Жанр: Электронное издание
afanalex
...сказок, вслед за необычайными подвигами, погружаются в долгий,
непробудный, так называемый богатырский сон. Любопытно указание одной сказки,
что, как скоро добрый молодец впал в усыпление, тотчас же на всех деревьях стали
увядать верхушки, словно от зимних морозов. Царевна, погруженная в долголетний
сон, пробуждается не прежде, как в то урочное время, когда меч-молния разрубит
ее тесную броню и когда из пальца красавицы будет высосана уколовшая ее заноза,
т. е. когда прекратится мертвящее влияние зимы и твердые оковы, которые наложила
она на землю и дождевые тучи, будут раздроблены, прососаны жгучими лучами
весеннего солнца и молниями. Польский глагол чмокать или цмокатъ — издавать звук
губами, белор. цмо-катъ — свистать, шипеть, как змей, щелкать зубами, смокать,
смаковать — отведывать, пить с наслаждением — одинаково употребляются и в смысле
сосать, и в смысле целовать. Если эти понятия отождествлялись в языке, то нет
ничего удивительного, что и в народном эпосе спящая царевна пробуждается к жизни
не только высасыванием из ее тела губительной занозы, но и поцелуем юного
светлого жениха. Поэтический язык доселе удерживает древнюю метафору, по
выражению которой весеннее солнце горячо лобзает землю, и она, словно невеста
перед венцом, убирается в цветы и зелень. О молнии предки наши выражались, что
она сосет дождевые тучи, и называли ее потому смок или цмок — огненный
(молниеносный) змей, высасывающий молоко небесных коров (т. е. дождь), и вместе
с тем: водяной насос, пожарная труба. Но слово сосет уже возбуждало
представление о жадно впившихся и страстно целующихся устах. Во время весенней
грозы, в которой древние поэты усматривали свадебное торжество бога-громовника с
облачною девою, Перун припадает к своей невесте пламенными устами, лобзает ее
молниями и упивается любовным напитком — дождем; в громовых ударах слышались
звуки его сладострастных поцелуев. Этот прекрасный художественный образ
248
встречаем в
сказочном эпосе: богатырь-громовник побеждает
«атонические рати, избавляет от них красавицу царевну и i аграду за то
просит у ней поцелуя; «царевна не устыдилася, оижала его к ретиву-сердцу и
громко-громко поцеловала, та] „то все войско услышало». Любопытно, что народные
сказки тают поцелую то же двоякое значение, какое придавалось Пе-оуновой ветке:
с одной стороны, он освобождает от заклятия и прерывает волшебный сон, а с
другой — насылает забвениеРядом
с уподоблением туч скалам и камням стоит поэтическое представление их
крепостями, городами, дворцами (замками) и царствами. Метафора эта
основывалась на том нет средственном впечатлении, какое производят на глаз гряды
видимых на горизонте, одно на другое нагроможденных облако принимая
разнообразные, утесистые очертания, они казались каменными стенами и
башнями, воздвигнутыми на небе упорным трудом и искусством великанов...
Скрывая в своих мрачных вертепах небесный свет и дожди, облака представлялись
скалами, замыкающими внутри себя дорогие для смертного сокровища, и в этом
смысле рисовались воображению: крепкими оградами, за которыми демонические силы
прячут золото солнечных лучей и живую воду, городами (т. е. по древнему значению
этого слова — огороженными местами), крепостями или замками и, наконец,
царствами; ибо в отдаленную эпоху господства родовых отношений каждое обнесенное
стенами место поселения было отдельным государством, независимым политическим
центром, со своим самостоятельным владыкою-патриархом, со своею управою и
распорядком...
В Архангельской губ. густые облака, скученные по краям горизонта, называются
стеною: «Солнце садится в стену», т. е. в тучи. Народные загадки, уподобляя
громовой грохот реву быка и ржанию коня, выражаются: «Ревнул вол на сто гор, на
тысячу городов», «Ржет жеребец на крутой горе» или: «Сивый жеребец на все
царство ржет». Эти горы и города, потрясаемые громовыми ударами, должны быть
горы-тучи и те самые города, о которых сербская песня рассказывает, что их
строит на воздухе вещая вила. В заговорах, какие произносятся ратником при
выступлении на войну, читаем: «Еду на гору высокую- далекую по облакам, по водам
(т. е. на небесный свод), а на горе высокой стоит терем боярской, а во тереме
боярском сидит зазноба-красная девица (богиня Лада). Вынь ты, девица, отеческой
меч-кладенец; достань ты, девица, панцирь дедовской ; отомни ты, девица, шлем
богатырской; отопри ты, девица, коня ворона... Закрой ты, девица, меня своею
фатою от силы вражь-**• «Под морем под Хвалынским стоит медный дом, а в том
доме закован змей огненный, а под змеем лежит семи-Довый ключ» от
богатырской сбруи (вооружения). «Во той бруе, — говорит ратник, — не убьют
меня ни пищаль, ни стре-а*" и слово заклятия направлено на то, чтобы добыть ее
из249
под огненного змея: «За дальними горами есть океан-море (небо) железное, на том
море есть столб медный, на том столбе медном есть пастух чугунный, а стоит столб
от земли до неба от востока до запада. Завещает тот пастух своим детям: желе^
зу, укладу, булату, красному и синему, стали, меди, свинцу олову, сребру,
золоту, каменьям, пищалям и стрелам: подите вы, железно, камень и свинец, в свою
мать-землю от раба (имярек)... А велит он ножу, топору, рогатине, кинжалу,
пищалям стрелам, борцам, кулачным бойцам быть тихим и смирным-' а велит он: не
давать выстреливать на меня всякому ратоборцу из пищали». Заговор на любовь
красной девицы начинается этими словами: «За морем за Хвалынским во медном
городе во железном тереме сидит добрый молодец — заточен во нево^ ле, закован в
77 цепей, за 77 дверей, а двери заперты семиде-сятью семью замками, семидесятые
(семью) крюками». Приведенные заговоры открывают перед нами целый ряд мифических
представлений: собираясь на войну, ратный человек обращается с мольбами о защите
и помощи к богине-громовнице или к победоносному Перуну, обладателю мечакладенца
(молнии) и во-ронаго коня (быстролетной тучи); заговор изображает его
отцом (создателем) всякого оружия металлического и каменного и дает ему название
пастуха — название, в тесном смысле означающее владыку небесных стад, а в более
широком — пастыря народа, военачальника, вождя. Но меч-кладенец и вся
богатырская сбруя лежат сокрытые в кладовых облачнаго замка (мед-наго дома или
терема), за крепкими стенами и запорами; сам добрый молодец-громовник (или
вместо него — огненный змей, демон бурных гроз) сидит окованный в тяжкой неволе
в городе-туче: зти оковы налагаются зимними холодами, которые замыкают дождевые
источники и делают небо железным; под влиянием означенного воззрения темные
сплошные тучи зимы стали представляться темницею заключенного в них громовержца.
Силою заговорного слова заклинатель вызывает Перуна восстать от бездействия,
разрушить облачные затворы, взяться за меч-молнию и поразить враждебные рати
(первоначально: полчища демонов). К нему же, как творцу любовного напитка,
обращаются и с мольбами наслать в сердце девицы горячую любовь...
Народные сказки говорят о змеиных (драконовых) дворцах или царствах медном,
серебряном и золотом. В Литве сохранялось предание, как один царь (демонический
представитель туч), во гневе своем на солнце, приказал заключить его в башню,
нарочно для того устроенную. Приказ был исполнен, и солнде перестало светкть.
Тогда двенадцать планет, лишенные его света, заказали огромный молот, этим
молотом (т. е. молниями) пробили отверстие в башне и освободили солнце из
тяжкого заключения.
Владыка весенних гроз, разбиватель мрачных туч, проев» титель неба, податель
дождей и урожаев, присутствие которого
„эк очевидно для всех в летнюю пору, на зизиу как бы совсем срывается; в период
суровых вьюг, снегов и морозов ке узнается его творческая сила, и миф
представляет его засыпающим Непробудным сном или умирающим на все время зимы.
Очарованный, заклятый, полоненный враждебными демонами, бог-гровювкик, вместе со
своим победоносным воинством, почиет до весны в облачных горах и замках. По
указанию ведаических гимнов, пробужденный весною Индра разрушает своими
огненными стрелами семь городов демона зимы и выводит из-за крепких затворов
стада небесных коров, несущих в своих сосцах благодатное млеко дождя, или
освобождает из заключения облачных дев, поспешающих оросить бесплодную землю
живою водою. Семь городов указывают на семь зимних месяцев; предания
индоевропейских народов осязательно свидетельствуют, что первоначальной родиной
их прародительского племени была страна умеренного пояса, сходная по климату с
среднею Россией, — страна, чуждая и зноя тропиков, и стужи земель, ближайших к
полюсу...
Старинный миф о погружении в сон и пробуждении божества творческих сил природы
сохраняется у славян в "сказочном эпосе. Здесь повествуется: как ненаглядная
красавица потеряла своего милого, пустилась странствовать и после долгих поисков
обрела его в союзе с другою безобразною женою, у которой и покупает за
серебряные и золотые диковинки (эмблемы весны) право провести с ее мужем три
полные ночи. В эти ночи красавица будит своего неверного друга, напоминая о себе
в трогательных причитаниях; но он спит крепким, непробудным сном, и только в
третью ночь удается ей наконец вызвать его из волшебного усыпления, насланного
хитрою соперницею, отстранить эту последнюю и войти в права настоящей супруги.
Смысл этой сказки, знакомой и другим индоевропейским народам, следующий: в
печальный период вьюг и морозов бог-громовник покидает свою красавицу (богиню
лета) и вступает в новый союз с кольдуньей Зимою, которая и усыпляет его до той
поры, пока не появится весна...
В горе Бланике, в четырех милях от Табора (рассказывают чехи), заключены рыцари,
павшие некогда в бою; они спят на полу и на каменных скамьях, и возле каждого
лежит его оружие; некоторые покоятся опершись на меч, а другие — сидя верхом,
склонив голову на шею лошади. Источник, вытекающий из горы, проливается их
конями, которые стоят оседланные вдоль отвесной скалы. Каждый год на Иванов
день Бланик от-срывается, и рыцари выезжают поить своих лошадей. Случи-ось раз
пастуху зайти в открытую гору; рыцари проснулись н стали спрашивать: не пора
ли выступать в поход? Но вождь f Венцелий, который покоится посреди пещеры — на
возвышенном месте, отвечал: «Нет, не настало еще время, когда
ичтожим мы врагов Чехии!» И тотчас все погрузились в сон. кузнец позван был в
пещеру подковать лошадей и в на251
граду за тт"уд получил старые подковы, которые впоследствии превратились в
золото; рассказывают еще о конюхе: рыцдпи пригласили его вычистить навоз, он
исполнил работу, а навоз оказался потом золотом. Часто слышится в горе стук
оружия — это рыцари готовятся к битве. Битва эта произойдет тогда, когда враги
со всех сторон ворвутся в страну, заселенную чехами внесут в нее смерть и огонь
и разрушат Прагу до основания' когда старый пруд около Бланика наполнится кровью
и засохшие деревья позеленеют и дадут цвет. В то время выступит священное
войско, и во главе его Венцелий на статном белом коне, держа в руке распущенное
знамя; он изгонит хищных врагов, положит начало народной независимости и затем
вместе со своими ратниками удалится на вечный покой...
На Руси означенный миф соединяется с именем Стеньки Разина, которому народ
приписывает сокрытие дорогих кладов. По берегам Волги, где он некогда гулял со
своей вольницей, некоторые холмы носят названия: Стол, Шапка, Бугры Стеньки
Разина, а одно ущелье слывет его Тюрьмою. В Разинских Буграх, по народному
поверью, знаменитый разбойник спрятал свое богатство в глубоких погребах, за
железными дверями, и теперь оно лежит там заклятое. Сам Стенька Разин жив до сих
пор, сидит где-то в горе, стережет свои поклажи...
Вместе с Разиным заключены в змеиной пещере получело-веки — баснословные люди об
одном глазе, одной руке и одной ноге, которые, чтобы двинуться с места,
принуждены складываться по двое и тогда бегают с изумительной быстротою: они
плодятся, по русскому поверью, не вследствие нарождения, а выделывая себе
подобных из железа. Дым и смрад, исходящие из их кузниц, разносят по белому
свету повальные болезни: мор, оспу, лихорадки и т. д. В Томской губ. они
называются опле-таями, у хорутан — половайниками; происхождение половай-ников
приписывается дьяволу. Ясно, что это дикое племя родственно одноглазым кузнецамциклопам,
помощникам Гефеста5. В борьбе с великанами (тучами) Зевс и его
сподвижники низвергли своих врагов в преисподнюю и придавили их огромными
скалами; впоследствии миф этот был перенесен на знаменитого в древности
завоевателя — Александра Македонского, и средневековые повести рассказывают о
борьбе его с дивами, т. е. великанами...
Чрез посредство литературных памятников означенная басня перешла и к нам,
слилась с древнейшими народными преданиями и сделалась общим достоянием. Предки
наши указывали на разные горы, как на места заключения «нечистых языков».
Старинный летописец записал рассказ новгородца Гюряты Ро-говича: послал он
отрока своего в Югорскую землю6; «Югра же рекоша отроку: дивьно мы находихом
чюдо... суть горы зайдуче луку моря, им же высота ако до небесе, и в горах тех
клич велик и говор, и секут гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце
мало, и туде молвять, и есть не розумети
их но кажуть на железо и помавають рукою, просяще пеза Есть же путь до гор
непроходим пропастьми, снегом и ,ом тем же не доходим их всегда; есть же и
подаль на полусиди». По поводу этого рассказа летописец замечает: «Си суть
1ье'заклепании Александром Македоньскым царем». В путешествии Василия Гогары
(1634 г.) читаем: «Да в той же гру-шнской земле меж горами высокими и снежными
в непроходи-ых местах есть щели земные, и в них загнаны дивие звери Гог Магог7,
а загнал тех зверей царь Александр Македонский». Из летописных указаний видно,
что мысль об этих «дивьих», нечистых народах соединялась в былые времена с
половцами Е татарами, которые неведомо откуда находили на русскую землю
и предавали ее страшному опустошению. И на западе Европы существовало в средние
века убеждение, что татары вышли из тартара, в гуннах же признавали народ,
происшедший от плотского смешения ведьм с лесными демонами или колдуна с
волчицею, и смешивали их с великанами. В устах русского люда басня
о народах, заклепанных Александром Македонским, передается так: «Жил на
свете царь Александр Македонский — из богатырей богатырь, и войско у него было
все начисто богатыри. Куда ни пойдет войною — все победит, и покорил он под свою
власть все земные царства. Зашел на край света и нашел такие народы, что сам
ужаснулся: свирепы пуще лютых зверей и едят живых людей; у иного один глаз — и
тот во лбу, а у иного три глаза; у одного одна только нога, а у иного три, и
бегают они так быстро, как летит из лука стрела. , Имя этих народов было Гоги и
Магоги. Начал воевать с ними Александр Македонский; дивии народы не устояли и
пустились от него бежать; он за ними, гнать-гнать, и загнал их в такие трущобы,
пропасти и горы, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Свел над ними одну
гору с другою сводом, поставил на свод трубы и ушел назад. Подуют ветры в трубы,
и подымется страшный вой, а дивии народы кричат: о, видно, еще жив Александр
Македонский! Эти Гоги и Магоги доселе живы и трепещут Александра, а выйдут
из гор перед самою кончиною света».
ЗМЕЙ
^В области баснословных преданий одна из главнейших ролей принадлежит огненному,
летучему змею. Значение этого змея весьма знаменательно; оно стоит в теснейшей
связи с самыми основными религиозными представлениями арийских племен. Народные
поверья приписывают змею демонские свой253
.
ства, богатырскую силу, знание целебных трав, обладание несметными богатствами и
живой водою, наделяют его способностью изменять свой страшный, чудовищный образ
на увлекательную красоту юноши, заставляют его тревожить сердпа молодых жен и
дев, пробуждать в красавицах томительное чувство любви и вступать с ними в
беззаконные связи. В этой обстановке уже замечается долгая работа ума и
воображения Здесь сведены воедино различные поэтические представления* в которых
древний человек любил живописать небесные тучи а грозы; приступая к анализу этих
представлений, сочетавшихся с мифом огненного змея, прежде всего необходимо
задаться вопросом, что послужило для него первообразом в видимой природе?
В огненном змее народная фантазия, создающая мифические образы не иначе как на
основании сходства и аналогии их с действительными явлениями, олицетворяла
молнию, прихотливый извив которой напоминал воображению скользящую по земле
змею, а равно — воздушные метеоры и падающие звезды, которые младенчески
неразвитому народу, ради производимого ими на глаз впечатления, казались
тождественными со сверкающей молнией. Все эти естественные явления, быстро
мелькающие в небесных пространствах светлыми, пламенными полосами, для предков
наших представляли близкое подобие летучего и рассыпающегося в искрах огненного
змея. Еще теперь простолюдин считает падучие звезды и метеоры за огненных змеев;
, в старину же взгляд этот был общепринятым, как видно из летописных и других
памятников. Под 1028 годом летописец говорит: «Знамение явися змиево на небесех,
яко видети всей земле»; под 1091 годом: «Спаде превелик змий от небесе —
ужасошася вей людье»; 1144 года: «Бысть знамение за Днепром в киевьской волости:
летящю по небеси до земля яко кругу огнену, и остася по следу его знамение в
образе змья великого, и стоя по небу с час дневный и разидеся»; 1556 года:
«Бысть знамение — того места, где звезда была на небеси, явися яко змий образом,
без главы стояше... ино яко хобот хвост сбираше, и бысть яко бочка и спаде на
землю огнем, и бысть яко дым по земли». В отписках1 1662—1663 годов о метеорах,
виденных в Белозерском уезде, читаем: «Явися, аки звезда великая, и покатись по
небу (с) скоростию, яко молния, и небу раздвоитися, и протяжеся по небу яко
змий, голова во огни и хобот — и стояло с полчаса»; «Стал яко облак мутен, и
протяжеся от него по небу яко змий великий, голова во огни, и пошел из него дым,
и учал в нем быть шум, яко гром»...
О тождестве змея с грозовою тучею предания и поверья представляют самые
наглядные свидетельства, не позволяющие сомневаться, что между тем и другою
существует самое близко соотношение. Народная загадка: «Мотовило-косовило по
подя« бесыо ходило, всем устрашило» или: «Шило-мотовило под небе са подходило,
по ниточке говорило» — разгадывается двояким
образом: и гром, и змей. Мотовило — снаряд для работки гйкси; так как старинный
метафорический язык уподоблял клубящиеся облака и тучи спутанной, косматой
пряже, то громовая стрела, заостренная как игла или шило, казалась ленно тем
орудием, которым Перун разматывает небесную пряжу (т. е. рассевает тучи). «По
ниточке говорило» — выражение, указывающее на раскаты грома, которыми
сопровождается эта'работа: гром — Перуново слово. Очевидно, что приведенная
загадка, служа для обозначения змея, имеет в виду не обыкновенного, земного
гада, а мифического или молниеносного змея. Из самого названия: «змей огненный»
уже несомненна связь его с грозовым пламенем... Змей, говорят крестьяне, летит
по поднебесью в виде огненного шара и рассыпается искрами, словно горячее
железо, когда его куют молотом; по другим показаниям, он несется черным клубом,
а из раскрытой пасти его валит дым и пламя — представление, прямо снятое с
природы: черная туча в полете своем по воздушным пространства:! клубится
подобными дыму парами и дышет огнем, т. е. вместе с вихрями выдыхает из себя и
грозовое пламя. Это эплческое выражение сопровождает и все другие животненные
олицетворения громового облака; так о коне-туче говорится, что изо рта и ноздрей
его огонь вылетает, из ушей дым столбоы валит. В народных былинах встречаем
«лютого зверя» Горынчища. Купался Добрыня в реке:
Как в тую пору, в то время
Ветра нет — тучу наднесло,
Тучи нет — а только дождь дождит,
Дождя нет — искры сыплются:
Летит змеище-Горынчище,
О двенадцати змея хоботах.
Хочет он Добрыню огнем спалить, хоботом ушибить, ко богатырь осилил и убил
чудовище-Русские сказки и песни упоминают о чудесной змее, которая когда ползет
— под ней трава горит или сохнет. Предания других индоевропейских народов ту же
силу испускать пламя приписывают дракону. Дракон летает по воздуху, выдыхает из
своей пасти дым, пламя и бурные вихри, дожигает зеленые травы и заражает
воздух своим ядовитым дыханием; он или палит своего врага огнем, или изрыгает
на него жгучий яд; человек, которого коснется блестящий взср дракона,
падает «ертвым, ибо из глаз его исходит тот же губительный яд. И, по-змея,
герой подвергается опасности погибнуть от его или крови, которая течет
рекою из ран уСитого чудовища... Ъ народных сказаниях змей изображается то как
чудовищ-i зверь, то как великан. В грозовых тучах фантазия древнего :овека
созерцала существа самодействующие, признавала за * ту же волю и те же страсти,
какие приличны человеку; а тому рядом с животненными олицетворениями туч
необхо255
димо наделяла их и человеческими формами. Вот почему змей выезжает на битву, как
вооруженный воин, на славном, богатырском коне; на плече у него сидит черный
ворон (похитители живой воды), а позади хорт (собака-ветр) бежит. Но, перекоЕж
свои формы на облачный мир, человек расширял их до иепслиа-ских размеров,
соответственно могуществу и громадности естественных явлений. Отсюда возникли
сказания о великанах, к кругу которых принадлежит и змей, что до очевидности
свидетельствуется греческим мифом о змеинохвостых гигантах и
множеством других общеарийских преданий. О Тугарине Змее-виче народная сказка
говорит: был он богатырь в вышину трех сажен, промеж глаз — калена стрела;
пожирал он и выпивал также много, как и великаны, поедающие небесных коров
и опорожняющие целые бочки дождевого напитка. Вглядываясь в развитие мифических
представлений, нетрудно заметить, что под влиянием метафорического языка и
неудержимого стремления фантазии олицетворять силы природы каждое
физическое явление в одно и то же время воплощалось в нескольких
разнохарактерных образах или принимало на себя облик, составившийся из смешения
этих образов. Огненный змей, зримый на небе пламенным, искрометным шаром,
прилетая в избу своей возлюбленной, обращается в молодца несказанной красоты.
«Есть молодые молодцы зазорливые (говорит устное предание о летучих змеях),
которые умеют прикидываться по-змеиному и по-человеческому». В одной русской
сказке змей представляется человеком со змеиной головою: с виду змей — богатырь,
а голова змеиная. Согласно с теми прихотливо-изменчивыми, фантастическими
формами, какие принимают облака в своем бурном полете по небесному своду,
воображение народа видело в них чудовище со многими головами и раскрытыми
пастями. Сказочный эпос изображает драконов и змеев с тремя, шестью или семью,
девятью и двенадцатью головами; по числу голов определяется большая или
меньшая степень их силы... Быстрота, с которою несутся грозовые тучи,
гонимые бурными ветрами, заставила уподобить их птице и борзо скачущему коню;
означенные метафоры возникли в древнейшую эпоху языка, и по всему
вероятию, одновременно с уподоблением тучи — небесному змею. Эти
различные животненные олицетворения, относясь к одному и тому же явлению,
необходимо должны были сливаться в убеждениях первобытных племен. Фантазия
смешала формы птицы, коня и змея и составила из них баснословных животных.
Старинная песня говорит, что богатырский конь-туча шип пускал по-змеиному и,
отделяясь от земли — летал выше лесу стоячего, ниже облака ходячего.
Огненного змея народ называет летучим, дает ему крылья птицы и наделяет его
крылатым конем, на котором носится он i воздуху. На лубочных картинах змей
рисуется с крыльями; сербская песня упоминает о змее шестикрылом. Русские и ел
вацкие сказки говорят о двенадцатикрылом коне змея; по сви256
К(
етельству былины, Тугарин Змеевич «садился на своего доб-ого коня, поднялся на
крыльях по поднебесью летать», а конь v Тугарина «как бы лютый зверь, из хайлища
пламень пышет, Из ушей дым столбом». Следуя этому описанию, лубочная картина
изображает Тугаринова коня крылатым. В сказках к услугам змея являются коньветер
и конь-молния. Народная загадка обозначает змея под метафорическим образом
коня: «Стоит конь вороной — нельзя за гриву взять, нельзя и погладить»... Шум
грозовой бури сравнивали с шипением змеи. По свидетельству русских сказок и
былин, огненный змей поднимает страшный свист и шип; голос его подобен завыванию
вихрей: «Заревел Тугарин — и дрогнула вся дубрава!» Как от «змеиного шипа» коня
сивки-бурки, как от свиста Соловья-разбойника падали стены и люди, так и свист
мифического змея производит то же сокрушающее действие.
Мы знаем, что молнии уподоблялись стрелам, копьям и воинской палице. Эти
поэтические представления должны были прилагаться и к змею, как воплощению
громоносной тучи. Стрела-молния то служит ему, как бранное оружие, то
принимается за необходимый атрибут его фантастического образа. х"д влиянием
метафорического языка, фантазия наделила дра-,она стреловидным жалом или острым
огненным языком: верование это до такой степени проникло в убеждение народа,
что, по мнению крестьян, даже простые змеи (гадюки) уязвляют не зубами, а жалом,
которого они в действительности не имеют. На лубочных картинах огненный змей
изображается с одною или несколькими стрелами в пасти, и самый конец хвоста его
заостряется стрелою; так Еруслан-богатырь убивает змея о трех головах, в каждой
голове по стреле — вместо жала, а хвост оканчивается четвертой стрелою.
Существует поверье, что змея-кедяница (или медянка —г от слова мед) целый год
бывает слепа и только на Иванов день получает зрение и тогда, бросаясь на
человека или животное
...Закладка в соц.сетях
