Жанр: Электронное издание
afanalex
...родному поэтическому представлению,
ночь слетает быстро, как птица, и своим черным крылом (крыло от крыть
лингвистически тождественно со словом: покров) застилает и небо и землю:
«Махнула птица крылом и покрыла весь свет одним пером» — говорит загадка,
означающая ночь. Дым так же закрывает от глаз предметы, как и ночная тьма;
потому народная загадка называет его метафорически серым сукном: «Серое сукно
тянется в окно» (дым из курной избы). Тонкая ткань сравнивается с дымом: дымка —
легкий прозрачный покров. О туманах говорят, что они стелются по горам
лоскутьями...
Из этого уподобления облаков и туманов небесным покровам и одеждам родилось
сказание о чудесных сорочках, в которые облекаются воздушные девы, прилетающие в
образе лебедей и голубок. Народные сказки упоминают о волшебной сорочке,
наделяющей того, кто ее носит, необычайною богатырскою силою; приобретается она
сказочным героем (громовником) от змея или птиц, этих мифических представителей
бурь и грозы, и только облекаясь в нее, он в состоянии бывает владеть мечомкладен-Цом
(молнией). В других сказках и былинах говорится о шуб?, на золотых
пуговицах которой вылиты львы, коты заморские и и Разные птицы, издающие свои
звуки: львы ревут, коты мяукают, птицы песни поют...
133
В подвигах Геркулеса греки передали нам ряд поэтических сказаний о богегромовержце.
Одетый в облачную одежду, он сгорает на погребальном костре, или
проще: гибнет в пламени грозы и по смерти вступает в брачный союз с Гебою9,
богинею, дарующею нектар, т. е. вместе с гибелью грозовой тучи проли-сается
дождь. Из того же источника возникли предания о ковре-самолете, шапке-невидимке
и скатерти-самобранке. Эти ска-i очные диковинки добываются от мифических
властителей бур-кых ч грозовых явлений природы — от великанов, леших, Вихрей и
нечистых духов. Ковер-самолет — поэтическое название облака, несущегося по воле
ветров; в немецких и валахских сказках ковер-самолет называется волшебным
летучим плащом. Облака, надвигаясь на небо, затемняют светила, а туманы,
сгущаясь над землею, скрывают от глаз все предметы, как бы прячут их за своими
покровами и делают незримыми. Отсюда летучий плащ получил название плащаневидимки
— представление, совершенно тождественное с шапкою-невидимкою, которая
в свою очередь легко могла получить название быстролетной. Гермес, обладавший
крылатою обувью, сверх того, носил на голове окрыленную шапку...
Древние языческие боги могли незримо являться всюду, куда хотели; стоило им
только облечься в туманные покровы, одеться тучею, как тотчас же их светлые
образы (небесные светила, заря, молния) скрывались от взоров смертного; помогая
в битвах своим любимым героям, греческие боги и богини закрывали их в минуту
опасности густым облаком (см. «Илиаду»); сходно с этим, валькирии, участвующие в
битвах героев и помогающие им разить врагов, могут приносить облака и град.
Такое участие богов в битвах и сокрытие облаками воюющих витязей не было
произвольною выдумкою фантазии; битва, как мы знаем, была метафорическим
названием небесной грозы. По другому воззрению, гроза представлялась браком
громовника с богинею весеннего плодородия — ясным Солнцем (Зарею); отсюда
создались народные сказки, в которых герой, сватающийся за прекрасную всевидящую
царевну, должен трижды от нее прятаться, и если сумеет скрыться так, что не
будет ею найден, то делается счастливым женихом; добрый молодец прячется в
облаках, уносясь туда на крыльях ворона или орла, и в глубоком море (в дождевой
туче), спускаясь на его дно с помощью рыбы, или, подобно мальчику с пальчик
(олицетворение молнии), залезает в хвост, гриву и под копыто своего
быстролетного коня-тучи... Наш язык понятия «прятаться» и «одеваться» обозначает
одинаковыми словами: наряд, обряда — платье, женские уборы, обряжаться —
переодеваться, маскироваться и укрываться, прятаться. Закрыться облаком значило
одеться в темную, туманную одежду и следовательно — замаскироваться, сделаться
неузнаваемым, ненаходимым. Сравни слова: морок (мрак) — облако, туман, морочатъ
— становиться пасмурным и морочить — обманывать, отводить глаза — заставить
видеть то, чего нет на самом
деле, морока — призрак; маритъ — струиться парам над землею в знойное время,
марево — летний туман и мираж в степях, марё — туман, тьма и мара — призрак.
Искусство «морочить», «отводить глаза» приписывается поверьями колдунам и
ведьмам, как властителям туч и облаков. Из этих данных объясняется имя Ховалы;
так называют в Курской губ. духа с двенадцатью глазами, которые, когда он идет
по деревне, освещают ее, подобно зареву пожара. Это знакомое уже нам
олицетворение многоочитой молнии, которой дано имя Ховалы (от ховать — прятать,
хоронить), потому что она прячется в темной туче; припомним, что тождественный
этому духу вий носит на своих все пожигающих очах повязку. Когда солнце
закрывается тучами, мы говорим, что оно прячется за ними...
Скатерть-самобранка или самовертка мгновенно расстилается, по желанию своего
владетеля, и наделяет его вкусными яствами и питьями; это метафора весеннего
облака, приносящего с собой небесный мед или вино, т. е. дождь, и дарующего
земле плодородие, а людям хлеб насущный... В связи с этими представлениями стоят
сказочные предания, что взмахом платка (полотенца или простыни) можно творить
реки и моря, т. е. туча, в своем воздушном полете, посылает дождевые потоки...
ОБЛАКО
Не случайно наш эпический язык удержал за легкими, всегда подвижными облаками
постоянный эпитет ходячих; их стремительный полет — в период образования языка —
породил много метафорических названий, основанных на весьма близких и понятных
тогдашнему человеку уподоблениях. Быстро несущееся облако представлялось и
ковром-самолетом, и птицею, и окрыленным конем, и летучим кораблем; народный
эпос свободно пользовался всеми этими поэтическими образами, так что нередко в
одном и том же сказании — один вариант говорит про ковер-самолет, а другой — про
летучий корабль или чудесного коня. Представление облака, тучи кораблем возникло
одновременно с представлением неба воздушным океаном, и тем легче было
возникнуть этой метафоре, что на основании живого впечатления, производимого
подвижностью облака, ладьи и парусного судна, эти различные понятия уподоблялись
коню и птице. Приведем свидетельства народных загадок: «Била кобыла попид небеса
ходила, оглянулась назад та-й слиду не знать» (челнок); «Между гор (берегов)
бежит конь вороной, коврами Укрыт, скобами (или: гвоздями) убит» (корабль,
барка); «Дорога Ровна, лошадь деревянна, везет не кормя» (лодка). Русские песни
сравнивают лодки с чайками, а белопарусные суда с лебедями; корабль Соловья
Будимировича назывался Соколом; то же название присвоено былинами и кораблям
Ильи Муромца и новгородского гостя Садко; на корабле Ильи Муромца «веял парус,
как орлиное крыло»; о поезде Василья Буслаева по Ильмень-озеру былина
выражается:
Плавает-поплавает сер селезень, Как бы ярый гоголь поныривает, А плаваетпоплавает
червлен корабль Как бы молода Василья Буслаевича...
Русские сказки рассказывают о летучем корабле, который подобно птице может
носиться по воздушным пространствам с изумительною скоростью. По свидетельству
одной сказки, он находился во власти мифического старика, отличительным
признаком которого были чудовищные брови и ресницы, т. е. во власти богагромовника,
которому тучи служат бровями, а молнии — очами. Дабы вызвать
появление этого корабля, герой ударяет в дуб — дерево, принимаемое издревле за
метафору тучи и потому посвященное Перуну, что напоминает рассказ об одном из
семи Симеонов: взял Симеон топор, срубил громадный дуб, тяп да ляп — и сделал
корабль, который мог плавать и по воде и под водою...
С плугом соединялось то же мифическое значение, что и с кораблем. Оба эти
понятия родились в воззрениях древнего человека; как первый врезывается в землю
и раздирает ее, так последний режет воды и прокладывает себе путь по этой
влажной стихии, почему самое слово плуг производят от общего индоевропейского
корня plu (плути — плыть, т. е. взрывать водную поверхность)... Слово пахать,
кроме значения орать, возделывать землю, употребляется еще в смысле: резать,
например пахать хлеб или мясо, и мести, развеять: «сени еще не паханы» (не
метены), пахалка — метелка, опахало, пах — дух, чад, пахнуть — дуть, веять;
сравни: мести и ме(я)телъ — вьюга. Оранье земли таким образом сближается в языке
с вихрем, волнующим реки и моря, вырывающим деревья и вздымающим пыль; вихрь так
же взрывает землю и воды, как плуг — ниву, а корабль — море. И с кораблем, и с
плугом нераздельно представление о роющем орудии; у плуга есть для того железное
лезвие, а у корабля — нос, как у свиньи, копающей землю носом или рылом. Вот
почему свинья является в народных поверьях как воплощение вихря и символ
земледелия... Под влиянием означенных воззрений первобытный народ уподобил
грозовое облако плугу. Бог-гро-мовник роет вихрями облачное небо, бороздит его
разящими молниями и разбрасывает семя дождя. Если припомним, что изобретение
ковать металлы приписывалось божеству гроз, то, конечно, им же был выкован и
первый плуг; как владыка, творящий земные урожаи, он научил человека возделывать
нивы, пахать и засевать землю...
Старинная русская былина рассказывает про богатыря Ми-кулу Селяниновича: пахал
он в поле, и была у него сошка позолоченная, омешики булатные; усмотрел его
молодой витязь Вольга Святославич и поехал к нему со своею дружиною; ехал день,
ехал другой с утра до вечера — и не мог нагнать пахаря; настиг его уже на третий
день. Надо было сошку из земли повы-дернуть, камни и глыбы из омешиков
повытряхнуть; вся могучая дружина пробует свою силу и не может ничего сделать, а
сам пахарь подошел да ударил по сохе — и полетела она высоко под облака. Сверх
того, предания наши говорят о пахании на змеях, этих демонических представителях
громовых туч, с которыми вел вечные, нескончаемые битвы молниеносный Перун.
Таково предание о сильном богатыре Никите или Кириле Кожемяке. Когда Никита
Кожемяка одолел змея в бою, он запряг его в соху, весом в триста пуд, и проложил
борозду до самого моря; после того вогнал змея в воду, убил его и утопил в
море...
С началом весны Перун одолевал демонических змеев (зимние тучи), запрягал их в
громовый плуг и бороздил облачное небо; вспахавши небесные нивы,' он побивал
змеев своею молниеносною палицею... Вместе с пробуждением бога-громовника от
зимнего сна, вместе с полетом его на воздушном корабле или шествием по небу с
громовым плугом, земля и вода, окованные до того времени морозами, сбрасывали с
себя льды и снега, и первая делалась способною для возделывания плугом, а вторая
— для плавания на кораблях и лодках...
С небесною грозою язык тесно, нераздельно сочетал понятие посева. По коренному
смыслу глагол сеять значит: бросать, раскидывать, что доселе очевидно из сложной
формы: рассеять, рассевать; слово это одинаково употреблялось как для
обозначения посева, состоящего в разбрасывании семян, так и для обо-вначения
ветра, который рассеивает тучи и туманы, разметывает пыль и снежные сугробы, и
облаков, рассыпающих на землю дождевые капли. Народная песня выражается о дожде:
Ой, на дворе дождик идет — Не ситечком сеет, Ведром поливает.
Мелкий дождь, про который обыкновенно говорят: «как из сита сеет», в областных
наречиях называется: севенъ, ситовенъ, ситуха, ситяга, ситовник. Отсюда сами
собой возникли поэтические представления дождевой тучи ситом и сеялкой, а
дождевых капель — зерновым хлебом. Болгары убеждены, что дождь падает с неба
сквозь решето... В народных сказках ведьма заставляет присланную к ней девушку
носить воду в решете. Принимаемое за эмблему сеющего дождями облака, решето или
сито играет важную роль в гаданиях индоевропейских народов...
Что гроза изображалась в поэтической картине земледельческого посева, об этом
свидетельствует мазовецкое предание: черт (демон помрачающих небо туч), увидя
крестьянина, засе137
чающего поле пшеницею, подарил ему мешок (облако) с зернами ветра; если кинуть
одно зерно — тотчас подует ветер, а если бросить целую горсть — то подымется
страшная буря, заблестят молнии, загремит гром и польется проливной дождь. При
забвении коренного значения старинных метафор стали думать, что боги весенних
гроз действительно засевают землю разными злаками. Поэтическое представление
дождя хлебными семенами совпадает с уподоблением его плотскому семени;
осемененная зернами и увлажненная дождями, мать-земля вступала в период
беременности и начинала свои благодатные роды. И с дождевой водою, и с зерновым
хлебом равно соединялась мысль о супружеском семени; по требованию свадебного
обряда, новобрачных осыпают пшеницею, ячменем и другим зерном, и осыпание это
точно так же сулит молодой чете плодородие, как и дождь, пролившийся в самый
день свадьбы. В глубочайшей древности дожденосные тучи олицетворялись
целомудренными девами, убегающими от бога-громовника; в бурной грозе гонится он
за ними, настигает и, сжимая в своих горячих объятиях, лишает их девственности,
т. е. заставляет рассыпать плодотво-рящий дождь. По другому представлению, боггромовник
заставляет облачных дев возить свой небесный плуг и засевать землю,
почему народная загадка называет соху бабой-ягою: «Баба-яга, вилами нога, весь
мир кормит, сама голодна»...
Воздушный океан, по которому плавают корабли — облака и тучи, отделяет мир живых
людей (землю) от царства умерших, блаженных предков (от светлого небесного
свода). Души усопших, издревле представляемые легкими стихийными существами,
подобными веющим ветрам и пламенеющим молниям, должны были переправляться в
страну вечного покоя через шумные волны этого океана, и переплывали их на
облачных ладьях и кораблях. Потому фантазия первобытного народа уподобила
корабль-облако плавающему в воздушных пространствах гробу... В семье
индоевропейских народов сохраняется множество преданий о перевозе душ на ладье
или корабле мифическим кормчим...
В народных сказках упоминается о перевозчике, который перевозит через реку или
море смелых странников, шествующих в страшные области ада — к царю-змею или на
край света — к праведному Солнцу. На Руси простой народ, во время похорон,
бросает в могилу какую-нибудь медную или мелкую серебряную монету; часто
завязывают несколько копеек в платок и кладут возле мертвеца сбоку или затыкают
ему за пояс. В Ярославской губ. думают, что на том свете будут перевозить
покойника через неведомую реку и тогда-то пригодятся ему деньги: надо будет
расплачиваться за перевоз...
Эти верования, сблизившие понятия корабля, ладьи и гроба, породили обычай
совершать погребение в морских и речных судах и самим гробам давать форму
лодок... Ибн-Фодлан' описывает обряд сожжения покойников у русов в лодке.
Расколь138
няки до сих пор не употребляют гробов, сколоченных из досок, а выдалбливают их
из цельного дерева — точно так, как делались в старину лодки; в прежнее время
это было почти общим
обычаем.
Корабль — тучу представляли плавающим гробом не только потому, что с ним
связывается верование о переезде душ в царство блаженных, но и потому, что он
служит печальным одром для молниеносного Перуна. Могучий и деятельный в летние
месяцы года, Перун умирает на зиму; морозы запечатывают его громовые уста, мечмолния
выпадает из его ослабевших рук, и с того времени он недвижимо покоится в
гробе-туче, одетый черным траурным покровом, — пока наступившая весна не
воззовет его снова к жизни. В таком поэтическом образе изображает народная
загадка весеннюю тучу, несущую бога-громовника, пробужденного от зимнего сна:
«Гроб плывет, мертвец ревет (или: поет), ладан пышет, свечи горят»...
Слово корабль первоначально означало «ладью», и потом уже, когда знакомство с
морями заставило арийские племена строить большие парусные суда, оно получило то
значение, какое придается ему теперь. Корабль, очевидно, одного происхождения со
словом короб и указывает на изогнутую, закругленную форму ладьи (коробить,
согнуть коробом). В областных говорах короб не только означает корзину,
цилиндрический сундук, но и сани, обшитые изогнутым лубком. Потому и короб, и
сани могли служить заменою похоронной ладьи. Степенная книга2 свидетельствует,
что князь Всеволод приказал убийц Андрея Боголюбского3 зашить в короб и бросить
в воду; во Владимирской губернии доселе живо предание, что убийцы эти плавают по
водам Плавучего озера в коробах, обросших мохом, и стонут от лютых, нестерпимых
мук...
Сверх указанных уподоблений, туча представлялась еще бочкою, наполненною
дождевою влагою; такое представление было скреплено теми метафорическими
названиями, которые заставили видеть в дожде опьяняющие напитки меда и вина,
обыкновенно хранимые в бочках или сосудах...
Предания, общие всем индоевропейским народам, рассказывают, что облачные нимфы,
восседая на небе, проливают на землю дождь из опрокинутых сосудов. Отсюда
возникло верование в волшебный бочонок, из которого — только постучи в него —
немедленно является несчетное войско — точно так же как удары Перунова молота по
наковальне и стук (гром) в чудесную суму-облако призывают к битве толпы могучих
ратников, т. е. грозовых духов. Отсюда же родилось и другое верование в
неисчерпаемый бочонок, из которого сколько ни льется вина — он все полон...
Зная настоящее значение метафорических названий, какие Давались облакам и тучам,
мы легко поймем и основанные на них мифы. О смерти Озириса известно следующее
сказание: злой Тифон4, приготовивши богато украшенный ящик, объявил
на пиру, что подарит его тому, кому он придется по мерке. Все стали примеряться,
и как только Озирис улегся в ящик, Тифон вэхлопнул крышку и бросил его в Нил.
Подобное же предание находим и в русской былине про великана Святогора. Святогор
с Ильей Муромцем наехали на великий гроб и прочитали на кем надпись: кому
суждено покоиться в гробу, тот в нем и уляжется. Святогор попробовал лечь и
закрылся крышкою; хотел сотом поднять крышку - - и не смог; Илья Муромец
(предания роднят его с Ильею-громовником) берет его меч-кладенец, бьет поперек
крышки, но за каждым ударом на гробе является железная полоса, и великан
Святогор (гора-туча) умирает, т. е. оковывается холодом и засыпает зимним сном.
Действие зимних морозов народная фантазия сблизила с ковкою железа; мороз
претворяет и воды и землю в камень, делает их столько же твердыми, как железо;
самое ощущение, возбуждаемое стужею в теле человека, близко к тому, какое
производится обжогом, что и отразилось в языке: мороз жжет и палит; морозы
называются калинники (от калить, раскалять — делать красным силою ог-кя, каленая
стрела), а сильному («жгучему») морозу дается эпитет тлящего. Поэтому зима
представляется мифическим кузнецом. Мы до сих пор выражаемся, что зима сковывает
и оцепе-няет природу, т. е. налагает на нее железные цепи...
Морозы, по русскому поверью, прилетают 9 ноября от железных гор, т. е. от зимних
туч (гора — туча, железный — окованный стужею). Летучие змеи, эти демонические
олицетворения туч, то дышат пламенем и рассыпают огненные искры, то, подобно
зиме, своим холодным дуновением созидают ледяные мосты, и на борьбу со
сказочными героями выезжают на мосты калино-вы: этот постоянно повторяющийся
эпитет («калиновы») указывает на мифического кузнеца, который сковывает воду
морозами (калинниками). Народная загадка изображает мороз в виде могучего
богатыря, равного силами Самсону5: «Сам Самсон, сам мост мостил — без топора,
без клинья, без подклинья». Сказочный эпос представляет змея похитителем
красавицы Солнца, которую заключает он в железном замке, т. е. прячет ее за
снежными облаками и зимними туманами. Но если, с одной стороны, змей, в качестве
владыки зимних туманов и морозов, отождествляется с баснословным кузнецом —
строителем ледяных мостов и железных замков, то, с другой стороны, под иным
углом поэтического воззрения, тот же змей, как дожденосная туча, подчиняется на
зиму неодолимой силе кузнеца Мороза, который сковывает его железными цепями...
Народные сказки нередко изображают змея в тяжелых оковах: в запертой комнате
дворца висит он на железных крюках и цепях и только тогда срывается с них, когда
вдоволь напьется соды или вина, т. е. весною, когда туча, оцепененная до того
времени зимним холодом, наполняется дождевой влагою. Вода, испивши которой змею
нипочем разорвать железные (ледяные) оковы, в одной сказке прямо названа живою
водою...
В русской сказке о Марье Моревне змей (демон зимних вьюг),
умертвивши своего противника — молодого царевича (Перуна),
кладет его в смоленую бочку, скрепляет железными обручами
и бросает в море (небо); но в свое время прилетают три птицы,
в образах которых древний миф олицетворил весеннюю грозу, и
спасают царевича: орел воздымает бурю, и волны выкидывают
бочку на берег, сокол уносит ее в поднебесье, бросает с высоты
и разбивает на части, а ворон оживляет юношу живою водою.
Пробуждение к жизни вещих мертвецов — колдунов и ведьм,
которым народное поверье приписывает низведение дождей и
воздушные полеты на помеле (т. е. пробуждение от зимнего сна
грозовых духов и облачных жен), обыкновенно сопровождается
распадением железных обручей на их гробах. В этом уподоблении
тучи плавающему гробу и бочке находит объяснение сказка
о Силе-царевиче, который встречает на море плавучий гроб, обитый
железными обручами; в гробе был заключен вещий мертвец,
и он-то помогает царевичу жениться на прекрасной королеве,
убивая шестиглавого змея. Плавучий гроб — туча, а заключенный
в ней силач — олицетворение скрывающейся там
всесокрушительной молнии; поражая демона-змея своим чудесным
мечом, он устраивает весенний брак природы. Здесь же
находит объяснение и следующий, часто повторяемый в народном
эпосе рассказ: царица, посаженная в окованную железными
обручами бочку и пущенная в море, рождает в заключении
сына-богатыря (Перуна), который растзт не по дням, не по часам,
а по минутам, потягивается и разрывает бочку на части.
Едва народившись, малютка-громовник уже является во всем
могуществе своей разящей силы...
Под живым воздействием разобранных нами поэтических представлений возник обряд:
во знамение весны и проливаемых ею дождей — бить бочки, о чем упоминает
Новгородская летопись под 1358 годом: «Того же лета целоваша (новгородцы) бочек
не бити» ; в Никоновской летописи означенное свидетельство передано так: «Того
же лета новгородцы утвердишась межи собою крестным целованием, чтоб им играния
бесовскаго не любити и бочек не бити». Обычай этот доныне известен у хору-тан, в
Зильской долине: там в каждой деревне стоит на площади всеми чтимая липа ; к
этому дереву привешивается бочка ; юнаки выезжают на конях, с палицами в руках,
скачут вокруг липы и стараются на всем скаку попасть палицею в дно бочки,
которая наконец и рассыпается на части. Пока юнаки выказывают ловкость и силу
своих ударов, остальные жители поют обрядовые песни.
Теперь можно будет пояснить смысл некоторых народных заговоров. Ратник,
отправляясь на войну, произносит такое заклинание: «Под морем (небом) под
Хвалынским6 стоит медный Дом, а в том медном доме закован змей огненный, а под
змеем огненным лежит семипудовый ключ от княжева терема, а во княжем тереме
сокрыта сбруя богатырская... Поймаю я лебедь:
TLI полети к морю Хвалынскому, заклюй змея огненного, достань ключ семипудовый.
— Не моим крыльям долетать до моря Хвалынского, не моей мочи расклевать змея
огненного, не моим ногам дотащить ключ семипудовый; есть на море на окиа-не, на
острове на Буяне ворон, всем воронам старший брат: он долетит до моря
Хвалынского, он заклюет змея огненного, притащит ключ семипудовый». Далее
рассказывается, что ворон разбивает медный дом, заклевывает змея и приносит
ключ. «Отпираю я тем ключом княжой терем, достаю сбрую богатырскую. Во той сбруе
не убьют меня ни пищаль, ни стрелы, ни бойцы, ни борцы, ни татарская, ни
казанская рать... Чур слову конец, моему делу венец!» Заклинатель обращается к
спасительной помощи Перуна, как воинственного бога, владеющего несокрушимым
оружием; черная туча-змей, окованная зимним холодом, прячет Перунову богатырскую
сбрую (молниеносную палицу), замыкает ее в неприступных кладовых накрепко, и
только один . вещий ворон может разбить своим носом медный дворец, заклевать
змея, отомкнуть кладовые и достать меч-кладенец, т. е. вместе с весною,
приносящею живую воду дождей, является и быстролетная молния, поражающая тучи. В
другом заговоре на любовь красной девицы читаем: «За морем за Хвалынским во
медном городе, во железном тереме, сидит добрый молодец — заточен во неволе,
закован в семьдесят семь цепей, за семьдесят сэмь дверей, а двери заперты
семидесятью семью замками, семидесятые (семью) крюками. Никто доброго молодца из
неволи не освободит, никто доброго молодца досыта не накормит, допьяна не
напоит. Приходила к нему родная матушка во слезах горючих, поила молодца сытой
медовой, кормила молодца бело-снеговой крупой, а кормивши сама приговаривала: не
скакать бы молодцу по чисту полю, не искать бы молодцу чужой добычи, не
свыкаться бы молодцу со буйными ветрами, не радоваться бы молодцу на рать
могучу, не пускать бы молодцу калену стрелу по поднебесью, не стрелять бы белых
лебедей, не доставать бы молодцу меч-кладенец». Молодец отвечает, что его
сгубила жажда любви девичьей. «Заговариваю я полюбовного молодца на любовь
красной девицы (такой-то). Вы, ветры буйные, распорите ее белую грудь, откройте
ее ретиво сердце, навейте тоску со кручиною (чувство любви), чтобы она тосковала
и горевала, чтобы он ей был милее своего лица, светлее ясного дня, краше родуплемени».
Здесь проводится параллель между положением влюбленного юноши,
которому не отвечает взаимностью красна девица, и зимнею природою, когда холод
оковывает дождевые тучи и расторгает священный союз Перуна с землею. Добрый
молодец, заключенный в ж
...Закладка в соц.сетях
