afanalex

страница №31

...илась в воду и исчезла. Если при русалке есть гребень,
то она может затопить любое место, расчесывая свои волнистые локоны; но зато
если волоса ее обсохнут — она немедленно умирает, т. е. с окончанием грозы и
дождевых ливней, с появлением ясного, все иссушающего солнца облачные девы
исчезают с просветленного неба. Вот почему русалки боятся отходить далеко от
берегов реки или озера, не захватив с собою гребенки...
Жизненная деятельность стихийных духов, или, прямее — самой природы, проявляется
в летнюю половину года. Пока лед оковывает воды — водяной покоится тихим сном, и
пробуждается не прежде вскрытия рек и озер; лешие проваливаются на зиму в
подземное царство и выходят оттуда на свет божий при первых начатках весны.
Точно так же и русалки исчезают на

345

все время холодной и суровой зимы. В Малороссии уверяют, что они показываются,
как только разольются по лугам весенние воды, распустятся вербы и зазеленеют
поля, и остаются в этом (земном) мире до глубокой осени. Четверг, как день,
посвященный богу-громовнику, владыке всех облачных духов и дев, получил особенно
важное значение в преданиях о русалках. Языческий праздник в честь
русалок совершался одновременно с праздником весны, когда леса уже
оделись листьями, поля украсились цветами, а нивы — хлебными травами. В
христианскую эпоху он приурочен к троицыну и духову дням, причем само название
духова дня наводило непросвещенный народ на мысль о чествовании стихийных духов
и душ усопших предков. Несмотря на то, народная память не изменила старине и
доныне связывает праздник русалок с Перуновым днем, начиная его с четверга
предшествующей троице так называемой семицкой недели, которая еще в VII веке
была известна под именем русальной. В Киевской летописи под 1170 годом сказано:
«Володимеру бысть болезнь крепка, ею же скончался мая в 10-е русальное (-ныя)
недели в понедельник»; а троицын день приходился в том году 16 мая. На
Украине же четверг на троицкой неделе называется русальчин велик
день. Старинные памятники не раз упоминают о русальях, как о бесовских,
богопротивных и подлежащих церковному запрету игрищах... Игрища, происходившие
на русальную неделю, сопровождались плясками, музыкой и ряженьем, что служило
символическим знамением восстающих с весною и празднующих обновление жизни
грозовых и дожденосных духов. Принадлежа к разряду этих духов, русалки сами
облекались в облачные шкуры и смешивались с косматыми лешими и чертями.
С тем же двояким значением: а) весеннего праздника и б) вообще народного игрища
— упоминаются русальи и в памятниках других славян...
Май и июнь месяцы — пора полного развития творческих сил, пора явления облачных
жен и дев, шлющих земле плодородие; в шуме грозы выступают на небо прекрасные
нимфы, начинают свои легкие пляски, поют громкие песни (быстрый полет туч и
завывание бури) и, сочетаясь с богом-громовником, орошают нивы благодатным
семенем дождя. Отсюда возникли рассказы о плясках, песнях и брачном веселье
русалок. На Зеленой, или русальной неделе они празднуют свои свадьбы, плещутся в
водах, бегают по лугам и рощам, бьют в ладоши, аукаются, водят хороводы, пляшут
и поют песни; тихие, ласкающие слух звуки ветров принимаются за их отдаленные
напевы, а плеск воды приписывается их пляскам. Крестьянские девушки, приходя в
лес, бросают русалкам зеленые венки с просьбою доставить им богатых женихов; а
по венкам, кинутым в воду, они гадают о замужестве и будущем своем житье. И
после, в продолжение всей петровки, русалки выходят по ночам из воды и при свете
месяца предаются танцам на избранных для того местах, назы346

ваемых игравицями. В Малороссии и Галиции рассказывают, что там, где танцуют
русалки и мавки, видны на полях круги и «трава ще краще росте и заедно як рута
зеленее». Нередко они заманивают к себе овчара (собственно: пастыря небесных
стад) с рожком или сопелкою, заставляют наигрывать во всю ночь и пляшут под его
музыку; на том месте, где овчар бьет ногою такт, остается на земле ямка. Черты
эти общи русалкам с эльфами и феями. В великорусских губерниях ходит рассказ о
том, как русалка являлась невидимкою к молодому промышленнику и о-анцевала под
звуки его гуслей. Та же любовь к пляскам приписывается и лесным женам; по
рассказам чехов, они охотно отдаются этому веселью в полдень и ночью при свете
месяца. Была одна резвая девушка, дочь вдовы. С утра уходила она в лес пасти
козье стадо, и пока козы щипали траву — пряла лен. Раз, увлекаемая своим веселым
и живым характером, стала она плясать, подняв над головою руки. Это было в
полдень; вдруг — словно из земли выросла — явилась перед ней прекрасная дева в
белой и тонкой, как паутина, одежде, с золотыми волосами до пояса и с венком из
полевых цветов на голове. Она пригласила пастушку танцевать вместе; «Мне
хочется тебя поучить!» — прибавила красавица, и обе пустились выказывать
свое искусство под чудную музыку, которая неслась с древесных ветвей: то были
звуки соловьев, жаворонков, малиновок и других певчих пташек. Ножки пляшущей
лесной девы, как ноги немецких эльфов, были так быстры и легки, что даже не мяли
травы, а стан ее гнулся будто ивовая ветка. Так плясали они от полудня до
вечера. Когда лесная дева исчезла, пастушка хватилась за свою пряжу; но было уже
поздно, она не успела окончить своего урока и воротилась домой, крепко
опечаленная. Надеясь завтра наверстать потерянное время, она скрыла от матери
то, что с нею случилось. Но и на следующий день явилась лесная дева, и они опять
проплясали до самого вечера. По окончании танцев, лесная дева заметила печаль
своей подруги и помогла ее горю: взяла лен, обмотала вокруг березы, тотчас
спряла его в тонкие нити и затем исчезла — будто ветром ее спахнуло... В третий
раз лесная дева подарила пастушке березовых листьев, которые потом превратились
в золото...

Тот, кто ступит на холст, разостланный русалками, делается расслабленным или
хромым; а кто не чтит русальной недели, У того они портят домашний скот и птицу.
В светлые, лунные ночи наши русалки, выказываясь из вод, поют чарующие песни,
которым не в силах противиться ни один смертный. Когда раздадутся их звуки,
странник бросается в воду, увлекаемый столько же обаянием их красоты, как и
гармонией сладостного пения; пловец спешит направить к ним свою ладью и также
гибнет в бездне, где схватывают его водяные девы...
Злые ветры и ливни — дело русалок. Чтобы колосья налились, вызрели и дали
хороший урожай, нужна погода тихая, теплая, с умеренными дождями; а потому в
некоторых мест347

ностях России совершается обряд изгнания или проводов руса-лок. Следующее за
троицей воскресенье в Спасске рязанском называется русальным заговеньем. На
другой день там приготовляют соломенное чучело, одетое в женские уборы и
представляющее русалку; потом собирают хоровод, затягивают песни и
отправляются в поле; в середине хороводного круга пляшет и кривляется бойкая
женщина, держа в руках соломенную куклу. В поле хоровод разделяется на две
стороны: наступательную и оборонительную; последняя состоит из защитниц
русалки, а первая нападает и старается вырвать у них чучело; при этом обе
стороны кидают песком и обливают друг друга водою. Борьба оканчивается
разорванием куклы и разбрасыванием по воздуху соломы, из которой она была
сделана. После того возвращаются домой и говорят, что проводили русалок. В
Тульской губ. подобный обряд совершается на Зеленой неделе: женщины и девицы
идут толпою на засеянные поля и ловят русалку, которая, по народному сказанию,
ворует тогда хлеб. Связавши из соломы куклу и нарядив ее в женское платье,
уверяют, что это и есть пойманная русалка; с песнями и плясками несут ее к реке
и бросают в воду. В уездах Ефремовском, Епифановском и Ново-сильском накануне
троицы (в «клечальную» субботу) молодежь собирается вечером на полянах и бегает,
размахивая помелами, с криками: «Догоняй, догоняй!» Иные утверждают, что
собственными глазами видели, как гонимые с полей русалки убегали в лес с плачем
и воплями. В некоторых местностях около того же времени бывают проводы Весны, и
в соломенной кукле видят изображение именно этой дожденосной богини. В полете
весенних гроз исчезают облачные девы; разметаемые помелом-вихрем, они убегают
с неба или, будучи размыканы, разорваны на части, тонут в дождевых потоках, и
вслед за тем наступают летние жары. Выпроваживая русалок, земледельческое
население думало отстранить от своих нив опустошительные бури и безвременные
ливни, от которых хлеб ложится наземь, ломается, мокнет и не вполне вызревает
или уже созрелый осыпается и прорастает без всякой пользы для человека...
Русалкам соответствуют сербские вилы и болгарские самовилы: это только другое
прозвание, данное облачным девам по связи их с молниями и вихрями. В древности
оно, вероятно, было известно и русским славянам, но потом позабыто, вытесненное
более употребительным именем русалок, тогда как в преданиях сербов и болгар,
наоборот, русалки уступили место вилам. Слово вила образовалось от глагола вить,
вью — плести, скручивать, соединять пряди в одну нить или вервь и указывает на
мифическую деву, которая прядет облачные кудели и тянет из них золотые нити
молний. Молния извивается — вьется огненной нитью или змейкою, мелькает
искривленной линией; глагол вьется прилагается и к полету птиц, и в народных
загадках (русской и сербской) ласточка, отличающаяся особенно быстрым и
извилистым полетом, называется вило. Так как види348

лая глазом кривизна наводила на понятие нравственной кривды, хитрости и
лукавства, составляющих самую существенную сторону в характере эльфов, то
отсюда: вилавый — хитрый, лукавый, вила — юла, человек увертливый — виляющий
(вилю-щий). Стремительные вихри, подымая столбом пыль или снег (въю-га, у
болгар: вилни ветерушки), крутят их словно веревку; а неся на своих крыльях
облака и тучи, завивают их в кудри и сбивают вместе, как спутанную пряжу или
всклокоченные волоса. Рядом со словами: куделя (лен, приготовленный для пряжи),
кудло, кудеря, в областном говоре употребляется глагол куде-лится — метет вьюга;
вихбр, вихры (чуб, пряди волос) одного происхождения со словом вихрь (вихорь). В
народных сказаниях вилы изображаются не только нимфами, управляющими полетом
облаков и молний, но и вещими пряхами...
Подобно русалкам, вила — существо, родственное светлым эльфам, и потому данное
ей имя сопровождается постоянным эпитетом белая. Этот эпитет, указующий на
блеск, сияние и красоту, также тесно сливается со словом «вила», как в нашем
эпическом языке прилагательное красная со словом «девица», и вместе с тем
свидетельствует о тождестве вил с белыми женами германцев, чехов и моравов. Вилы
представляются юными, прекрасными, бледнолицыми девами, в тонких белых одеждах и
с длинными косами, распущенными по спине и грудям; в этих косах — их сила и даже
самая жизнь; тело у них нежное, прозрачное, легкое, как у птицы, очи блистают
подобно молнии, голос — приятный, сладкозвучный. По свидетельству хорутан-ских
сказок, косы у вил золотые, ниспадающие до земли, одежда не только белая, но и
золотая, с серебряным поясом. Беда человеку, который прельстится вилою! ему
опостылит весь мир, и жизнь будет не в радость. Хваля красоту девицы, сербы и
черногорцы сравнивают ее с вилою: «Она хороша, как горная вила!» Наравне с
русалками вилы обитают на горных вершинах, в лесах и воде и потому различаются
на горных, лесных и водяных...

Как молниеносный эльф, вила рождается от горы-тучи и, вскормленная росою
(дождевою влагою), убаюкивается ветром. Поселяне убеждены, что вилы могут
насылать бури, дожди и град; подымая буйные ветры, они ломают растущие по горам
деревья, волнуют пучины и топят лодки и пловцов; во время морской бури случается
видеть, как они бегают по верхушкам волн и своими ногами пенят встревоженные
воды. По свидетельству сербских песен, вилы носятся по воздуху, между небом и
землею, собирают летучие облака и любуются на молнии...
Тех же мифических дев болгары знают под именами: а) самовила и б) само-дива;
первая преимущественно обитает в горах, а последняя — в реках и колодцах. Оба
имени сопровождаются придаточным само и напоминают наши эпические выражения:
ковер-самолет, скатерть-самобранка, топор-саморуб и др. Самовила (самовьющая,
самопряха) существенно ничем не отличает349

ся от сербской и словенской вилы; а самодива должна быть поставлена в сродство с
дивами-великанами и змеями-тучами. Как этим последним присваивается прозвание
юдо, так присваивается оно и самовилам («юдо-самовило!»). Юды, по рассказам
болгар, — жены с длинными косами, живут в глубоких реках, озерах и водоворотах;
выходя на берег, они любят расчесывать волосы, а если завидят кого в воде, то
оплетают и удавливают его своими косами. В песнях самовилам даются постоянные
эпитеты: самогорека, прекуморска; у них — славные русые косы, они водят
хороводы, вступают с юнаками в побратимство, помогают им в нужде и спасают их от
преждевременной смерти; подобно сербским вилам, они созидают облачные города.
Наравне с эльфами, лесными и водяными духами самодивы признаются за падших
светлых ангелов; низвергнутые с неба, они населили воды, а иные остались в
воздухе и по ночам нарушают тишину своими чудными звуками, которые слышатся то
как отдаленная музыка, то как девичьи песни, то как скрип бесчисленных колес.
Самодивы поют и пляшут по лугам и оставляют на траве большие круги, состоящие из
узкой, убитой их ногами дорожки. Если человек, заслыша их песню, осмелится
приблизиться к самодивскому хороводу, они или убивают его, или навсегда лишают
языка и памяти. На связь их с губительными болезнями указывает и то, что Моровая
дева причисляется болгарами к самодивам и юдам-самовилам. В качестве облачных
нимф они влияют на земное плодородие: когда нивы стоят еще зеленые, в них, по
народному поверью, прячутся самодивы и орисницы; последние колосья, оставляемые
на полях жнецами, называются божя брада и считаются достоянием самодив; кто
поскупится и не оставит для них колосьев на своей полосе, у того вихри отнимут
ноги; когда приезжают на мельницу с зерновым хлебом, то часть смолотой из него
муки бросают в воду самодивам, а муку, которая, подымаясь пылью, осаживается по
стенам мельницы, называют дяволски хлеб...
Летучие облака предки наши уподобляли птицам; под влиянием этого уподобления
облачным девам приписана была способность превращаться в голубя, утку, гуся и
всего чаще в лебедя. Собственно на этих птицах фантазия остановилась потому, что
голубь издревле посвящался громовнику, а гусь, утка и лебедь —птицы водяные;
облачные же девы (как известно) признавались нимфами рек и источников и
постоянно плавали и купались в их водах. Сверх того, на сближение облачной девы
с лебедем наводил сам язык. Эльфы, русалки, вилы и полудни-цы, как духи,
вооруженные молниеносными стрелами, являющиеся весною под легкими покровами
облаков, согретых и озаренных яркими лучами солнца, представлялись существами
светлыми, блестящими, белыми. Что же касается лебедя, то он получил присвоенное
ему имя по белоснежному цвету своего пера. Так возникли сказания о девахлебедях,
и тем легче было сочетать эти различные представления, что слово лебедь
в наро350

дном говоре большею частью употребляется в женском роде... Сербские вилы
оборачиваются и прилетают лебедями, а у ваших русалок, по народному поверью,
пальцы на ногах соединены перепонкою, как у гуся, что заключают по их следам,
какие остаются на мокром песку у берегов рек и источников. Следы эти можно
видеть только тогда, когда, застигнутые врасплох, русалки поспешно бросаются в
воду; обыкновенно же они прежде, чем покинуть берег, взметают песок и тщательно
сглаживают свои ступни...
Более живые воспоминания о лебединых девах сохранились в народных сказках.
Особенно интересною представляется нам сказка о Морском царе и его премудрой
дочери: юный Иван-царевич отправляется в подводное царство, приходит к морю и
прячется за кусты. На ту пору прилетели туда двенадцать голубок или уточек,
сбросили свои крылышки (или перышки), обернулись красными девицами и стали
купаться: это были водяные красавицы, дочери Морского царя. Иван-царевич
подкрался потихоньку и взял крылышки Василисы Премудрой. Девицы испугались,
похватали крылышки и улетели голубками или очками; оставалась одна Василиса
Премудрая, начала упра-1вать доброго молодца возвратить ей крылья, и царевич
отдает под условием, чтобы она согласилась быть его женою. По на-эдному поверью,
превращение в зверя совершается набрасыва-яем на себя его мохнатой шкуры, то же
самое значение, какое данном случае соединяется со звериною шкурою — при измеэош
человеческого образа в птичий, приписывается крыльям перьям. По другим
вариантам, вместо крылышек царевич юхищает сорочку и кушак морской девы; эта
замена осиовыва-ся на поэтическом представлении облаков — одеждами, покроши, что
в слиянии с метафорою, сблизившею их с птицами, породило сказания о пернатых
сорочках (орлиных, сокольих, лепных). Девы-птицы встречаются и во многих других
сказках, везде им равно придается вещее значение и необычайная муд-сть; они
исполняют трудные, свыше сил человеческих, задачи заставляют себе подчиняться
самую природу. В одной сказке мифические девы прилетают белыми лебедушками, а в
дру-героиней выводится премудрая Лебедь-птица, красная деви-или Лебедь-королевна
такой чудной красоты, что ни око не 1дело, ни ухо не слышало; в былине о ПотокеМихаиле
Ивано-добрый молодец увидал на тихих заводях белую лебедуш-через перо
птица вся золотая, а головка у ней — красным ютом увитая, скатным жемчугом
усаженная. Вынимает По-эк из налушна тугой лук, из колчана калену стрелу, хочет
елять по лебеди:
Провещится ему лебедь белая: «Не стреляй ты меня...» Выходила она на крутой
бережок, Обернулася душой красной девицей, —
вышла замуж за молодца...

351

Все означенные стихийные существа: эльбины, вилы и русалки поставлены в народных
преданиях в самую близкую связь с мифическим представлением душ, издревле
уподобляемых то возжженному огню, то дующим ветрам; они или сами принимаются за
души усопших, или смешиваются с теми вещими девами, которые, присутствуя при
рождении младенца, как бы влагают в него душу живу, а потом изымают ее при
кончине человека и таким образом определяют начало и конец человеческой жизни...
ДУШИ УСОПШИХ
Последний акт, которым завершается земная жизнь человека, исполнен таинственного
значения. Неумолимая смерть, постоянно унося новые жертвы, для остающихся в
живых поколений ничего не открывает о той безвестной стране, куда увлекла их
предшественников. Но человек, по самому свойству своей возвышенной природы,
жаждет знать о том, что будет с ним за могилою. Мысль о конечном уничтожении так
враждебна инстинкту жизни, ощущаемому человеком, что она уже в глубочайшей
древности отстранялась им во имя надежды в жизнь загробную, которая составляет
один из главнейших вопросов во всех религиях. Праздники в честь умерших,
приношения и возлияния на их могилы, вера в явление мертвецов и множество других
преданий ярко свидетельствуют, что наряду с другими языческими племенами и
славяне были убеждены, что там — за гробом — начинается новая жизнь, и имели о
ней свои довольно подробные, хотя и не строго определившиеся представления.
Прежде всего отметим тот многозначительный факт, что славяне признавали в душе
нечто отдельное от тела, имеющее свое самостоятельное бытие. По их верованиям,
согласным с верованиями других индоевропейских народов, душа еще в течение жизни
человека может временно расставаться с телом и потом снова возвращаться в него;
такое удаление души обыкновенно бывает в часы сна, как сон и смерть — понятия
родственные. Черногорцы и сербы убеждены, что в каждом человеке обитает дух,
которого они называют «ведогонь», и что дух этот может покидать тело, объятое
крепким сном. Ведогони нередко ссорятся и дерутся между собой, и тот человек,
ведогонь которого погибнет в драке, уже более не пробуждается: его тотчас же
постигает быстрая смерть. О колдунах и колдуньях рассказывают, что они,
погружаясь в сон, могут выпускать из себя воздушное демоническое существо, т. е.
душу, которая принимает различные образы и блуждает по тем или другим местам,
причем оставленное ею тело лежит совершенно мертвым. И во вре352

мя обмиранья или летаргического сна душа, по русскому поверью, покидает тело и
странствует на том свете. Таким образом, тело есть как бы жилище живого духа, та
временная оболочка, в которую оно заключается при рождении дитяти и которую
покидает при кончине человека.
Душа человеческая, по древним языческим преданиям, представлялась в самых
разнообразных видах: во-первых, огнем. Славяне признавали в душе человеческой
проявление той же творческой силы, без которой невозможна на земле никакая
жизнь: это сила света и теплоты, действующая в пламени весенних гроз и в
живительных лучах солнца. Душа — собственно частица, искра этого небесного огня,
которая и сообщает очам блеск, крови — жар и всему телу — внутреннюю теплоту.
Различные душевные движения народ обозначает уподоблением огню: чувству он дает
эпитеты горячее, теплое, пылкое', о любви, вражде и злобе выражается, что они
возгорелись или погасли; на эпическом языке сербов гнев называется живым огнем,
а белорусы о раздражительных, вспыльчивых людях говорят: «Од-зин с огнем, другой
с поломем». В тесной связи с указанным воззрением стоят мифы, приписывающие
богу-громовнику создание первого человека и низведение огня на его домашний
очаг, дарование женам чадородия (возжжение в новорожденных младенцах огненных
душ) и устройство семейного союза... В южной приднепровской Руси ходят рассказы
о синих огнях, вспыхивающих на могилах и курганах; огни эти разводятся
русалками. По мнению чехов, над могилами летают огненные душечки; в блуждающих
огнях они видят души отверженных грешников или скупцов, оберегающих зарытые ими
клады; всякий проклятый за грехи осуждается по смерти на вечное странствование в
сем мире и показывается то в виде огненного столба, то в виде человека, у
которого язык и глаза — огненные...
Если душа понималась как огонь, то жизнь возможна была только до тех пор, пока
горело это внутреннее пламя; погасало оно — и жизнь прекращалась. У нас уцелело
выражение: погасла жизнь; выражение это в народной песне заменено сравнением
смерти человека с погасшею свечою. Неумолимая Смерть тушит огонь жизни, и
остается один холодный труп...
Древние греки изображали Смерть с потухшим факелом: гений смерти опускал
зажженный факел, потрясал им, и вместе с тем, как погасало пламя, померкал и
свет жизни. У немцев есть прекрасная сказка о куме Смерти. Жил-был бедняк, у
него было двенадцать детей; и день и ночь работал он, чтобы пропитать свою
семью. Когда родился у него тринадцатый ребенок, он вышел на большую дорогу и
решился взять в кумовья встречного. Идет костлявая Смерть и говорит: «Возьми
меня кумою». — «А ты кто?» — «Я — Смерть, которая всех уравнивает». — «Да, ты —
правдива, ты не различаешь ни богатых, ни бедных!» — и бедняк взял ее кумою.
Когда мальчик подрос, он пошел однажды навестить своего крестного. Смерть повела
его в
12 Древо жизни.

353

лес, указала на одну траву и сказала: «Вот тебе дар от твоего крестного! Я
сделаю из тебя славного лекаря. Всякий раз, как позовут тебя к больному, ты
увидишь меня: если я буду стоять в головах больного — смело говори, что можешь
его вылечить; дай ему этой травы, и он выздоровеет; но если я стану у ног
больного — он мой, и никакое лекарство в мире не спасет его!» В короткое время
повсюду разнеслась молва о новом славном лекаре, которому стоит только взглянуть
на больного, чтобы наверно узнать: будет ли он снова здоров или умрет. Со всех
сторон звали его к больным, много давали ему золота, и вскоре он сделался
богачом. Но вот заболела тяжким недугом дочь короля; это было его единственное
дитя, день и ночь плакал опечаленный отец и повсюду приказал объявить: кто
спасет королевну, тот будет ее мужем и наследует все царство. Лекарь явился к
постели больной, взглянул — Смерть стояла в ногах королевны. Дивная красота
больной и счастье быть ее мужем заставили его прибегнуть к хитрости: он не
замечал, что Смерть бросала на него гневные взгляды, приподнял больную, положил
ногами к изголовью и дал ей травы; в ту же минуту на щеках ее заиграл румянец и
она выздоровела. Обманутая Смерть приблизилась к лекарю и сказала: «Теперь
настал твой черед!», ухватила его своей ледяной рукой и повела в подземную
пещеру. Там увидел он в необозримых рядах тысячи и тысячи возжженных свеч: и
большие, и наполовину сгоревшие, и малые. В каждое мгновение одни из них
погасали, а другие вновь зажигались, так что огоньки при этих
беспрестанных изменениях, казалось, перелетали с места на место. «Взгляни, —
сказала Смерть, — это горят человеческие жизни; большие свечи принадлежат детям,
наполовину сгоревшие — людям средних лет, малые — старикам, но нередко и дети и
юноши наделяются небольшими свечами». Лекарь просил показать, где горит его
собственная жизнь. Смерть указала ему на маленький огарок, который грозил скоро
погаснуть. Устрашенный лекарь стал просить своего крестного: «Зажги мне новую
свечу, позволь мне насладиться жизнью, быть королем и мужем прекрасной
королевы». — «Это невозможно, — отвечала Смерть, — прежде, чем зажечь
новую, надо погасить прежнюю.» — «А ты поставь этот догорающий остаток на
новую свечу — так, чтобы она тотчас же зажглася, как скоро он потухать станет».
Смерть притворилась, что хочет исполнить желание своего крестника, но,
переставляя старый огарок, нарочно его уронила: пламя погасло, и в ту же минуту
лекарь упал бездыханным. Сказка эта известна и у славян-Идеи смерти и рока в
убеждениях арийских племен роднились и сливались между собою, почему и в
приведенной сказке богиня Смерть является при рожде...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• ...
• 41
• 42
• 43

Закладка в соц.сетях