afanalex

страница №11

...дун и колдунья — а таким образом являются
однозначительными со словами пророк и прорицатель (от реку); пред-вещатъ —
предсказывать, еития (ведий), вещий — мудрый, проницательный, хитрый, знающий
чары. У Всеслава, рожденного от волхования и обращав104

иегося в различных животных, вещая душа была в теле... Этим хятетом наделен в
«Слове о полку Игореве» певец Боян; персты его также названы вещими: «своя вещиа
персты на живая струны вскладаше; они же сами князем славу рокотаху»; дивная
песнь его носилась соловьем в дубравах, сизым орлом под облаками и серым волком
по земле, т. е. представлялась в тех лее метафорических образах, в каких
изображалось небесное пение, заводимое бурными, грозовыми тучами. Птицы и
животные, давшие свои образы для олицетворения ветров, грома и туч, удерживают в
народном эпосе название вещих: вещий конь-бурка, вещий ворон, зло-вещий филин, и
проч. По прямым указаниям «Слова о полку Игореве», Боян был певец, слагатель
песен и вместе музыкант, подобно позднейшим бандуристам, кобзарям и гуслярам,
которые ходили по селам и на торжищах и праздничных играх распевали народные
думы под звуки музыкального инструмента. Таким образом, с понятием слова
человеческого нераздельны представления поэзии, пения и музыки, которым
древность придавала могучее, чародейное значение...
Оговорить — напустить на кого-нибудь болезнь недобрыми или не в пору сказанными
словами; оговор — напущенная болезнь, заговор — заклятие. Точно так же от
глагола реку (речь): речить — заговаривать, колдовать и сложные с предлогами:
вв-речье — заговариванье, нашептыванье, урёки, уроки, сурок (осурочить,
изурочитъ) — сглаз, насланная болезнь, врёк — болезнь, несчастье, приключившиеся
человеку или скотине от чужих слов, от недоброй похвалы. В Архангельской губ. о
недуге, происшедшем от неизвестной причины, говорят: уроки взяли; тот же смысл
соединяют и со словом нарок, как видно из клятвы: «Нарок бы тя изнырял!» От того
же корня: пророк и рок, речения, связывающие со словом человеческим силу
предвещаний и могущество всерешающей Судьбы (суда божьего); сравни: осуда —
сглаживанье, осудить — сглазить. Оголцитъ (оголо-сить) — наслать болезнь
оговором или сглазом; от зыкать, зы-чатъ (звучать) происходят: бзык —
сглаживанье, озычать — сглазить, равно как озёва — порча, озеватъ — испортить от
зев — рот (зевать — раскрывать рот и шуметь, кричать); озёп — болезнь с испугу
или сглазу, озёпатъ — сглазить от зепатъ — кричать...
Как вещее слово поэтов (язык богов), по мнению древнего народа, заключало в себе
сверхъестественные, чародейные свой-'ва, то молитва-мантра * еще в эпоху «Вед»
переходит в закля-е или заговор, т. е. в такое могучее, исполненное неотразимой
мы воззвание, которому сами боги не в состоянии воспротивься и отказать. Вместе
с этим рождается убеждение, что замятие своими заповедными верно произнесенными
формулами ясет творить то же, что творят небесные владыки. С течением емени
священные гимны мало-помалу теряют первоначальные !Рты мантры и не столько
прославляют и молят богов, сколько

105

требуют от них (заклинают) исполнить желанное человеку. Вд-щие жены и знахари
позднейшей эпохи, утратив непосредственную связь с языческой стариною, всю
сущность дела полагают в могуществе чародейного слова и сопутствующих ему
обрядов...
Прибегая к обожествленным светилам и стихиям, испрашивая у них даров счастья и
защиты от всяких бед. древний чело век отдавал себя под их священный покров, что
выражается в заговорах следующими формулами: «Пойду я в чистое поле — под
красное солнце, под светел месяц, под частые звезды, под полётные облака; стану
я в чистом поле на ровное место, облаками облачуся, небесами покроюся, на главу
свою кладу крас ное солнце, подпояшусь светлыми зорями, обтычуся частыми
звездами, что вострыми стрелами — от всякого злого недуга» или: «Умываюсь росою,
утираюсь (т. е. осушусь) солнцем, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми
звездами»...
Когда древние молебные воззвания перешли в заклятия, чародейная сила их была
признана именно за тем поэтический! словом, за теми пластическими выражениями,
которые исстари почитались за внушение самих богов, за их священное откровение
вещим избранникам: прорицателям и поэтам. Заговоры обыкновенно
заканчиваются этими формулами: «Слово кое крепко!», «Слово мое не
прейдет во век!», «Будьте мои слова крепки и лепки, тверже камня, лепче клею и
серы, сольчей соли, вострей меча-самосека, крепче булата; что задумано, то
исполнится!», «Сие слово есть утверждение и укрепление, им же утверждается и
укрепляется и замыкается... и ничем '— ни воздухом, ни бурею, ни водою дело сие
не отмыкается». Старинная метафора уподобила губы и зубы замку, а язык — ключу
на том основании, что тайная мысль человека до тех пор сокрыта, заперта, пока не
будет высказана языком; язык, следовательно, — ключ, отпирающий тайник души
человеческой. По народной пословице: «Губы да зубы — два запора». Метафора эта
нашла для себя знаменательное применение в заговорах; чтобы указать на
крепость, нерушимость их заповедного слова, употребляются следующие
выражения: «Голова моя — коробея, а язык — замок», «Тем моим словам
губы да зубы — замок, язык мой — ключ; и брошу я ключ в море, останься замок в
роте» или: «Мои уста — замок, мой язык — ключ: ключом замкну, ключом запру,
замок в море спущу, а ключ на небеса заброшу», «Замыкаю свои словеса замками,
бросаю ключи под бел-горюч камень-алатырь; а как у замков смычи крепки, так мои
словеса метки», «Ключ моим словам в небесной высоте, а замок в морской глубине —
на рыбе-ките, и никому эту кит-рыбу не добыть и замок не отпереть окроме меня; а
кто эту рыбу добудет и замок мой отопрет, да будет яко древо, палимое молнией»,
«Замкну аз за тридевять замков, выну из тридевять замков тридевять ключей, кину
те ключи в чистое море-океан; и выйдет из того моря щука златоперая, чешуя
медная, и проглотит триде106

ть моих ключей, и сойдет в глубину морскую. И никому той туки не поймать, и
тридевять ключей не сыскать, и замков не отпирать, и меня не испортить». Эти
выражения дают закля-тяю силу великую; преодолеть ее, уничтожить заклятие так же
.рудно и невозможно, как отпереть замок, ключ от которого закинут в море, или
отпереть замок, заброшенный в океан, ключом, закинутым в небеса: «Ключ в небе,
замок в море!» Если мы прибавим, что та метафора ключа употреблялась для
означения молнии, отпирающей облачные скалы (камень-алатырь), что ходячие по
небу тучи уподоблялись рыбам, плавающим в воздушном океан-море, то поймем всю
мистическую важность указанных изречений. Как язык есть ключ к тайнам души, так
молния — огненный язык бога-громовника — есть ключ, с помощью которого
отмыкаются уста Перуновы и раздается его громовое слово. Таким образом на
освящение и утверждение заклятия призывался громовник; скрепленный его
небесным ключом, заговор получал неодолимую твердость: «Мой заговор крепок,
как камень-алатырь!», «Кто камень-алатырь изгложет, тот мой заговор
превозможет!» или: «Тем моим словам небо — ключ, земля — замок отныне и до
веку!», т. е. одна только божественная сила, которая может изгрызть облачную
скалу и которая весною отпирает недра земли, замкнутые зимним холодом, — сила
неба с его весенними грозами в состоянии превозмочь заговор.
Могущество заговорного слова безгранично: оно может управлять стихиями, вызывать
громы, бурю, дожди, град и задерживать их, творить урожаи и бесплодие, умножать
богатство, плодить стада и истреблять их чумною заразою, даровать человеку
счастье, здоровье, успех в промыслах и подвергать его бедствиям, прогонять от
хворого болезни и насылать их на здорового, зажигать в сердце девицы и юноши
любовь или охлаждать пыл взаимной страсти, пробуждать в судьях и начальниках
чувства милосердия, кротости или ожесточения и злобы, давать оружию меткость и
делать воина неуязвимым ни пулями, ни стрелами, ни мечом, заживлять раны,
останавливать кровь, превращать людей в животных, деревья и камни, короче
сказать: слово это может творит чудеса, подчиняя воле заклинателя благотворные и
зловредные влияния всей обожествленной природы...
Руны и чародейные песни, по германским преданиям, всеильны:
они могут и умертвить, и охранить от смерти, и даже
мкресить, делать больными и здоровыми, заживлять раны, осанавливать
кровь, наводить сон, гасить пламя пожара, смирять
етры и взволнованное море, насылать бури, дождь и град, раз"1вать
цепи, ломать запоры и скреплять наложенные узы, раз'зать
и вновь запирать горы, доставать из недр земных сокро[Ща,
делать оружие крепким и слабым, наводить и изгонять
Ь1х духов, связывать уста зверей, руки и ноги воров, вызывать
5 могил мертвых, вправлять вывихи — все это не более как ме107

тафорические выражения, издревле служившие для обозначения небесных явлений, но
впоследствии понятые буквально и приме кенные к обыкновенному быту человека. Как
вой зимних вьюг мертвит и усыпляет природу и как оживляют-пробуждают ее звуки
весенней грозы, так ту же силу получила и человеческая песня; как шумная гроза
проливает кровь-дождь и как вихри, рассекая облака, останавливают дождевые
потоки, так и вещее слово может то растравлять раны, то заживлять их и
останавливать текущую кровь; «потушить пожар» значит: погасить пламя грозы в
дождевых ливнях; «разорвать цепи» и «отворить крепкие запоры» — разбить те
оковы, которые налагает суровое дыхание зимы на тучи, воды и землю; «отпирать
горы и добывать клады» — отпирать облачные скалы ключом-молнией и выводить
из-за них золотое сокровище солнечных лучей; «вызывать мертвецов» —
пробуждать грозовых духов, спящих во время зимы мертвым сном в гробах-тучах.
Представление туч демонами, дождевых облаков дойными коровами и другими
животными, молний оружием, грозы битвою и любовным союзом, дождя всеоживляющею
водою породило убеждение, что вещее слово может распоряжаться нечистою силою,
умножать стада, управлять битвами, возбуждать любовь или ненависть, исцелять от
болезней и насылать кедуги-поветрие! Уподобление, аналогия играют поэтому в
заговорах самую широкую роль; в наиболее загадочных и наиболее богатых
мифическими чертами заговорах проводится параллель между небесными
явлениями природы и теми нуждами заклинателя, которые заставляют его прибегать
к вещему слову: как потухает кровавая заря на небе, так да остановится льющаяся
из раны кровь; как не могут устоять демоны против громовых стрел и палицы
Перуна, так да бежит неприятель от оружия ратника и т. д. Хотя в настоящее время
параллель эта не везде осязательна и иные заклятия, по-видимому, не имеют
никакого отношения к стихийным божествам, но это, во-первых, потому, что мы
утратили понимание старинного метафорического языка и за общепринятым значением
слов не сознаем их переносного смысла, а во-вторых, потому, что самые заговоры
донеслись до нас значительно искаженными и нередко в жалких, искалеченных
обломках...
Итак, по глубокому убеждению первобытных племен, слово человеческое обладало
чародейною силою: на этой основе возросло верование, доселе живущее у всех
индоевропейских народов, что слово доброго пожелания и приветствий (здравиц, т.
е. пожеланий здоровья при встрече и на пиру при «заздравных» кубках) призывает
на того, кому оно высказывается, счастье, довольство, крепость тела и успех в
делах; наоборот, слово проклятия или злого пожелания влечет за собою гибель,
болезни и разные беды...

У нас верили в старину, что бывают счастливые и несчастные часы, и доселе
существует поговорка: «В добрый час сказать, в худой помолчать»; рассказывая о
каком-нибудь несча108

стли или упоминая о нечистом духе, простолюдины спешат прибавить: «Не тут (не
при нас) будь сказано!» Таким образом, верование в могущество слова сливается с
верою в Судьбу, которая определяет людские доли, смотря по тому, в какой кто час
на свет народился: в счастливый или бесталанный. И на Руси, и у других славян
уцелело много старинных клятв, любопытных по своему эпическому складу и
указаниям на древние мифические представления, все они состоят в призывании на
недруга карающей руки божества, тяжелых болезней и всевозможных бедствий: «О,
чтоб тебя язвило! (пятнало или стреляло)», «Благое тебя побери!» (благой —
безумный; смысл того: «Чтобы ты с ума сошел!», «Колом тебя в зешпо!» (намек на
осиновый кол, которым прибивают умерших колдунов и ведьм)...
Злое, неосторожно сказанное в сердцах слово, хотя бы без всякого желания, чтоб
оно сбылося, по народному поверью, никогда не остается без худых последствий.
«Чтобы тебя буйным ветром унесло!» — говорит в сказке красная девица, не
добудившись своего милого, — и в ту же минуту подхватило его вихрем и унесло
далеко-далеко в безвестные страны...
На могущество слова опиралась и древняя, языческая присяга (в старинных
памятниках рога и клятва), потому что она состояла в торжественном призывании на
свою голову различных казней — в случае, если произносимый человеком обет будет
нарушен или если даваемое им показание ложно. Договор Игоря с греками был
скреплен этими словами: «Да не имуть (нарушители мира) помощи от Бога, ни от
Перуна, да не ущи-тяться щиты своими и да посечени будут мечи своими, от стрел и
от иного оружия своего, да будут раби в вьсь век будущий»... Доселе обращающиеся
в народе божбы и клятвы указывают на то же: «Душа вон!», «Лопни мои глаза
(ослепнуть мне!), колп говорю неправду!», «Сейчас сквозь землю провалиться!», «С
места не сойти!»...
ЯРИЛО
Небесная гроза, с ее бурными вихрями и дождевыми ливнями, обожалась литовскославянским
племенем в образе Перуна, память о котором до сих пор живо
сохраняется у белорусов и литовцев. Белорусы представляют его статным, высокого
роста, 3 черными волосами и длинной золотой бородою: восседая на пламенной
колеснице, он разъезжает по небу, вооруженный лу-ом и стрелами, и разит
нечестивых; а литовцы еще помнят о эвяти силах Перкуна и тридевяти его
названиях. Как божество, посылающее дожди, Перун явился творцом земных урожаев,

109

подателем пищи, установителем и покровителем земледелия. Земля, по народному
русскому поверью, не растворяется (не открывает своих недр на рождение злаков)
до первого весеннего грома, т. е. до выезда на небо Перуна в его громовой
колеснице (облаке); с этим поверьем согласуется другое, что весенние ветры,
дующие из ясени, разбивают почку деревьев; следовательно, и деревья начинают
распускаться только с пробуждением бога-громовника, в свите которого шествуют
весенние ветры, пригоняющие дождевые облака. Поэтому дождь называется
крестьянами кормилец, и при накрапывании первого весеннего дождя к нему
обращаются с таким окликом:
Поливай, дождь! На бабину рожь, На дедову пшеницу, На девкин лен Поливай ведром.
Дождь, дождь! припусти, Посильней, поскорей, Нас ребят обогрей.
Когда раздастся удар первого грома — все одешат умыться водою, которая в это
время молодит и красит лицо, дает здоровье и счастье; ту же чудесную силу
приписывают и дождю, и девицы при первой весенней грозе умываются им или водою с
серебра и золота и утираются чем-нибудь красным: серебро и золото — эмблемы
блестящих лучей летнего солнца или золотистых молний, а вода — эмблема дождя,
который обновляет (молодит) землю, украшает ее зеленью и цветами и водворяет на
ней общее довольство. Об этом обыкновении упоминает и царская грамота 1648 года:
«И в громкое громление на реках и в озерах купаются, чают себе от того здравия,
и с серебра умываются». И по преданиям других народов, богу-громовнику
приписывали дары земного плодородия, его молили орошать пашни и давать рост и
зрелость нивам...
В искусстве возделывать землю плугом арийские племена видели божественное
изобретение, и самая летняя гроза изобра жалась в поэтической картине
вспахиванья облачного неба гро-моносным Перуном. Так как, по другому воззрению,
та же гроза уподоблялась битве, то, сближая оба эти представления, народная
фантазия допускает сравнение битвы с возделыванием пашни. «Черна земля, —
говорит «Слово о полку Игореве», — под копыты костьми была посеяна, а кровию
польяна; тугою взы-доша по Русской земли»; сравни с народною песнею: «За славною
за речкою Утвою распахана была пашенка яровая; не плугом была пахана, не сохою,
а вострыми мурзавецкими копьями; не бороною была взборонована, а коневыми
резвыми ногами; не рожью была посеяна, не пшеницею — казачьими буйными головами;
не сильными дождями полита — казачьими горючими слезами». Такие поэтические
сравнения возникали под непосредственным влиянием языка, который понятия грозы,
битвы и оранья выражал родственными звуками, так как со

110

всеми ими нераздельна одна и та же мысль о разящем острие и наносимой ране:
орать — «резать» землю плугом, ратай — пахарь и рать, ратник; пахать доселе
сохраняет древнейшее значение «резать», например, пахать хлеб, мясо...

Значение Ярила вполне объясняется из самого его имени и сохранившихся о нем
преданий. Корень яр совмещает в себе понятия: а) весеннего света и теплоты, б)
юной, стремительной, до неистовства возбужденной силы, в) любовной страсти,
похотливости и плодородия: понятия, неразлучные с представлениями весны и ее
грозовых явлений. У карпатских горцев яръ — весна, т. е. ясное и теплое время
года, ярецъ — май; костромск. яр — жар, пыль («Как горела деревня, такой был яр
на улице, что подступиться невмочь!»)... Яроводъе — высокая,
стремительно текущая вода весеннего разлива рек; яр — быстрина реки и
размоина от весенней^ воды; яро — сильно, шибко, скоро, яровый (яроватый) —
скорый, нетерпеливый, готовый на дело, яровистый — бойкий, ярый (ярный) —
сердитый, вспыльчивый, раздражительный, сильный, разъяренный — страшно
раздраженный, неукротимый. Внутренние движения души своей древний человек
не иначе мог выразить, как через посредство тех уподоблений, какие предлагала
ему внешняя, видимая природа, и так называемые отвлеченные понятия
первоначально носили на себе материальный отпечаток; это и теперь слышится в
выражениях: пылкая, пламенная, горячая любовь, теплое чувство, разгорячиться,
вскипеть, вспылить (от пыл — пламя) — прийти в гнев, разжечь в ком ненависть,
желание мести, опала — царский гнев, пожигающий, словно огонь, и проч.
Яро-еатъ — кипеть и обрабатывать поля под весенние посевы; яро-вина (яровинка)
— весною посеянный (яровой) хлеб, ярица — пшеница, яровик, яровище — поле,
засеянное яровым хлебом. Ярость — гнев и похоть, ярун — похотливый, no-ярый —
пристрастный к чему-нибудь («он пояр до вина, до женщин), яриться — чувствовать
похоть. Те же самые значения соединяются, как увидим ниже, и с корнем буй,
синомическим речению яр. Воспоминание об Яриле живее сохранилось в
Белоруссии, где его представляют молодым, красивым и, подобно Одину,
разъезжающим на белом коне и в белой мантии; на голове у него ьенок из весенних
полевых цветов, в левой руке держит он горсть ржаных колосьев, ноги
босые. В честь его белорусы празднуют время первых посевов (в конце
апреля), для чего собираются по селам девушки и, избрав из себя одну, одевают ее
точно так, как представляется народному воображению Ярило, и сажают на белого
коня. Вокруг избранной длинною вереницею ввивается хоровод; на всех участницах
игрища должны быть ;енки из свежих цветов. Если время бывает теплое и ясное, то
эбряд этот совершается в чистом поле — на засеянных нивах, в рисутствии
стариков. Хоровод возглашает песню, в которой ^спеваются благия деяния
старинного бога, как он ходит по све-ГУ" растит рожь на нивах и дарует людям
чадородие. Там, где
ill
ступал старинный бог своими босыми ногами, тотчас вырастала густая рожь, а куда
обращались его взоры — там цвели колосья... В народных сказках красавица богиня
Весна, выступая в свой брачный путь — к ожидающему ее жениху, наполняет воздух
благовонием, а под стопами ее вырастают прекрасные цветы. В деревнях весенний
праздник Ярилы перешел в чествование Юрьева дня; собственно же под именем
Ярилова праздника известны были здесь и удерживались весьма долгое время те
игрища, которые древле совпадали с периодом удаления летнего солнца на зиму.
Тогда совершался знаменательный обряд похорон Ярила. Этим обрядом выражалась
мысль о грядущем, после летнего солнцеворота, замирании плодотворящей силы
природы, о приближающемся царстве зимы, когда земля и тучи замыкаются морозами,
гром перестает греметь, молния — блистать, дождь — изливаться на поля и сады.
Обрядовая обстановка, с какою праздновали Ярилу в разных местностях, указывает
на тесную связь его с летними грозами, на тождественность его с дождящим
Перуном: опьянение вином, как символом бессмертного напитка богов (дождя),
бешеные пляски, сладострастные жесты и бесстудные песни (символы небесных оргий
облачных дев и грозовых духов) напоминали древние вакханалии... В Воронежской
губ. лицо, избранное представлять Ярила, убиралось цветами и обвешивалось
бубенчиками и колокольчиками, в руки ему давали колотушку_, и самое шествие его
было сопровождаемо стуком в барабан или лукошко; потому что звон и стук были
метафорами грома, а колотушка — орудием, которым бог-громовник производит
небесный грохот. У других славян Ярило известен был под именем Яровита (вит —
окончание, корень — яр), которого старинные хроники сравнивают с Марсом; Марс же
первоначально — громовник, поражающий демонов, а потом — бог войны. Как небесный
воитель (бог яростный — гневный), Яровит представлялся с бранным щитом; но
вместе с тем он был и творец всякого плодородия. От его лица жрец произносил
следующие слова при священном обряде: «Я бог твой, я тот, который одевает поля
муравою и леса листьями; в моей власти плоды нив и деревьев, приплод стад и все,
что служит на пользу человека. Все это дарую я чтущим меня и отнимаю у тех,
которые отвращаются от меня»...
Поклонение Ярилу и буйные, нецеломудренные игрища, возникшие под влиянием этого
поклонения, — все, в чем воображению язычника наглядно сказывалось священное
торжество жизни над смертью (весны над зимою), для христианских моралистов были
«действа» нечистые, проклятые и бесовские; против них постоянно раздавался
протест духовенства. Несмотря на то, стародавний обычай не скоро уступил
назиданиям проповедников; до позднейшего времени на Яриловом празднестве
допускались свободные объяснения в любви, поцелуи и объятия, и матери охотно
посылали своих дочерей поневеститься на игрищах...

112

Чувство взаимного влечения юноши и девицы, чувство любви, ведущей к брачному
союзу, издревле выражалось под мета-форическими образами грозы, связующей отцанебо
с матерью землею. На эпическом языке народных песен любовь прям-называется
горючею («горюча любовь на свете»); об ней поется:
Не огонь горит, не смола кипит,
А горит-кипит ретиво сердце по красной девице.
Любовь — не пожар, выражается пословица, а загорится — не потушишь. Говорят:
«Лучше семь раз гореть (т. е. быть холостым, томиться любовью), чем один
овдоветь». В том же значении слово «гореть» употребляется в замечательной
народной игре, известной под именем горелок. Горелки начинаются с наступлением
весны, с Светлой недели, когда славилась богиня Лада, покровительница браков и
чадородия, когда самая природа вступает в свой благодатный союз с богомгромовником
и земля принимается за свой род. Очевидно, игре этой принадлежит
глубокая древность. Холостые парни и девицы устанавливаются пара ми в длинный
ряд, а один из молодцев, которому по жребию достается гореть, становится впереди
всех и произносит: «Горю, горю пень!» — «Чего ты горишь?» — спрашивает
девичий голос. «Красной девицы хочу». — «Какой?» — «Тебя, молодой!» При этих
словах одна пара разбегается в разные стороны, стараясь снова сойтиться друг с
дружкою и схватиться руками; а который горел — тот бросается ловить себе
подругу. Если ему удастся поймать девушку прежде, чем она сойдется с своей
парою, то они становятся в ряд, а оставшийся одиноким заступает его место; если
же не удастся поймать, то он продолжает гоняться за другими парами, которые,
после тех же вопросов и ответов, бегают по очереди. Погоня за девицами, ловля,
захват их указывают на старинные умычки жен; юноша, волнуемый страстными
желаниями, добивающийся невесты, уподобляется горящему пню, а самая игра
в разных областных изречиях слывет: огарыши, огорелыш, опрел (от преть),
малорус, гори-дуб и гори-пень. Есть еще другая игра, значение которой
тождественно с горелками; девица садится в стороне и причитывает: «Горю, горю
на камушке; кто меня любит, тот сменит» (или: «Кто милее всех, тот меня
выкупит»). Из толпы играющих выходит парень, берет ее за руки, приподымает и
целует; потом садится на ее место и произносит те же слева: его выкупает одна из
девиц и так далее.
Заговоры на любовь называются присушками, а на утрату этого чувства — отсушками
или остудою (от стыть, студить, студеный, стужа, остуда — нелюбовь, ненависть,
постылый — немилый; сравни: охладеть в любви). Для того чтобы уничтожить в комнибудь
любовь, надобно погасить в нем пыл страсти, охладить внутренний сердечный
жар... Заговоры на любовь или присушки состоят из заклинаний, обращенных к
божественным стихиям весенних гроз: к небесному пламени молний и разду113

гающим его ветрам. Приведем несколько любопытных примеров :
«На море на кияне (в небе)... стояла гробница (туча), в той гробнице лежала
девица (молния, богиня-громовница). (Имярек!) Встань-пробудись, в цветное платье
нарядись, бери кремень и ог-пиво, зажигай свое сердце ретиво по (имя) и дайся по
нем в тоску и печаль».
«Встану я и пойду в чистое поле. Навстречу мне Огонь и Полымя и буен Ветер.
Встану и поклонюсь им низёшенько и скажу так: гой еси Огонь и Полымя! не палите
зеленых лугов, а оуен Ветер! не раздувай полымя; а сослужите службу верную,
великую: выньте из меня тоску тоскучую и сухоту плакучую, понесите ее через боры
— не потеряйте, через п...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• ...
• 41
• 42
• 43

Закладка в соц.сетях