Жанр: Электронное издание
afanalex
...ороги — не уроните, через моря и реки — не утопите, а
вложите ее в (имярек) — в белую грудь, в ретивое сердце, и в легкие, и в печень,
чтоб она обо мне тосковала и горевала денну, ночну и полуночну, в сладких яствах
бы не заедала, в меду, пиве и вине не запивала». Подобные обращения делаются и к
огненному змею — зооморфическому олицетворению громовой тучи...
«Есть на восточной стране высокие горы, на тех горах стоит сырой дуб кряковатый
(горы — тучи, дуб — Перуново дерево); стану я под тот сырой дуб кряковатый и
поклонюся буйным Ветрам: ой же вы, буйные Ветры! повейте вы на меня и обвейте вы
семьдесят составов с составом и семьдесят жил с жилою, хоть', плоть и горячую
кровь и ретивое сердце, и свейте вы думу и помышление, тоску и сухоту. И обвейте
вы, Ветры буйные, мою полюбовницу в ее белое лицо, в ясные очи, во все 70 жил с
жилою и 70 составов с составом, хоть и плоть... и зажигайте вы, буйные Ветры, у
моей полюбовницы душу и тело, думу и помышление... Как всякой человек не может
жить без хлеба, без соли, без питья — без ежи2, так бы не можно жить (имярекбез
меня; сколь тошно рыбе жить на сухом берегу без воды студеной и сколь тошно
младенцу без матери, а матери без дитяти, столь бы тошно было (имярек) без меня;
как быки скачут на корову, так бы (имярек) бегала, искала меня — бога бы не
боялась, людей бы не стыдилась, во уста бы целовала, руками обнимала, блуд
сотворила; и как хмель вьется около кола, так бы вилась-обнималась около
меня...»
Под непосредственным влиянием древнеязыческих воззрений на силы природы —
воззрений, которые находили для себя долго неиссякавший источник и прочную опору
в звуках родного языка, сложилась и система нравственных убеждений человека.
Весь внутренний мир его представлялся не свободным проявлением человеческой
воли, а независимым от нее, привходящим извне действием благосклонных или
враждебных богов. Всякое тревожное ощущение, всякая страсть принимались
младенческим народом за нечто наносное, напущенное... Чувство любви есть также
наносное; те же буйные ветры, которые пригоняют весною дождевые облака,
раздувают пламя гро114
зы и рассыпают по земле семена плодородия, — приносят и любовь на своих крыльях,
навевают ее в тело белое, зажигают к ретивом сердце. Кто влюблен, тот очарован.
Возбуждая тайны» желания, безотчетную грусть и томление, любовь понята наро дом
как грызущая, давящая тоска, заставляющая юношу или девицу изнывать^ сохнуть,
таять; так изображается она и в за говорах: «Как на море на океане, на острове
на Буяне, есть бел-горюч камень-алатырь (скала-облако), на том камне устроена
огнепалимая баня, в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать три
тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски... через все пути и
дороги и перепутья воздухом и аером. Мечитесь, тоски, киньтесь, тоски, и
бросьтесь, тоски (в красную девицу), в ее буйную голову, в тыл, в лик, в ясные
очи, в сахарные уста, в ретивое сердце, в ее ум и разум, в волю и хотение, во
все ее тело белое», чтобы был ей добрый молодец «милее свету белого, милее
солнца пресветлого, милее луны прекрасной».
«Вставайте вы, матушки, три тоски тоскучие, три рыды ры-дучие, и берите свое
огненное пламя, разжигайте рабу-девицу (имя), разжигайте ее во дни, в ночи и в
полуночи, при утренней заре и при вечерней...» Присушки наговариваются большею
частью на хлеб, вино или воду, и эти наговорные снадобья даются при удобном
случае тому, кого хотят приворожить; произносятся они и на след, оставленный
ступнею милого человека, и на ласточкино сердце и вороново перо. В старинной
песне про богатыря Добрыню и чародейку Марину находим следующий интересный
рассказ:
Брала она следы горячие, молодецкие, Набирала Марина беремя дров, А беремя дров
бело дубовых; Клала дровца в печку муравленую С теми следы горячими, Разжигает
дрова палящим огнем, И сама она дровам приговаривает: «Сколь жарко дрова
разгораются Со теми следы молодецкими, Разгоралось бы (так) сердце молодецкое '
У молодца Добрынюшки Никитьевича». А и божье крепко, вражье-то лепко: Взяло
Добрыню пуще острого ножа По его по сердцу богатырскому.
Чара направлена на то, чтобы заставить добра молодца ухаживать, волочиться,
следовать за красной девицей; след — эмблема ноги. Ласточка — птица,
предвещающая возврат весны с ее благодатными грозами, а ворон — приноситель
живой воды Дождя, и потому им дается участие в заговорах на любовь...
На те же предметы наговариваются и остуды, и самое заклятие обращается к тем же
стихиям — грозе, ветрам и воде, как символу дождя: «Гой еси, река быстрая!
прихожу я к тебе по три зари утренние и по три зари вечерние с тоской тоскучей,
с сухотой плакучей, мыть и полоскать лицо белое, чтобы спала с
115
коего лица белого сухота плакучая, а из ретива сердца тоска шскучая. Понеси ты
ее (тоску), быстра реченька, своею быстрою струею и затопи ты ее в своих валах
глубоких, чтобы она ко мне не приходила». Итак, вода должна смыть с влюбленного
тоску, залить его сердечный жар — подобно тому как погасает пламя молний в
дождевых потоках. Бурные порывы грозы и вихри, по смыслу заговоров на остуду,
должны развеять, разнести любовную тоску и охладить ее пыл своим холодным
дыханием. Это доказывает, что и те эпические обращения к рекам и ветрам с
просьбою унести людское горе, какие часто встречаются в народных песнях, далеко
не были риторическими прикрасами, а по-оождены искреннею верою в могущество
стихий...
Так как тучам и вихрям, наряду с божественным, придавал-" л и демонический
характер, то заклятия на любовь обращаются ггногда к нечистой силе. Приводим
заговор из следственного дела 1769 года: «Пойду я, добрый молодец, посмотрю в
чистое поле н западную сторону под сыру-матерую землю, и паду я своею буйною
головою о землю сыру-матерую, поклонюсь и помолюсь самому сатане: гой еси ты,
государь сатана! пошли ко мне на помощь, рабу своему, часть бесов и дьяволов с
огнями горящими, и с пламенем палящим, и с ключами кипучими, и чтобы с ни шли к
рабице-девице (или: молодице) и зажигали б они по моему молодецкому слову ее
душу, и тело, и буйную голову, ум, и слух, и ясные очи... чтоб она, раба, от
всего телесного пламе-пи не могла бы на меня, доброго молодца, и на мое белое
лицо наглядеться и насмотреться, и шла бы она в мою молодецкую думу и думицу и в
молодецкую телесную мою утеху, и не могла бы она насытиться... и не могла бы она
без меня ни жить ни Сыть, ни есть ни пить, как белая рыба без воды, мертвое тело
без души, младенец без матери, и сохла бы она по мне своим Селым телом, как
сохнет (трава) от великого жару, и от красного солнышка, и от буйного ветра».
Из древнейшего воззрения на грозу, как на брачный союз, возникло множество
гаданий, поверий и свадебных обрядов, связывающих предвестия о браках и идеи
семейного счастья и чадородия с различными символическими представлениями грома,
молнии и дождя.
Так как земной огонь был эмблемою небесного пламени молний, а вода — дождя, то
отсюда понятны следующие гадания:
- девица вздувает с уголька огонь на лучину; если она долго не разгорается,
то муж будет непослушный, крутой характером, и наоборот.
- Зажигая с одного конца лучину, втыкают ее другим концом в бревно и
примечают: в какую сторону упадет пепел — с той стороны жених явится. Или
обмакивают лучину в воду и потом зажигают и, смотря по тому, скоро или медленно
она загорится — делают заключение о выгодном или невыгодном женихе...
- Собравшись толпою, бегут крестьянские девушки к реке или
пруду, набирают в рот воды и спешат воротиться в избу; если удастся донести воду
во рт^, го жених посватается; а которая девица выпустит воду от испуга, кашля
или утомления — той нечего и думать о женихе; воротившаяся прежде всех с во дою
— прежде всех и замуж выйдет.
__ Поздно вечером съедает гадальщица наперсток соли, чтобы
возбудить в себе жажду и, ложась спать, приговаривает: «Кто мой суженый, кто мой
ряженый, тот меня напоит!» Суженый является во сне и подает ей пить: напиток
этот — метафора оплодотворяющего семени дождя, которым напоится богиня Земля во
время весеннего сочетания ее с отцом Небом. — Перед отходом ко сну девица
продевает в свою косу висячий замок, запирает его и причитает: «Суженый-ряженый!
приди ко мне ключ попросить». То же самое причитает она и над ведрами, перевесла
которых запираются на ночь висячим замком, и над палкою, которая кладется
поперек проруби с таким же замком. Если приснится девице, что кто-нибудь из
холостых парней приходил к ней за ключом, то она принимает это за предвестие
скорого с ним брака. Как бог-громовник только тогда овладевает любовью облачной
девы, когда откроет ключом-молнией доступ к дорогому напитку живой воды (дождю)
и упьется им, так и жених в этом замечательном гаданье представляется отмыкающим
запертое сокровище девственного напитка. Коса также символ девственности, и по
свадебному обряду жених покупает ее у родителей невесты...
Согласно с древнейшим воззрением, любовное наслаждение объясняется под
метафорическим образом испивания воды... Добрый молодец приезжает во дворец
Царь-девицы, которая спала на ту пору глубоким, богатырским сном; позарился на
ее несказанные прелести и смял красу девичью, а сам поскорей на коня и ускакал:
не оправил даже постельных покровов. Пробуждается от сна Царь-девица и говорит
во гневе: «Какой это невежа в моем доме был, воды испил, колодец не закрыл!»
(или: квас пил, да не покрыл!)
Главнейшими символами молнии была стрела, а дождя — мед и вино; и то и другое
играют важную роль в свадебном обряде... В народных русских сказках царь дает
своим сыновьям такой приказ: «Сделайте себе по самострелу и пустите по каленой
стреле; чья стрела куда упадет — с того двора и невесту бери!» (или: какая
девица подымет стрелу — та и невеста!) Отсюда становится понятным, почему в
старину, окручивая невесту, девичью косу ее разделяли стрелою, а гребень,
которым коса расчесывалась, обмакивали в мед или вино; почему в сеннике, где
клали молодых спать, по углам и над брачною постелью утверждали стрелы; почему
наконец, когда просыпалась молодая на другой день брака, то покров с нее
приподнимали стрелою. Как метафора молнии, которой Перун сверлит тучи, проливает
дожди и снимает с неба облачные покровы, стрела в свадебном обряде служила
знамением плодородия и вместе с
тем была орудием, освящающим брачный союз... Но как тем же орудием поражает
Перун демонов, то стрела служила во время свадьбы и предохранительным средством
против влияния нечистой силы и злых чар. То же значение соединялось и с другою
эмблемою молнии — острым мечом. Спальню молодых охранял в старину конюший или
ясельничий, разъезжая вокруг ггее с обнаженным мечом...
По старинному обычаю, крестьянская свадьба не бывает без пива и браги, и
выражение «заварить пиво или брагу» доныне употребляется в смысле: готовиться к
свадьбе. Девицы, желающие поскорей выйти замуж, прибегают к такому средству:
тайно ото всех ставят в печь корчагу и заваривают в ней солод; когда солод
поспеет, корчагу выносят за ворота и там спускают сусло, с надеждою, что прежде,
чем окиснет пиво, придет нсе-них свататься и что этим самым пивом придется его
потчевать. Подблюдная святочная песня, предвещающая скорый брак, гласит:
Еще ходит Иван по погребу,
Еще ищет Иван неполного,
Что неполного, непокрытого;
Еще хочет Иван дополнить
Свою братину зеленым вином.
Т. е. жених ищет невесту, которая уподобляется здесь братике с вином. На таком
же уподоблении возникли и следующие любопытные обряды: в том случае, когда будет
обнаружено, что невеста вышла замуж нецеломудренною, родной матери ее подают
стакан меда (вина или пива), внизу которого нарочно делают отверстие,
закрываемое пальцем; как скоро мать берется за стакан, отверстие открывается — и
мед (вино или пиво) утекает: знак, что сладкий напиток девственности уже выпит
прежде брака. Если же невеста найдена будет непорочною, то к собранным гостям
выносят ее окровавленную сорочку, и тотчас начинаются вакхические песни, пляски
и битье рюмок, стаканов и вообще посуды, чем символически выражается
совершившийся акт брачного союза: девственная чара разбита, и вино из нее выпито
счастливым супругом.
Бог-громовник представлялся кузнецом, фантазия олицетворяла его медведем, а гром
метафорически уподоблялся звону колокола: все эти мифические представления нашли
себе применение в народных поверьях о брачном союзе. Подблюдная песня:
Медведь-пыхтун По реке плывет; Кому пыхнет во двор, Тому зять в терем, —
предвещает скорую свадьбу...
«На море на океане, на острове на Буяне (читаем в одной «присушке») стоят три
кузницы, куют кузнецы там на трех ставах. Не куйте вы, кузнецы, железа белого, а
прикуйте ко мне молодца (или: красную девицу); не жгите вы, кузнецы, дров
ореховых, а сожгите его ретиво сердце — чтобы он ни яством г:^ заедал, ни питьем
не запивал, ни во сне не засыпал, а меня бы любил-уважал паче отца-матери, паче
роду-племени». А вот свя точная песня, предвещающая женитьбу:
Идет кузнец из кузницы, ^— Несет кузнец три молота.
«Кузнец, кузнец! ты скуй мне венец, Ты мне венец и золот и нов, Из остаточков —
золот перстень, Из обрезочков — булавочку...»
«Сковать свадьбу» значит: сковать те невидимые, нравственные цепи (обязанности),
которые налагают на себя вступающие в супружество и символическими знаками
которых служили кольца; Судьба, заведывающая людскими жребиями, по свидетельству
народного эпоса, кует и связывает по две нити и тем самым определяет, кому на
ком жениться. Как эмблема супружеской связи, кольцо в народной символике
получает метафорическое значение женского детородного члена, а палец, на который
оно надевается, сближается с фаллосом. В загадках кольцо или перстень
изображаются так: «Стоит девка на горе да дивуется дыре: свет моя дыра, дыра
золотая! куда тебя дети? на живое (сырое) мясо вздети». В былине о Ставребоярине
неузнанная мужем жена открывается ему следующей загадкой:
Как ты меня не опознываешь?
А доселе мы с тобой в свайку игрывали:
У тебя де была свайка серебряная,
А у меня кольцо позолоченное,
И ты меня поигрывал,
А я тебе толды-вселды!
Петух, именем которого доселе называют огонь, почитался у язычников птицею,
посвященною Перуну и очагу, и вместе с этим — эмблемою счастья и плодородия.
Силою последнего щедро наделила его природа, так что это качество петуха
обратилось в поговорку. Вот почему при свадебных процессиях носят петуха; вот
почему петух и курица составляют непременное свадебное кушанье; по этим же
птицам гадают и о суженых. а) Девицы снимают с насеста кур и приносят в
светлицу, где заранее припасены вода, хлеб и кольца золотое, серебряное и
медное; чья курица станет пить воду — у той девицы муж будет пьяница, а чья
примется за хлеб — у той муж бедняк; если курица подойдет к золотому кольцу —
это сулит богатое замужество, если к серебряному — жених будет ни богат, ни
беден, а если к медному — жених будет нищий; станет курица летать со комнате и
кудахтать — знак, что свекровь будет ворчливая, злая, б) Приготовляют на полу
тарелку с водой и насыпают кучками жито и просо, а на покуте ставят квашню и
сажают в нео петуха; если петух вылетит и кинется прежде на воду, то му;д
будет пьяница, а если на зерна — муж будет домовитый хозяин, в) Холостые парни и
девицы становятся в круг, насыпают перед собою по кучке зернового хлеба (нередко
зерно это насыпается в разложенные на полу кольца) и бросают в середину круга
петуха; из чьей кучки он станет клевать — тому молодцу жениться, а девице замуж
выходить, г) Сажают под решето петуха и курицу, связавши их хвостами, и
замечают: кто из них кого потащит? По этому заключают: возьмет ли верх в будущем
супружестве муж или жена. Или просто выпускают петуха с курицею на середину
комнаты: если петух расхаживает гордо, клюет курицу, то муж будет сердитый, и
наоборот, смирный петух сулит и кроткого мужа...
Зерновой хлеб, овин, где его просушивают, решето, которым просеивается мука, и
квашня, где хлеб месится, — все это эмблемы плодородия. В Германии по крику
петуха девушки гадают о своем суженом; у римлян крик курицы петухом, в
применении к браку, предвещал властвование жены над мужем.
БАСНОСЛОВНЫЕ СКАЗАНИЯ О ПТИЦАХ
У всех индоевропейских народов находим мы мифические олицетворения явлений
природы в образе различных птиц и сверен, возникшие из одного, общего для тех и
других, понятия о быстроте. Стремительное разлитие солнечного света, внезапное
появление и исчезание несущихся по небу облаков, поры-пистое дуновение ветра,
мгновенно мелькающий блеск молнии, неудержимое течение воды, резвый полет птицы,
рассекающей создух, пущенная с лука стрела, борзый бег коня, оленя, гончей
собаки и зайца — все эти столь разнообразные явления производили одно
впечатление чрезвычайной скорости, которое отразилось и в языке, и в мифе:
а) пар (жар: «пар костей не ломит»), парить и парить — высоко летать; яр — пыл,
ярый — горячий, жаркий, яровать — кипеть и яро — быстро, сильно, яровый и
яроватый — скорый, быстрый, нетерпеливый, поспешный, яро-водъе — весенний разлив
вод; с глаголом пылать одного происхождения рязанское пылятъ — бегать, пылко —
быстро (костромск.); а с словами cap, врети — варовый — быстрый и
общеупотребительное, сложное с предлогом: про-вор-ньш...
Народные русские песни до сих пор величают сокола: свет-ясен сокол, т. е. птица,
быстрая как свет, как молния. Как слово гсный, совмещает в себе понятия света и
скорости, так сербское Систар (быстрый) означает: светлый.
б) Глагол течь в малорусском, польском и чешском имеет при себе слово с
значением быстрого бега: у тикать; при словах ,еятъ • • летать и ринутъ(ся) —
бросить встречаем малорус. ринутъ — течь, пу(о)ринать — нырять, вы-ринать —
выплывать наверх. Старинное славянское стри — воздух, ветр — должно было
родственно со словами стремиться, стремглав, стригнутъ или стрекануть — бьхстро
уйти, скрыться (старин, стрекати. «дать стречка»), к которым близки: сибирск.
стрежъ и малорус. стриженъ — быстрина реки...
Поэтическая фантазия, сблизившая утренние лучи солнца и быстро мелькающие
молнии с «летучими» стрелами, то же самое уподобление допускала и по отношению к
бурным порывам ветра и шумно ниспадающему дождю, как это видно из эпических
выражений «Слова о полку Игореве»: «Се ветри... веют с моря стрелами»; «Быти
грому великому! Идти дождю стрелами». Если о дождевых каплях можно было
сказать, что они падают стрелами, то, наоборот, о самих стрелах, пускаемых с
лука, говорилось: прыскать — «прыщеши стрелами». Стремительность этих
небесных явлений сроднила их с несущеюся стрелою, и на том же основании и те и
другие сближены с представлением летящей птицы. В санскрите одно из названий
птицы, если перевести его буквально, было: «по сквозь видимому
(т. е. по воздуху) ходящая»; очевидно, что название это так же удобно могло
прилагаться и к стреле, и к ветру, и к облаку. Стреле придается эпитет пернатой
— не только потому, что верхний конец ее оперялся для правильности полета, но и
в смысле прямого уподобления птице; Гомер называет стрелу крылатою, а русская
народная загадка на своем метафорическом языке изображает ее так:
Или:
Летит птица перната, Без глаз, без крыл, Сама свистит, сама бьет.
Не крылата, а перната, Как летит — так свистит, А сидит — так молчит.
По единогласному свидетельству преданий, сбереженных у всех народов арийского
происхождения, птица принималась некогда за общепонятный поэтический образ, под
которым представлялись ветры, облака, молнии и солнечный свет; стихиям этим были
приписаны свойства птиц, по преимуществу — тех, которые поражали наблюдающий ум
человека быстротой своего полета и силою удара, и наоборот: с птицами были
соединены мифические представления, заимствованные от явлений приро-Ды; мало
того — фантазия создала своих баснословных птиц, олицетворяющих небесные грозы и
бури...
Любимыми и главнейшими воплощениями бога-громовника были орел и сокол... Греки и
римляне почитали орла посланни121
ком Зевса, носителем его молний; до сих пор на гербах изображают орла с
громовыми стрелами в лапах... «Калевала» изображает мифического орла с огненным
клювом и сверкающими очами; он так громаден, что зев его подобен шести
водопадам; одним крылом разделяет он морские волны, а другим — небесные тучи; в
другой песне говорится об орле, перья которого пышут пламенем. Согласно с этими
данными, отождествляющими орла с богом — бросателем молний и проливателем
дождей, свидетельствует и один из наших заговоров: «Летел орел из-за Хвалынского
моря (море — небо), разбросал кремни и кремницы по крутым берегам, кинул Громову
стрелу во сыру землю, и как отродилась от кремня и кремницы искра, от громовой
стрелы полымя, и как выходила туча, и как проливал сильный дождь...» Отсюда
родилось поверье об орловом камне: в XVII веке думали, что камень этот охраняет
от поветрия, порчи и всяких бед и что его можно находить в гнезде орла, «а
держит он его для обереганья своих детей»...
Огонь, по древнеарийскому мифу, был низведен с неба на землю в виде падающей с
воздушных высот молнии. Индусы верили, что искры небесного пламени принесены на
землю златокрылым соколом. Немецкие и славянские племена приписывают низведение
небесного пламени аисту и дятлу. Аист, обыкновенно появляющийся с приближением
бури и грозы, принят был за символический образ этих естественных явлений:
красный цвет его ног напоминал огонь, точно так же как рыжий или красный цвет
шерсти различных животных давал повод ставить их в ближайшее соотношение со
стихией огня и солнечного света... Рассказывают, что один аист, у которого
унесли детенышей, прилетел с огнем в клюве и бросил его в свое опустевшее
гнездо, отчего и сгорел весь дом дотла. Напротив, те дома, в которых никто не
беспокоит аистов, предохранены от пожара; если бы где и загорелось — аисты
немедленно приносят в своих клювах воду (намек на дождь) и, носясь в воздухе,
льют ее и гасят показавшееся пламя. На кровлях зданий хозяева нарочно кладут для
их гнезд тележные колеса: обычай, имеющий мифическое значение, так как живой
огонь, эмблема грозового пламени, добывался через трение колеса...
В позднейшее время, когда ружейная пуля замени ча стрелу, удар молнии стал
сближаться с ружейным выстрелом; народная фантазия тотчас же воспользовалась
этим сближением и стала представлять «ружье» под метафорическим образом орла,
как вто видно из следующей загадки: «Летит орел, дышит огнем; по конец хвоста —
человечья смерть». В сказках орел являлся с такими мифическими свойствами: он за
один раз пожирает по целому быку, выпивает по полному ушату медовой сыты или в
день съедает по три печи хлеба, по три туши бараньи, по три туши бычачьи, своею
могучею грудью разбивает в мелкие щепы столетние дубы и пожигает огнем крепкие
города; все эти черты присваивались и богу-громовнику...
По греческим сказаниям, ворон был вестником Аполлона я приносил ему свежую,
ключевую воду, т. е. дождь из облачных источников. С этими данными вполне
согласны русские поверья. Постоянный эпитет ворона — вещий; это птица самая
мудрая из всех пернатых; песни и сказки наделяют ее даром слова и предвещаний.
В гнезде ворона незримо хранятся золото, серебро и самоцветные камни, он достает
и приносит живую и мертвую воду и золотые яблоки, т"е. переводя метафорические
выраже-шя на общедоступный язык: ворон, как громоносная птица, гнездится в
темных тучах, закрывающих блестящие светила, и проливает из них потоки
всеоживляющего дождя. В полночь на чистый четверг, когда, по мнению поселян,
наступает благодатная весна, ворон со всем своим племенем спешит искупаться в
воде, наделяющей в то время силами и здравием, т. е. весною, с появлением
грозовых, темных, как ночь, облаков, ворон купается в живой воде дождя; четверг
— день, посвященный Перуну. Так как пролившийся дождь возвращает помрачненному
тучами небу свет-зрение, то народные сказки заставляют ворона поведать героям о
средстве, с помощью которого можно исцелить слепые очи; средство это — живая
вода... Мифическое значение ворона, как низводителя дождей, сказалось в
любопытном заговоре на остановление крови: «Летит ворон без крыл, без ног,
садится к (имярек) на главу и на плечо. Ворон сидит-посиживает, рану потачивает.
Ты, ворон, не клюй — ты, руда, из раны не беги... ты, ворон, не каркай — ты,
руда, не капни!» Слово «ворон» употреблено здесь как метафора молнии, летящей
без крыл, без ног и точащей дождевую влагу из тучи; фантазия проводит параллель
между этим естественным явлением и раною, из которой точится кровь, — параллель,
тем скорее возникавшая в уме, что молния уподоблялась острому оружию, а
дождь — льющейся крови. Заговор заклинает ворона не клевать, не каркать, чтобы
кровь остановилась, не текла из пореза — точно так же как с окончанием грозы
вместе с потухшими молниями и замолкнувшим громом перестает идти дождь.
Уподобляя мелькающие молнии, стремительные ветры и несущиеся по небу тучи
быстролетным птицам, предки наши, пока еще не был забыт ими источник таких
представлений, очень хорошо понимали, что это только метафоры и что означенные
птицы летают без крыл и двигаются без ног. Народные загадки о буйном ветре,
грозовой или снежной туче выражаются таким образом: «Без крыл летит, без ног
бежит», о бурном вихре: «Без рук, без ног воюет» или: «Без рук, без ног под
окном стучит, в избу просит-ЕЯ, на гору ползет». В этих кратких выражениях, как
в зерне, кроются зачатки живых поэтических образов, творимых фантазией. Как
глубоко верно и художественно отнесся в данном слу-ае народ к явлениям природы,
это лучше всего свидетельству-тся замечательным согласием его воззрений с
картинным опи-санием бури у новейшего поэта:
Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя, То, как зверь, она завоет, То
заплачет, как дитя, То по кровле обветшалой Вдруг со
...Закладка в соц.сетях
