Жанр: Электронное издание
afanalex
...того, мы можем указать на свидетельства преданий и старинных обрядов. У
чехов в обычае — от каждой яствы полагать часгь в огонь; пренебрежение этою
обязанностью влечет за собою опасность пострадать от огня; когда пекут хлебы из
новой ржи, то в разведенное пламя бросают кусок теста, дабы не пригорел ни один
хлеб. Чтобы предохранить дом от пожара, в Каринтии кормят огонь, т. е. бросают в
затопленную печь свиное сало и другие яства. Истрийские славяне кормят
возжженный на Иванов день чурбан, обсыпая его хлебными зернами. При зимнем
повороте солнца сербы зажигают в домашней печи дубовый обрубок (бад-няк), а в
разведенное пламя бросают деньги, сыплют хлебные зерна, муку и соль, льют вино и
масло и молят о плодородии в стадах и жатвах и изобилии в доме. Ударяя кочергою
по горящему полену, они приговаривают: «Сколько искр, столько бы коров, коней,
коз, овец, свиней, ульев, счастья и удачи!» Возжжение бадняка известно и в
Черногории, и у болгар, и везде оно сопровождается семейным пиршеством; у нас же
уцелела только обрядовая трапеза, совершаемая накануне рождества, по окончании
которой выносят на двор опорожненные горшки и разбивают их об землю, чтобы
прогнать из дому всякий недостаток. Сходно с сейчас указанным сербским
причитанием, в Архангельской губ. в заключение свадебного стола, когда будет
съедена каша, кидают пустой горшок в печь, с приговором: «Сколько черепья,
столько молодым ребят!»...
Поклонением очагу легко объясняется и славянское гостеприимство. Всякий
странник, иноплеменник, входя под кров известного дома, вступал под защиту его
пенатов; садясь подле очага, отдаваясь под охрану разведенного на нем огня, он
тем самым делался как бы членом семейства, — подобно тому как
180
невеста, приводимая в дом жениха, только тогда сопричислялась к его родственному
союзу, когда трижды обходила вокруг затопленной печи. «Кто сидел на печи, —
говорит русский простолюдин, — тот уже не гость, а свой». Не принять странника,
обидеть гостя значило: нарушить уважение к святыне очага и к кровным, семейным
связям — грех самый ужасный по понятиям патриархально воспитанного человека...
С культом домашнего очага теснейшими узами связывалось поклонение душам усопших
предков. По верованию, общему всем арийским племенам, души умерших
представлялись существами стихийными — духами, шествующими в грозовых тучах, как
быстро мелькающие огни (молнии) или дующие ветры. Рядом с этим создание первой
четы людей приписывалось мифом богу-громовнику: он призвал их к бытию (возжег в
них пламя жизни, вдунул бессмертное дыхание), даровал им силу плодородия и таким
образом положил основание семье, роду и племени. В этих воззрениях,
принадлежащих глубочайшей древности, кроется объяснение, почему души усопших
предков сливались для потомков с священною стихиею домашнего огня, почему
домовой — представитель очага — принимался за праотца — основателя рода и
чествовался именем деда. В сущности и миф о происхождении огня, и сказание о
начале человеческого рода были тождественны: бог-громовержец (Агни) послал с
неба молнию, возжег ею на земле огонь и устроил первый очаг: в том же
молниеносном пламени он низвел па землю и душу первого человека, водворил его
при очаге и установил семейный союз, домохозяйство и жертвенный обряд. Значение
священного огня и до-мовладыки в среде семьи, рода, под сенью прародительского
крова было до такой степени равносильно, что возведение праот-цев в домовые
пенаты было самым необходимым и естественным результатом нравственных убеждений
человека. Огонь на очаге был признан за семейное, родовое божество, которое
охраняло счастье дома и родичей, умножало их имущество и устроило внутренний
порядок; то же охранение семейного мира и благосостояния, те же заботы о
домочадцах, верховная власть над ними и хозяйственный надзор принадлежали
старшему в роде. Название жреца равно присвоялось и огню, и родоначальнику,
обязанному служить при его жертвеннике. Умирая, предки не покидали потомков
совершенно, не разрывали с ними связей окончательно; они только сбрасывали с
себя телесные формы, сопри-читались к стихийным духам и как гении-хранители
продолжали незримо следить за своими потомками, блюсти их выгоды и помогать им в
житейских невзгодах. У нашего простонародья принято покойников называть
родителями, и название это употребляется даже и тогда, когда вспоминают об
умерших детях. На связь усопших с домашним очагом указывает следующее поверье: в
Нижегородской губ. не дозволяется разбивать кочергою головешек в печи — на том
основании, будто бы через это «родители» проваливаются в пекло. Поселяне
убеждены, что
покойники в вознаграждение за поминки, совершаемые в их честь,
ниспосылают на дома своих родичей навеки нерушимое благословение. В Пензенской и
Саратовской губ., между мордовским населением, сохранился весьма
знаменательный обряд: там родственники приносят умершему яйца, масло, деньги и
при этом говорят: вот тебе, Семен (имя покойника), на! это принесла тебе Марфа
(хозяйка), береги у нее скотину и хлеб; когда я буду жать, корми цыплят и гляди
за домом. Таким образом на усопшего возлагаются те же заботы, какие присвоены и
деду-домовому. Белорусы называют покойников дзеды, поляки — дзяды; а в горах
Галиции рассказывают о дедъках, обитающих у семейного очага (на припечке), как о
домовых, которые принимают постоянное участие в хозяйстве. Чехи до XIV столетья
под именем dedy, dedky разумели домашних богов, и теперь еще многие верят, что
didky оберегают поля, стерегут скотину, помогают на охоте и в рыбной ловле; за
нарушение с ними договора они гневаются и подымают в доме беспокойный шум.
Другое название, даваемое им — хозяева, домовладыки. По чешскому поверью,
умерший хозяин, тотчас после похорон, обходит по ночам свой дом и заботливо
присматривает, чтобы не случилось какой беды с его наследниками. У черногорцев
ведогони — не только души усопших, но и домовые гении, оберегающие жилье и
имущество своих кровных родичей от нападения воров и чужеродных ведогоней...
В типическом образе домового соединены все главные, характерные черты
домовитого хозяина-патриарха. Он — самое старшее и почетное лицо в семье
домовладельца, к которой и принадлежит по восходящей линии, как праотец (дед),
положивший основание очагу и собранному под единый кров союзу родичей: эта
родственная связь для первобытных племен нисколько не казалась искусственною,
напротив — ей глубоко верили, ее чувствовали. Собственно обладателем дома,
верховным в нем распорядителем признавался дед-домовой; а настоящий,
обретающийся в живых, глава рода был не более как его представитель — владыка,
поставленный, по старинному выражению, вместо старшего. Оттого на Руси домового
прямо называют хозяин, хозяинушка, и даже существует убеждение, что домовой
всегда «словно вылит в хозяина дома» — так на него похож! Он обыкновенно носит и
хозяйскую одежу, но всякий раз успевает положить ее на место, как скоро она
понадобится набольшему в семействе. В самом деле, домовой есть идеал хозяина,
как его понимает русский человек: он видит всякую мелочь, неустанно хлопочет и
заботится, чтобы все было в порядке и наготове — здесь подсобит работнику, там
поправит его промах; по ночам слышно, как он стучит и хлопает за разными
поделками; ему приятен приплод домашних птиц и животных; он не терпит
излишних расходов и сердится за них — словом, домовой склонен к труду,
кропотлив и расчетлив. Если ему жилье по душе придется, то он служит домочадцам
и их старейшине, ровно в
кабалу пошел: смотрит за всем домом и двором «пуще хозяйского глаза», блюдет
семейные интересы и радеет об имуществе «пуще заботливого мужика», охраняет
лошадей, короз, овец, коз и свиней. Будучи бережлив и расчетлив, домовой не
считает грехом таскать из чужих сеновалов и закромов корм для своей скотины. Он
надзирает и за домашнею птицею (особенно курами), за озином, огородами,
конюшнею, хлевом и амбарами. Когда водяному приносят в жертву гуся, то наперед
отрывают гусиную голову и приносят на птичий двор: там вешают ее для того,
чтобы домовой не узнал в гусях убыли и не рассердился. Домовой не дает и лешему
потешиться в хозяйском саду, к ведьме не позволяет задаивать хозяйских коров;
он устраняет всякий убыток и противодействует замыслам нечистой силы. Мужику,
который сумеет угодить домовому, удача за удачею: покупает он дешевле всех,
продает с прибылью, рожь его цветет невредимо — в то самое время, как у соседей
побита градом и т. д. Домовой сочувствует и семейной радости, и семейному горю.
Когда умирает кто-нибудь из домочадцев, он воет ночью, выражая тем свою
непритворную печаль; смерть самого хозяина он предвещает тяжелыми вздохами,
плачем или тем, что, садясь за его работу, покрывает свою голову шапкою. Перед
чумой, пожаром и войною домовые выходят из села и воют на выгонах. Если идет
нежданная беда — домовой извещает о ее приближении стуком, ночными поездками,
истомляющими лошадей, и приказом сторожевым собакам рыть среди двора ямы и выть
на всю деревню. Желая предупредить сонного хозяина о каком-нибудь
несчастье, например о начале пожара или о воре, который забрался на двор,
домовой толкает его и будит. Деятельность домового ограничивается владениями той
семьи, с которою связан он священными узами родства и культа; он заботится
только о своем доме, о своем дворе, и потому его называют домовым или дворовым:
в этих названиях указывается пространство, в пределах которого чтится его
власть и приносятся ему жертвы. Кроме того, его называют: а) жировик
(от глагола жить; жира — привольное, богатое житье), т. е. дух, обитающий в
человеческом жилище и наделяющий его изобилием и довольством; б) клецъник
(белорус.) — хранитель домовых клетей и кладовых.
Сделанные нами выводы подтверждаются еще следующими соображениями. В народных
русских преданиях и заклятиях уцелело воспоминание о древнем мифическом существе
Чуре. В санскрите cur означает: жечь; слову этому в русском языке соответствует:
кур-ить (звуки ч и к в славянских наречиях взаимно сменяются: чадить и кадить,
почить и покой и т. п.). От сиг образовались слова: чурка, чурок (чурбак,
чурбан) — обрубок Дерева, толстое полено, с помощью которого возжигается на
)машнем очаге огонь, подобно тому как палица (палка) стоит связи с глаголом
палить, а жезл с глаголом жечь. Чур — это го из древнейших названий, какое
давалось домовому пенату,
т. е. пылающему на очаге огню, охранителю родового достояния. Белорусы до сих
пор рассказывают, что у каждого хозяина есть свой Чур — бог, оберегающий
границы его поземельных владений; на межах своих участков они насыпают
земляные бугры, огораживая их частоколом, и такого бугра никто не посмеет
разрыть из опасения разгневать божество. Очаг и теплая изба прикрепили человека
к земле, сделали его оседлым и создали понятие поземельной собственности. Каждая
семья, имея своих богов и свой культ, должна была владеть и отдельным домом,
пользоваться отдельным участком земли. Это жилище и поле, обрабатываемое
родичами, со всех сторон облегала порубежная полоса, которая считалась
неприкосновенною; никто не мог переступить ее своевольно. В определенные дни
гимны и приносил дары; здесь же, в некотором расстоянии друг от друга, ставились
крупные камни или древесные стволы, носившие название термов. В яму, в которой
утверждался терм, клали горячие угли, хлебные зерна, караваи, плоды, лили мед и
вино. Римляне, при постройке города, запрягали в плуг тельца и юницу и обводили
кругом глубокую борозду, которая должна была означать границу города; в том
месте, где следовало быть воротам, подымали плуг и борозды не проводили. Кто
входил в город не воротами, а перелезал через ров и стену, тот подвергался
смертной казни. По общему убеждению индоевропейских народов, межа была священною
чертою; межевые столбы и камни, поставляемые для разграничения имений, служили
вещественными, символическими знамениями владычества родовых пенатов и наглядно
для всех указывали на рубеж, начиная с которого земля, со всеми ее угодьями и
постройками, находилась под их покровительством и охраною. Деревянный столб
(чурбан) был принимаем за воплощение Агни, так как в нем таится живой огонь,
добываемый трением, и так как деревом питается священное пламя очага; камень же
— символ небесного пламени, которое возжег бог-громовник своим каменным молотом
и низвел на очаг в виде молнии. Чтобы захватить чужое поле, надо наперед
изменить рубеж, низвергнуть охраняющее его божество. Такое святотатство
подвергало виновного жестокой каре: «Его дом (говорит этрусский3 закон)
исчезнет, его племя угаснет; земля не будет приносить ему плодов; град, ржа и
небесные молнии истребят его жатвы; члены его покроются язвами и иссохнут».
Приобретая землю, германцы бросали на нее молот и таким образом освящали
право на поземельную собственность. По немецкому поверью, люди, которые не
уважают святости границ, передвигают межевые камни и хозяйничают на чужих нивах,
подвергаются за то проклятию, и по смерти души их блуждают по воздуху, без
пристанища. По мнению чехов, тот, кто повреждает у соседей межевые камни, по
смерти своей осуждается таскать тяжелый камень, или душа его, не обретая нигде
покоя, носится по полям блуждающим огоньком.
От тесных стен избы и двора охранительная власть домового распространилась на
весь поземельный надел, принадлежащий роду; Чур, по белорусскому преданию,
оберегает поля и пашни, состоящие в определенной меже. В народных заклятиях
доселе призывается имя Чура, и хотя это большею частью делается бессознательно,
тем не менее они важны, как любопытные обломки незапамятной старины. Заклятия:
«Чур меня!», «Чур наше место свято!» — произносятся при рассказах о злых духах,
при совершении гаданий и волшебных чар; сила этих слов заключается в призыве
светлого, дружелюбного божества, присутствие которого заставляет удаляться
демонов мрака. Место, где показывается Чур, получает таинственное освящение, и
потому за черту родовых владений, находящихся под его охраною, не дерзают
переступать враждебные духи. Приступая к гаданиям, к добыванию подземного клада
и в других случаях, когда можно опасаться дьявольского наваждения, необходимо
обвести себя круговою линией; линия эта очерчивается зажженною лучиною или
восковою свечою при обычном воззвании к Чуру («Чур! наше место свято») и служит
самою надежною оградою от злобы демонов. Поэтому глагол чураться в областных
говорах значит не только «клясться Чуром», но и «очерчиваться» (в переносном
смысле: удаляться, отстраняться от кого-нибудь); а слово чур получило значение
проведенной черты (межи), как это очевидно из наречия черес-чур и пословицы:
«Через чур и конь не ступит»; в Тверской губ. чура — стой! не трогай!
Белорусское заклятие: «Чур табе на язык!» (то же, что выражение: «Типун тебе!»)
и малороссийское: «Цур тоб1, пек тобП» состоят в призвании карающей силы огня на
язык насмешника, ругателя или на голову обидчика; интересно сопоставление слова
пек (от глагола печь, пеку) с словом чур, как речений синонимических,
тождественных по значению. Согласно со своим основным характером, Чур является в
заклинаниях и божеством, освящающим право сообственности: «Чур пополам!», «Чур
вместе, или одному!», «Чур мое!» — восклицания, которые обыкновенно раздаются
при нечаянной находке чего-нибудь двумя или несколькими спутниками, смотря по
желанию их разделить найденное или овладеть им без раздела. Понятие
собственности у народов первобытных было нераздельно с представлением очага; о
частной собственности не знали, всем имуществом владел РОД сообща, который (как
лицо юридическое) и был настоящим собственником, или, говоря строже —
собственником было божество домашнего огня: в нем, с одной стороны, видели
источник всякого богатства, начало всякого приобретения, а с другой стороны,
чтили в нем представителя родственного единства, старейшего праотца. Такое
сочетание различных понятий запечатлелось и в слове чур; ибо другая форма его
щур, сохранившаяся в названии пра-щур, указывает на предка — основателя Рода...
Земля, в которой покоились мертвые, признавалась священ185
ною, недоступною чужеродцам и не подлежала отчуждению. По свидетельству Нестора,
славяне-язычники сожигали мертвых, а пепел их собирали в малые сосуды и ставили
«на столпе на пу-тех», т. е. ставили погребальные урны на пограничных термах,
возле дороги, ведущей в родовое владение при самом входе в него. Потому только
тот и мог пользоваться плодами общего, наследственного имущества, соучаствовать
в его обладании, кто в качестве члена известного рода состоял под защитою
домашнего очага и принимал участие в семейных жертвоприношениях и молитвах...
Про домового рассказывают на Руси, что он иногда дозволяет себе проказы без
всякой видимой причины, единственно вследствие своего шаловливого нрава; но в
таком случае достаточно его «оговорить» — и все пойдет хорошо. Так, в одном доме
он бил кошек, бросая в них чем попадя. Раз ухватил он кошку и швырнул ее наземь,
а баба тем часом и оговорила: «Зачем бросаешь? разве это хозяйство? нам без
кошки прожить нельзя; хорош, хозяин!» С той поры домовой перестал трогать кошек.
Или еще рассказ: однажды увидел хозяин, как домовой гоняет по двору на пегашке,
да так-то борзо гоняет, ажио в мыле сердечная! «А зачем лошадей заезжаешь? кто
тебя просил!» — оговорил мужик; вместо ответа домовой пустил в него поленом — и
откуда взялось оно! — а все-таки перестал с того времени мучить пегашку
(Воронеж, губ.). Если же домовой бывает чем-нибурь разгневан (напр., несогласием
и бранью в семье, покупкою лошади неидущей ко двору масти и т. п.), то он
принимается в своих собственных владениях за те же проделки, как и чужой
домовой. Поэтому его называют шут, облом и са-долом; названия эти придаются и
черту...
ВОДА
Дожденосные тучи, посылающие на землю свои благодатные ливни, представлялись
первобытному племени ариев небесными источниками и колодцами: метафора эта так
проста, так естественна, что она невольно возникала в уме и вела к
отождествлению блуждающих в поднебесье облаков с земными ключами. Слово колодец
употребляется в «Ведах» для обозначения облака. Как вместилища живительного,
неиссякаемого дождя, который сколько ни проливается на поля и нивы, но всегда
собирается в новых испарениях, облачные источники заключали в себе бессмертную,
всемолодящую влагу (амриту). Вместе с этим скученные массы туч, объемлющих собою
весь небесный свод, а потом и самое небо, как широкая, беспредельная арена, по
которой они постоянно носятся, приняты были за великое хранилище вод и названы
воздушным (висящим над головами смертных) океаном. Праотцы индоевропейских
народов, за 5 или за 6 тыс. лет до настоящего времени, жили в Центральной Азии
между высокою цепью Гималаев и большим средиземным морем (Каспийским, которое в
глубочайшей древности распространялось гораздо далее на восток и соединялось с
Аральским озером), откуда впоследствии южные отрасли населения двинулись в
Индию, а северные потянули на северо-запад по направлению к Малой Азии и Европе.
Еще в первоначальной родине своей арии познакомились с кораблестроением и
мореплаванием и потому легко могли уподобить небо — морю, а ходячие облака --
плавающим по нем кораблям. Представления эти удержались и у славян. Чехи до сих
пор туман или мглу около месяца называют студенцом. В народных русских заговорах
«океан-море» означает небо, что очевидно из той обстановки, в какой
употребляется это выражение; так, в одном заговоре читаем: «Посреди окиан-моря
выходила туча грозная с буйными ветрами, что ветрами северными, подымалась
мятель, со снегами». Украинская загадка выражается о солнце: «Серед моря-моря
(неба) стоить червона коморя». Под влиянием означенной метафоры и согласно с тем
наглядным впечатлением, по которому небесный свод представляется обнимающим
землю, родилось убеждение, что земля «утверждена на водах», что поверхность ее
есть большой круг и что ее со всех сторон обтекает кольцом пространный океан.
Так думали в Гомерово время греки, так думали и другие народы. В Стихе о
Голубиной книге сказано: «Океан-море всем морям мати: окинуло то море весь белый
свет, обошло то море окол всей земли, всей подвселенныя»...
У славян и литовцев солнце представлялось прекрасною богинею, которая ездила по
небесному своду в золотой колеснице; утружденная дневным путешествием,
запыленная земным прахом, она вечером погружалась в морскую купальню и поутру
снова являлась ясною, светлоликою, исполненною свежих сил. По свидетельству
литовской песни, две звезды Денница и Вечерница, отождествляемые в преданиях с
утренней и вечерней зорями, прислуживали богине, и Вечерница подавала ей воду
для омовения. У малорусов существует поговорка: «Солнце ся в море купаз». В
народных русских сказках часто выводится героиней дева Заря или восходящее
Солнце; ее называют Ненаглядной Красотою или царевною — золотой косой,
непокрытой красой; она живет в золотом царстве, на конце света белого — там, где
ясное солнышко из моря подымается, и сама плавает по морю в серебряной лодочке,
гребя золотым веслом. В одной сказке ей придано название Марьи Моревны, т. е.
дочери моря. Море, из недр которого как бы нарождается восходящее поутру юное
солнце, представляется и у других славян матерью дневного светила; когда ввечеру
возвращается оно домой, мать принимает его в свои объятия и успокаивает сном на
своих коленях...
В прекрасном образе Морской царевны или Царь-девицы народные сказки сочетают
представления о богине Заре и богине-громовнице. Далеко — в стране вечного лета,
в золотом дворце Царь-девицы, под ее изголовьем — хранится живая вода, или, по
другому сказанию, вода эта точится с ее белых рук и ног; путь в страну Царьдевицы
лежит через широкое море (небо), а вход туда сторожит двенадцатиглавый
змей, испускающий из своих пастей жгучее пламя (демон-туча, старающийся утаить
живую воду дождя). Малорусская сказка передает следующие подробности: юный
королевич добывает Морскую царевну; старый король пленяется ею и рад хоть сейчас
жениться, но красавица объявляет, что до тех пор не пойдет за него замуж, пока
не достанут ей из моря самогральных гуслей. По приказу государеву, королевич
достал ей самогральные гусли; тогда она сказала королю: «Не возьму с тобой слюбу
— иначе, как с тем уговором, чтобы мой свадебный поезд был виден с моря!» А со
стороны моря стояла высокая каменная гора и заслоняла собою все дальние виды.
Королевичу отдан приказ разбить эту гору, и он исполняет задачу с помощью
богатырского коня и могучей рыбы: конь начал бить гору копытами, а рыба толкать
с исподу, и в короткое время сравняли ее с пологим берегом. Затем, по желанию
Морской царевны, королевич приводит морских (или ви-линых) кобыл, доит их и
кипятит добытое молоко; в том молоке купается царевна — и делается еще краше и
милее, а король, окунувшись в горячее молоко, немедленно умирает. В словацкой
редакции вместо этого сказочный герой должен добыть живой и мертвой воды и
достает ее с помощью воронов; морская панна заставляет старого короля отрубить
доброму молодцу голову и потом оживляет его живою водою, отчего тот становится и
сильнее, и красивее. Увлеченный примером, и король подставляет свою голову под
острый меч; но морская дева не захотела оживить старика и вышла замуж за доброго
молодца. Вот смысл сказки: юный витязь-громовник, чтобы сочетаться с богинею
весны, должен наперед овладеть самогральными гуслями, т. е. начать грозовую
песню, должен разбить облачные скалы, надоить молока небесных кобылиц, или
попросту дождя, вскипятить это молоко в грозовом пламени и омыться в нем вместе
с невестою — Солнцем; купаясь в дождевых ливнях, они обретают творческие силы,
неувядаемую молодость и несказанную красоту и наделяют ими земную природу, а
старый владыка — суровый царь зимы — погибает под ударами громовой палицы.
Известен еще другой малорусский вариант: сказочный герой Кати-горошек разложил
на морском берегу много дорогих товаров, в том числе и зеленые черевички;
прельстилась этими башмачками морская пани, поднялась из волн, приблизилась к
берегу, а добрый молодец изловил ее и привез в свой дом. В угоду красавице он
достает со дна моря, с каменного утеса, ее заветную скрыню, полную жемчугов и
кораллов (летний убор богини, ее блестящие лучи, освобожденные из-за туч и
туманов); потом
пригоняет ей двенадцать морских кобылиц и жеребца и наконец отправляется за
тридесять земель — туда, где ночует Солнце, чтобы разведать, отчего оно прежде
всходило червонным, а теперь сделалось бледно? Герой пришел до господы (дома),
где ночует Солнце, застал Солнцеву мати и пересказал ей, зачем явился; она
посадила его под золотое корыто и велела прислушиваться. Когда царь Солнце,
обойдя небесный свод, воротился на ночь домой, то мать стала его спрашивать:
«Сыне мой! отчего ты прежде восходил червонным, а теперь восходишь бледным?» —
«Оттого, мати, что прежде при моем восходе я встречал прекрасную Морскую пани, и
как бывало взгляну на нее, так и покраснею; а теперь не вижу ее на море». Н.
Костомаров передает эпизод этот в следующей форме: ездил Ивась в терем Солнца,
построенный над синим морем, и спрашивал: зачем оно три раза п день
переменяется? Солнце отвечало: «Есть в море прекрасная Анастасия; когда восхожу
я -утром, она брызгает на меня водою — я застыжусь и покраснею; в полдень,
поднявшись на высоту, я посмотрю на весь божий мир — и мне станет песело; а
вечером, когда захожу, Анастасия снова брызгнет на меня морскою волною — и я
опять покраснею». Очевидно, что Морская пани (названная в другом списке
Анастасией) есть Заря. Издревле солнце олицетворялось то в мужском, то в женском
поле; из колеба
...Закладка в соц.сетях
