Жанр: Электронное издание
afanalex
...поверье о зеленых волосах русалок,
водяных и леших и тот часто встречаемый в народных сказках мотив, по которому
щетка, кинутая героем во время бегства от враждебных преследователей,
превращается в лес: из каждого волоска вырастает дерево. Русалки, как водя-вые
нимфы, наделены зелеными косами, подобно римским божествам рек и финскому царю
волн, которые представлялись с травяными бородами; т. е. зелень, растущая по
берегам рек и источников, рассматривалась как волосы водяных богов и богинь.
Малорусская загадка, означающая «камыш», изображает это растение в таком
поэтическом образе: «Стоит дид над водою, колыхав бородою»...
Богиня земного плодородия, вступающая в брак с богом небесных гроз в счастливое
время весны, теряет своего супруга в период холодной зимы и прекращает свои
роды; отсюда создалось у германцев прекрасное сказание о том, как Фрея, в белой
развевающейся одежде, плача и жалуясь, шествует через горы и долы, неустанно
ищет своего скрывшегося мужа, находит его и потом снова теряет и принимается за
те же поиски. Миф этот развит во многих народных сказках. У греков благодатная
свадьба Зевса8 и Геры9 праздновалась каждую весну...
Из всего сказанного очевидно, что рядом с поклонением небу должно было
возникнуть и утвердиться религиозное почитание земли. Следы этого обоготворения
сохранились и у славян... Богатыри, поражающие лютых змеев, в ту минуту, когда
им грозит опасность быть затопленными кровью чудовища, обращаются к земле с
просьбою: «Ой, ты еси мать сыра земля! расступися
58
на четыре стороны и пожри кровь змеиную» — и она расступается и поглощает в
себя потоки крови...
Весною, когда земля вступает в брачный союз с небом, поселяне празднуют в ее
честь духов день; они не производят тогда никаких земляных работ, не пашут, не
боронят, не роют землю и даже не втыкают кольев, вследствие поверья, что в этот
день земля — именинница и потому надо дать ей отдых...
Как всеобщая кормилица, земля есть источник сил и здоровья; она же растит и
целебные травы. Тот, кто приступает к собиранию лекарственных зелий и кореньев,
должен пасть ничком наземь и молить мать-сыру землю, чтоб она благоволила
нарвать с себя всякого снадобья... Чтобы нечистая сила не поселилась в нивах и
не выжила с пастбища стад (т. e. не повредила бы тем и другим), хозяева в
августе месяце выходят раннею зарею на поля с конопляным маслом и, обращаясь на
восток, говорят: «Мать сыра земля! Уйми ты всяку гадину нечистую от приворота и
лихого дела»; затем выливают на землю часть принесенного масла. Обращаясь на
запад, продолжают: «Мать сыра земля! Поглоти ты нечистую силу в бездны кипучие,
в смолу горячую»; на юг произносят: «Мать сыра земля! Утоли ты все ветры
полуденные со ненастью, уйми пески сыпучие со метелью» и, наконец, на север:
«Мать сыра земля! Уйми ты ветры полуночные со тучами, содержи (сдержи) морозы со
метелями». За каждым обращением льют масло, а в заключение бросают и самую
посудину, в которой оно было принесено. У литовцев в эпоху язычества было
обыкновение приготовлять осенью (после уборки хлеба) пиво и часть его выливать
на землю с такою мольбою: «Цветущая земля! Благослови дело рук наших». Это
жертвенное возлияние масла и пива имело символическое значение влаги,
проливаемой небом и дарующей нивам урожай; ибо и «масло» и «пиво» были
метафорическими названиями дождя. Увлажненная дождем земля сулила обилие,
богатство и счастье; потому при избрании кошевого, если на ту пору случалось
быть ненастью, казаки мазали голову избранного грязью, почитая это за доброе
предзнаменование.
По свидетельству Титмара10, славянские жрецы, нашептывая какие-то слова,
раскапывали пальцами землю и по встречающимся приметам гадали о будущем.
Народные русские сказки упоминают о старинном обычае: произнося клятву, есть
землю, чтобы таким действием еще тверже скрепить нерушимость произносимого обета
или справедливость даваемого показания-Хроника Титмара говорит, что славяне при
утверждении мирных договоров подавали пучок сорванной травы или клок обрезанных
волос; трава, как волосы матери-земли, и волоса, как метафора травы,
употреблялись здесь за символические знамения самой богини — в удостоверение
того, что мир будет соблюден свято и границы чужих владений останутся
неприкосновенными. В старину на Руси вместо обыкновенной присяги долгое время в
спорных делах о земле и межах употреблялся юридиче59
ски признанный обряд хождения по меже с глыбою земли: один из тяжущихся клал
себе на голову кусок земли, вырезанный вместе с растущею на ней травою на самом
спорном поле, и шел с ним по тому направлению, где должна была проходить
законная граница; показание это принималось за полное доказательство...
Взятая с поля глыба и дерн были символами матери-земли, а с тем вместе и
поземельной собственности; по всему вероятию, как было у других народов, так и у
нас — при уступке и продаже полей и пашен кусок земли или дерн передавался из
рук в руки от продавца покупщику, как видимый знак перехода права владения от
одного лица к другому. На это указывает старинное выражение: продать в дерн или
одеренъ, т. е. продать в полную и вечную собственность. У римлян в случае тяжбы
о поземельном владении противники отправлялись на спорное поле, брали из него
глыбу и приносили к претору, который должен был рассудить их; у германцев в
подобном случае также вырывали глыбу из спорной земли, приносили пред феодала и,
вступая в судебный поединок, прикасались к ней своими мечами. От общего
представления о Земле народ земледельческий переносит свое религиозное почитание
на отдельные родовые участки, подобно тому как культ огня склонился к
обоготворению домашнего очага; земля, на которой селился род, которая
возделывалась его руками и которая действительно была его кормилицей,
становилась ему родною. Уходя на чужбину, древние предки наши брали с собою
горсть родной земли и хранили ее, как свя-гыню: обычай, доселе соблюдаемый
болгарами. К ней тяготели общие интересы родичей; даруя им необходимые средства
жизни, она тем самым привязывала их к определенной местности и теснее скрепляла
семейный союз... Со словом земляк до сих пор соединяется у нас что-то
родственное, близкое.
СТИХИЯ СВЕТА В ЕЕ ПОЭТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ
Солнечный свет дает возможность видеть и различать предметы окружающего нас
мира, их формы и краски; а темнота уничтожает эту возможность. Подобно тому
зрение позволяет человеку осматривать и распознавать внешнюю природу, а слепота
погружает его в вечный мрак; без глаз так же нельзя видеть, как и без света. От
того стихия света и глаза, как орудие зрения, в древнейшем языке обозначались
тождественными названиями: зреть, взор, зоркий, зорить — присматриваться,
наблюдать, прицеливаться, зорька — прицел на ружье, обзаритъся —
промахнуться из ружья, зыритъ — зорко смотреть, зйрять — оглядываться, зирк —
глядь, зирок — зрачок, зорный — имеющий хорошее зрение, и зо(а)ря, зирка
(малорус.), — звезда, зир-ка с метлою — комета, зо(а)рница (зирныця, зарянка) —
утренняя или вечерняя звезда, планета Венера; зарница — отдаленная молния
(малор. блискавиця, которой приписывают влияние на созревание нив и которую
потому называют хлебозоркою: глагол «зреть, со-зревать» указывает на мысль, что
поспевающие хлеба, окрашиваясь в желтый, золотистый цвет, чрез то самое
уподобляются солнечному блеску; зрелый — собственно: светлый, блестящий); зорить
— о молнии: сверкать и помогать вызреванию нив; зорить — прочищать, прояснять,
напр., «зорить масло» — дать ему отстояться, очиститься; зазоритъ — зажечь,
сасветить свечу, зарный (свето-зарный) — горячий, страстный, зарево — отражение
пламени, зорко (вятск.) — ясно; дозор — присмотр и дозоры (перм.) — зарница.
Слово зрак, означающее у нас глаз, у сербов значит: солнечный луч...
В следующем поверье слово глядеть употребляется в значении «светить»: если,
замечают крестьяне, новый месяц обглядится до трех дней, то во все время до
следующего нарождения этого светила будет стоять ясная погода; а если на новый
месяц польет дождь и тучи помешают ему оглядеться, то в продолжение четырех
недель погода будет дождливая.
Белъмы — глаза, от слова белый — светлый; зеница ока — зрачок, зенки, зенькй —
глаза и зенка — стекло, от глагола зе(и)ять — блестеть: здесь глаз сближается со
стеклом на том же основании, на каком ясное небо названо было «стеклянною
горою».
Луна, лунитъся — светать, белеть и лунитъ — хлопать глазами. Постоянный эпитет,
сопровождающий очи — ясные, светлые; малорусы говорят: «Свитить очима», а в
литературной и разговорной речи обыкновенны выражения: сверкать глазами,
посыпались искры из очей и т. п.
Из такого сродства понятий света и зрения, во-первых, возникло мифическое
представление светил небесных — очами, а во-вторых, родилось верование в
чудесное происхождение и таинственную силу глаз. Представление светил очами
равно принадлежит народам и Старого и Нового света. Во многих языках восточного
архипелага названия, даваемые солнцу, означают: око дня. Скандинавские поэты
солнце, луну и звезды называют глазами неба и, наоборот, глаза человека
уподобляют солнцу и луне, а лоб (череп) его — небесному своду, что встречается и
в наших старинных рукописях: «Яко на небеси светила солнце и луна, гром ветр,
сице и в человеке во главе очи, и глас, и дыхание, и мгновение ока, яко
молния...» В «Ведах» солнце называется глазом Варуны (неба), самое божество
дневного света именуется златоглазым, а в некоторых гимнах солнце и луна
представляются двумя очами неба. Верховный бог германцев Один (Водан) назывался
одноглазым: в человеческом образе
его олицетворено дышащее бурями грозовое небо, с высоты которого солнце,
словно громадное всемирное око, озирает землю. Подобно тому у персов оно
представлялось глазом Ормуз-да4, у египтян — Демиурга2, у греков — Зевса. Отсюда
в средние века явилось то обычное изображение божества в виде всевидящего ока,
испускающего из себя кругом солнечные лучи, которое вошло в церковную символику
и удержалось до настоящего времени; на иконах оно доныне рисуется среди
облаков. Эпитет «всевидящего» придавался солнцу еще индусами, и эта
характеристическая черта постоянно соединяется с ним в народных сказаниях.
Первобытные племена обожали в стихиях их живую творческую силу, и как в самой
природе различные явления неразрывно связаны между собою и сопутствуют друг
другу, так и в мифических представлениях они нередко сливаются в одно целое.
Религиозное чувство древнего человека, по преимуществу, обращалось к весеннему
небу, которое являлось его воображению во всем божественном могуществе: одетое
грозовыми тучами, оно вещало в громах, разило в молниях, изливало семена
плодородия в дожде и, взирая с высоты на дольний мир ясным солнцем, пробуждало
природу к новой жизни. Яркие лучи весеннего солнца возвращались миру вместе с
дождями и молниями и вместе с ними похищались на зиму злыми демонами ; оттого и
в народных поэтических сказаниях мифы солнечные и грозовые взаимно переплетаются
и спутываются. Таково греческое сказание об исполинских одноглазых циклопах; в
образе великанов арийские народы представляли темные тучи, громоздящиеся
по небесному своду; так как громовые удары уподоблялись стуку кузнечных
молотов, а молнии — стрелам, то о циклопах рассказывается, что они куют Зевсу
молниеносные стрелы. В этой 'грозовой обстановке солнце представляется как глаз
во лбу великана; самое имя циклопов указывает на круглый диск солнца.
Собственно, древнейшее представление должно было всем циклопам вместе дать
один глаз, как едино на небе солнце, и воспоминание об этом сохранила норвежская
сказка. Давно когда-то, повествует сказка, заплутались двое детей в
лесу, развели огонь и сели греться. Вдруг послышался страшный треск, и затем
показались три великана, вышиной с дерево; у всех трех был один глаз, и они
пользовались им по очереди: у каждого великана было во лбу отверстие, куда и
вставлялся общий всем глаз. Ловкие дети успели одного из великанов ранить в
ногу, а других напугать, так что тот, который держал глаз во лбу, уронил его
наземь; мальчик тотчас же подхватил его. Глаз был так велик, что не уложить и в
котел, и так прозрачен, что мальчик видел сквозь него все, будто в светлый день,
хотя и была темная ночь...
Необходимо, однако, заметить, что поэтическая фантазия первобытных народов
относилась к явлениям природы с несравненно большею свободою, нежели какую
вправе себе дозволить современный поэт. Если, с одной стороны, она отождествляла
совершенно отдельные явления по сходству некоторых их признаков, зато с другой —
единое явление дробила на разные образы по различию производимых им впечатлений.
Как в периодических фазах луны древний человек усматривал погибель старого
месяца и нарождение нового, так в закате солнца видел его смерть, а при утреннем
восходе приветствовал рождение нового бога; в естественной смене годовых времен
представлялась ему смена одного солнца другим: зимнее солнце уступало весеннему,
весеннее — летнему, майское — июньскому и т. д. В этих воззрениях нашла себе
опору и басня о многих циклопах, из которых каждый имеет свой глаз во лбу.
Предания об одноглазых великанах составляют общее достояние всех индоевропейских
народов, а потому не чужды и славянам...
Народная загадка, означающая «глаз», говорит: «Стоит палата, кругом мохната,
одно окно и то мокро». С восходом солнца небо, до той минуты погруженное в
ночной мрак, прозревает; на востоке вспыхивает красная заря и вслед за нею
показывается самое светило. Появляясь на краю горизонта, оно как будто
выглядывает в небесное окно, открытое ему богинею Зарею... Солнце, Месяц и
Звезды — зоркие небесные стражи, от глаз которых ничто не укроется; к ним
обращаются герои народных сказок с расспросами во всех трудных случаях жизни:
«Вы, — говорят они, — светите во все щели, вам все ведомо!»... У всех народов
существует убеждение, что небесные боги взирают с высоты на землю, наблюдают за
поступками смертных, судят и наказуют грешников. Из этих данных объясняются
сказочные предания: а) о чудесном дворце, из окон которого видна вся вселенная,
а владеет тем дворцом прекрасная царевна-(Солнце), от взоров которой нельзя
спрятаться ни в облаках, ни на суше, ни под водами; б) о волшебном зеркальце,
которое открывает глазам все — и близкое, и далекое, и явное, и сокровенное.
Там, где в русской сказке завистливая мачеха допрашивает волшебное зеркальце, в
подобной же албанской сказке она обращается прямо к Солнцу. Народные загадки
уподобляют глаза человеческие зеркалам и стеклам: «Стоят вилы (ноги), на вилах
короб (туловище), на коробе гора (голова), на горе два стекла (или зеркала —
глаза)»; сличи глядилъцо — зрачок глаза и гляделка, гляделъце — зеркало; то же
сродство означенных понятий обнаруживается и словом зеркало (зерцало, созерцатъ).
В древности зеркала были металлические; а потому мифическое
представление солнца зеркалом, известное еще греческим философам, совпадало с
уподоблением его золотому щиту...
Как свет уподоблялся зрению, так, в свою очередь, зрение нередко получало
значение света. Из древнеязыческих преданий о создании человека видно, что
сродство этих понятий послужило основою весьма знаменательного мифа о
происхождении человеческих глаз. По свидетельству старинных славянских и
немецких памятников, восходящих до XII столетия, очи человеческие создались от
солнца; верование это известно было и
древним индусам. В средневековых сказаниях находим басню, что, когда орел
состарится и потеряет зрение, он возлетает превыше облаков — к самому солнцу — и
тем самым исцеляет свою слепоту...
У разных народов уцелели любопытные предания о том, что глаз человеческий не
только видит, но светит и жжет. Народная загадка выражается о глазах: «Два
вузлика все поле освитять». Интересен вариант этой загадки: «Двомя узликами все
поле за-сию»; очи засевают своим светом (зрением) поле, т. е. сразу обнимают все
видимое пространство. Стремительность света, скорый полет птицы и мгновенная
передача предметов глазом порождали одно общее понятие о быстроте, и потому, как
солнце олицетворялось в виде птицы, так и «глаза» народная загадка изображает в
такой метафоре: «Сидит птица, без крыльев, без хвоста; куда ни взглянет — правду
скажет»...
В смелой поэтической картине живописует русская сказка ночь, блестящую звездными
очами: злая мачеха посылает падчерицу за огнем к бабе-яге. Поздним вечером
приходит она к избушке ведьмы; вокруг избы — забор, на заборе торчат
человеческие черепа, а в тех черепах блестят глаза и озаряют поляну; к утру
глаза потухают, а с вечера снова зажигаются и светят во всю ночь. Девушка сняла
один череп с горящими очами, вздела его на палку и, освещая перед собою дорогу,
пустилась назад. Воротившись домой, она вошла в горницу; а глаза из черепа так и
глядят на мачеху и ее родных дочерей, так и жгут огнем: «уда ни прятались
бедные, глаза везде находили, и к утру превратили их в черный уголь. Рассказ
этот живо напоминает нам прекрасный образ трубадура Бертрама дель Борна в
Дантовом •Аде»: он несет за волосы свою собственную голову, отделенную от
туловища, и освещает ею путь, как фонарем...
Такое сближение понятий света и зрения проведено в народ-вой речи до мельчайших
подробностей. Так, кривого человека, лишившегося одного глаза, называют
полусветъе; ибо понятие водного света соединяется с двумя глазами. Наоборот, о
солнце, когда оно начинает опускаться к западу, говорят, что оно косится. Кроме
того, умаление дневного света, когда заходит солнце или тучи заволакивают небо,
уподобляется нахмуренным, полузакрытым очам: а) сумерки (су-мрак) — время
солнечного заката, то же, что сутёмки, сутемёнки (от тьма, потемки)', морок
(обморок) — мгла, туман, облака, поморок (паморока, памор-ка) — пасмурная погода
с мелким дождем, марочный и памо-рочный — пасмурный, туманный, заморочило — небо
покрылось чучами или туманами, и б) мороком — незаметно, невидимо, щмериться —
нахмуриваться, надвигать брови на глаза, сумё-ря — кто смотрит нахмурясь,
сердито; подобно тому невыгляд — угрюмый человек. Слово мерещиться значит и
темнеть, и плохо, слабо видеть: «Тебе, видно, так померещилось!» Мизйкать —
издавать слабый свет, а мизюкатъ (мизюрить) - - худо видеть, сиотреть
полуоткрытыми глазами. Не менее знаменательно сви64
детельство следующих речений: а) хмора — туман с мелким дождем, хмара и хмура —
туча, облако, густой туман, хмар-но — туманно, пасмурно, хмарит — делается
ненастье, собираются тучи, нахмарило — солнце скрылось за тучами, и б) хмуриться
— опустить брови, что придает лицу суровый, «пасмурный» вид; нахмаритъся —
сделаться угрюмым, «мрачным», на-хмару — в дурном расположении духа, хмурно —
худо, хмара (хмыра, хмура, нахмура, хмурый) — угрюмый, невеселый человек;
жмурить — закрывать глаза, жмурки — игра с завязанными глазами. До сих пор
слышится в разговорной речи выражение: смотреть или нахмуриться сентябрем, т. е.
смотреть исподлобья, надвинув на глаза брови. Такой суровый взгляд уподобляется
сентябрьскому солнцу, отуманенному осенними облаками. Наоборот, о ненастной
погоде, предвещающей дождь, говорят: небо хмурится; следовательно, облака и
тучи, издревле названные на метафорическом языке волосами, здесь сравниваются с
бровями и ресницами, а солнце — с глазом. Сличи также: моргать, моргай —
человек, закрывающий глаза — жмура, и моргасйнница — сумрачная, осенняя погода с
мелким дождем, моргаситъся — накрапывать мелкому дождю. Слова эти указывают на
поэтическое уподобление небесных светил, беспрестанна потемняемых бегущими
облаками, моргающим очам. В связи с приведенными данными стоит народное поверье,
что слезы прочищают недобрые (косые, черные и с нависшими бровями) очи и отымают
у них злую силу — подобно тому как дождь очищает небо от темных туч. Рядом с
мифическим представлением облаков бровями и ресницами слезы стали метафорическим
названием дождя и росы...
Язык не только сближает умаление света с ослаблением зрения, но и в совершенном
отсутствии первого узнает слепоту: темнёсъ, темь — ночной мрак, темень — тучи и
темный — слепой, темняк — пасмурный, невеселый человек, темнуха — нелюдимая
женщина, стемнеть — ослепнуть, туман и тумата — слепота.
Утрата зрения приравнивается темным тучам и непроглядной ночи. Вместе с этим,
как шумно пролившийся дождь выводит из-за туч ясное солнце, или, говоря
мифическим языком, возвращает способность зрения этому всесветному глазу, и как
роса, падающая на утренней заре, предвещает скорое пробуждение солнца, — так
думали и верили, что весенний дождь и утренняя роса могут исцелять слепоту очей.
Народная русская сказка сообщает нам предание о живой воде, возвращающей слепому
царю зрение: в основе этого предания кроется древнейший миф о весеннем дожде, в
ливнях которого умывается пробужденный от зимнего сна царь Солнце. В другой
сказке («О Правде и Кривде») упоминается гремячий ключ, наделенный чудесною
силою восстанавливать потерянное зрение. «Гремячи-ми» источниками называются те,
которые, по народному поверью, произошли от удара молнии: в первоначальном
значе3
Древо жизни.
•
кии это — дождевые потоки... В духовном стихе «Сорок калик со каликою» находим
следующий эпизод: когда Михайло-По-зык Иванович был оклеветан в покраже
княжеской чаши, то калики «ясны очушки у него повыкопали» и бросили несчастного
в раздольице — чисто поле. Михайло-Потык Иванович подполз к сыру дубу;
Прилетела птица райская,
Садилась на тот на сырой дуб,
Пела она песни царские:
«Кто в эту пору-времечко
Помоется росою с этой шелковой травы,
Тот здрав будет!»
Михайло догадался, умылся росою, и в тот же миг зарастались его раны кровавые,
стал он молодцем по-прежнему...
Не одни небесные светила, но и самая молния казалась древнему человеку зрячею.
Часто мелькающая зарница, которая то озарит небо мгновенным блеском, то
спрячется за темными тучами, была сближаема с мигающим глазом, который то
взглянет, то закроется веками; сравни: мигалы — глаза, веки и мигать — заступать
свет и, говоря о молнии: сверкать. Малорусы называют зарницу — моргавкою (от
моргать) и, глядя на ее отблеск, говорят: «Моргни, моргни, моргавко!»...
Наши сказки знают могучего старика с огромными бровями в необычайно длинными
ресницами; брови и ресницы так густо у него заросли, что совсем затемнили
зрение; чтобы он мог взглянуть на мир, для этого нужно несколько силачей,
которые бы смогли поднять ему брови и ресницы железными вилами. Этот чудный
старик напоминает малороссийского вия - - мифическое существо, у которого веки
опускаются до самой земли, но если поднять их вилами, то уже ничто не утаится от
его взоров; слово вии означает: ресницы. Народное предание о вии знакомо
всякому, кто только читал Гоголя; заметим, однако, что некоторые любопытные
черты не вошли в его поэтический рассказ. В Подолии, например, представляют вия
как страшного истребителя, который взглядом своим убивает людей и обращает в
пепел города и деревни; к счастью, убийственный взгляд его закрывают густые
брови и близко прильнувшие к глазам веки, и только в тех случаях, когда надо
уничтожить вражеские рати или зажечь неприятельский город, поднимают ему веки
вилами. В таком грандиозном образе народная фантазия рисовала себе богагромовника
(Деда Перуна); из-под облачных бровей и ресниц мечет он молниеносные
взоры и посылает смерть и пожары... Под влиянием метафорического языка глаза
человеческие должны были получить таинственное, сверхъестественное значение. То,
что прежде говорилось о небесных очах, впоследствии, понятое буквально,
перенесено человеком на самого себя. Знойный блеск солнечного ока производит
засуху, неурожаи и болезни; сверкающие взоры Перуна посылают смерть и пожа66
ры: та же страшная сила усвоена и человеческому зрению. Отсюда родилась вера в
призор или сглаз, общая всем индоевропейским народам... «Дурной», «недобрый»
глаз распространяет своз влияние на все, чего только коснется его взгляд:
посмотрит ли на дерево — оно тотчас засыхает; глянет ли на свинью с поросятами —
она наверно их съест; полюбуется ли на выведенных цыплят — и они суток в двое
переколеют все до одного и т. д. Недобрый глаз влечет за собою болезни, убытки и
разного рода несчастья, и такое действие его не зависит даже от воли человека.
Недобрыми очами считаются: косые, выглядывающие из-за больших, нахмуренных
бровей, черные («Бойся черного да карего глаза»; черный глаз — опасный) и глаза,
чрезмерно выкатившиеся или глубоко впавшие! Косые глаза придают лицу неприятное
выражение; старинному человеку они напоминали солнечный закат, умаление дневного
света, близящееся торжество нечистой силы. Потому слову прикбс дается значение
«сгла-ва» (оприкосить — сглазить, оприкосливый — боящийся дурного глаза, порчи;
коситься на кого — смотреть неприязненно); заговорах просят защиты «от уроков и
прикосов». Способ-:остью зрения, по понятиям язычников, наделяли человека боги
;ета и добра; с недостатком и еще более с отсутствием этого .ра соединялась
мысль о нравственном несовершенстве, лукав-е и злобе. Оттого косой употребляется
в смысле дьявола: «Косой те возьми!» Идти в принос — поступать нечестно,
лукавить; на косых быть — не ладить; сравни: кривой (с одним глазом) и кривда,
кривость — неправда, зло, обида; отемнеть — ослепнуть и потёма — скрытный,
лукавый человек; обморочить — обманывать, обомардт — обманщик; малорус, завязать
свет (очи) — сделать кого несчастным. Между другими зловещими приметами издревле
признавалась и встреча со слепцом... Нахмуренные брови, как метафора потемняющих
небо облаков, и глаза, светящиеся из-за этих бровей — из глубоких впадин, или
глаза черные, навыкате, яркий блеск которых особенно живо напоминал молнию
(припомним выражение «сверкающий взор», «молниеносный взгляд», «метать стрелы из
глаз»), должны были получить тот же
...Закладка в соц.сетях
