь
за первоначальный источник. Многие приметы, например, вызваны, по-видимому,
наблюдением над нравами, привычками и свойствами домашних и других животных.
Нельзя совершенно отрицать в животных того тонкого инстинкта, которым они
заранее предчувствуют атмосферные перемены; предчувствие свое они заявляют
различно: перед грозой и бурей рогатый скот глухо мычит, лягушки начинают
квакать, воробьи купаются в пыли, галки с криком носятся стаями, ласточки низко
ширяют в воздухе и т. д. Еще теперь поселяне довольно верно угадывают изменения
погоды по хрюканью свиней, вою собак, мычанью коров и блеянью овец. Народы
пастушеские и звероловные, обращаясь постоянно с миром животных, не могли не
обратить внимания на эти признаки и должны были составить из них для себя
практические приметы. Но, с другой стороны, если взять в соображение ту важную
роль, какую играют в мифологии зооморфические олицетворения светил, бури, ветров
и громовых туч, то сам собою возникает вопрос: не явились ли означенные приметы
плодом этих баснословных представлений? О некоторых приметах, соединяемых с
птицами и зверями, положительно можно сказать, что они нимало не соответствуют
настоящим привычкам и свойствам животных, а между тем легко объясняются из
мифических сближений, порожденных старинным метафорическим языком; так,
например, рыжая корова, идущая вечером впереди стада, предвещает ясную погоду на
следующий день, а черная — ненастье.
Древность народных примет подтверждается и их несомненсродством
с языческими верованиями и свидетельством станых
памятников, которые причисляют их к учению «богоотюму»,
еретическому... Самое полное исчисление суеверных
гстречаем в статье, известной под названием «О книгах
иных и ложных». Большинство списков этого индекса от|ится
к XVI и XVII столетиям; здесь осуждаются: «Сонник,
- волхвующе птицами и зверьми, еже есть се: стеж,
ухозвон, вранограй, куроклик (т. е. крик воронов и пев),
окомиг, огнь бучит, пес выет, мышеписк, мышь
i-рызет, жаба вокоче (воркочет, квогчет), мышца под*
страшен, слепца стряцет, (встретит), изгорит нечто,
Щит, искра из огня (прянет), кошка мявкает, падет челоле,
свешд угаснет, конь ржет, вол на вол (вскочит)...»
ясность гаФ°Рический язык утратил свою общедоступную
ля большинства понадобилась помощь вещих людей.
ных зняти чаРОДеи явились истолкователями разнообраз*
предает ^1^^ глашатаями воли бог°в, отгадчиками
которые ппо ^НИ Не только слеДили за теми приметами,
ланий четгг обожествленная природа независимо от жеэ
и сами допрашивали ее. В важных случаях
жизни, когда иапод или отдельные лица нуждались в указаниях свыше, вещие люди
приступали к религиозным обрядам: возжигали огонь, творили молитвы и возлияния,
приносили жертву и по ее внутренностям, по виду и голосу жертвенного животного,
по пламени огня и по направлению дыма заключали о будущем; или выводили
посвященных богам животных и делали заключения по их поступи, ржанию или
мычанию; точно так же полет нарочно выпущенных священных птиц, их крик, принятие
и непринятие корма служили предвестиями успеха или неудачи, счастья или беды.
Совершалось и множество других обрядов с целью вызвать таинственные знамения
грядущих событий. Подобно тому как старинное метафорическое выражение обрати
лось в загадку, так эти религиозные обряды перешли в народные гадания и ворожбу.
Сюда же относим мы и сновидения: это та же примета, только усмотренная не наяву,
а во сне; метафори ческий язык загадок, примет и сновидений один и тот же. Сок
был олицетворяем язычниками как существо божественное, и все виденное во сне
почиталось внушением самих богов, намеком на что-то неведомое, чему суждено
сбыться. Поэтому сны нужно разгадывать, т. е. выражения метафорические
переводить на простой, общепонятный язык...
Чтобы нагляднее показать то важное влияние, какое имели на создание примет,
гаданий, снотолкований и вообще поверий язык и наклонность народного ума во всем
находить аналогию, мы приведем несколько примеров...
Не должно кормить ребенка рыбою прежде, нежели минет ему год; в противном случае
он долго не станет говорить: так как рыба нема, то суеверие связало с рыбною
пищею представление о долгой немоте ребенка.
Не должно есть с ножа, чтобы не сделаться злым, — по связи понятий убийства,
резни и кровопролития с острым ножом.
Если при весеннем разливе лед не тронется с места, а упадет на дно реки или
озера, то год будет тяжелый; от тяжести потонувшего льда поселяне заключают о
тяжелом влиянии грядущего лета: будет или неурожай, бескормица, или большая
смертность в стадах, или другая беда. Вообще падение сулит несчастье, так как
слово падать, кроме своего обыкновенного значения, употребляется еще в смысле
...Закладка в соц.сетях
