Жанр: Электронное издание
afanalex
...ься пряжею и тканьем...
Собственно о рожаницах мы не встречаем свидетельств, чтобы они пряли жизненную
нить; думаем, однако, что и с ними в старину соединялось подобное же
представление и только позабыто в течение последующих веков. На эту мысль
наводят нас хорутанские сказки, отождествляющие рожаниц с вилами. Едва народится
младенец (рассказывают хору тане), как тотчас же — бог знает откуда и как —
являются в избу три сестры-роженицы, садятся за стол и в кратких изречениях
определяют судьбу новорожденного; произнеся свои предсказания, они тихо
удаляются, и если на ту пору светит сквозь окно месяц, то, озаренные его лучами
— бывают видимы их легкие, воздушные образы и радужные покровы...
Из трех сестер-рожениц, устанавливающих судьбу младенца, мнение последней
постоянно принимается за окончательное решение; она есть действительная
владычица смертного часа и потому соответствует злой парке, перерезывающей
жизненную нить человека, или Смерти, погашающей огонь его души. То, что
присуждено роженицами, нельзя ни изменить, ни устранить никакими силами: это
приговор всемогущего, непреложного рока! Предрекут ли вещие жены смерть от волка
— зверь этот явится а урочный час к своей жертве, хотя бы она скрывалась за
каменными стенами; присудят ли человеку погибнуть в воде, и хотя бы кругом на
далекое расстояние не было ни единого источника — он задохнется в луже. Одной
царевне было предсказано, что она умрет от укушения змеи. Царь устроил
стеклянный терем, куда даже и муравей не мог пробраться; заключил там свою дочь
и приказал не выпускать ее из терема. Когда наступил «судный день», царевна
пожелала винограду; слуга принес ей большую кисть, в которой скрывалась малая
ядовитая змейка — и предсказание исполнилось! Подобные рассказы существуют и в
нашем народе, хотя древние краски в них более или менее уже стерлись...
С белыми летними облаками издревле соединялись идеи плодородия, зачатия и брака;
наоборот — с черными тучами, несущими опустошительные бури, связывались
представления о злых демонах ночи и смерти. В силу этих воззрений облачные девы
стали заведовать рождением, бракосочетанием и кончиною
364
человека, что все вместе и определило понятие о м^гучой судьбе, властвующей над
смертными в пределах их земного существования - - от колыбели и до могилы.
Согласно с троякими обязанностями, возложенными на облачных дев, из толпы их
выделились три богини судьбы, из которых на долю каждой выпал особый труд. Из
них две — представительницы белоснежных облаков: одна распоряжалась родами,
другая — брачными союзами; а третья — дева черной молниеносной тучи — разила
смертью. Впоследствии, с забвением стихийных, натуралистических основ, на
которых возникло означенное верование, цвета эти приняты были за символы
нравственных понятий: белый цвет сделался знамением благих, дружелюбных
чувств, одушевляющих богиню счастья, а черный — знамением злобы и коварства
богини смерти. Почти у всех индоевропейских племен предания говорят о трех
девах судьбы; число это одинаково прилагается к мойрам, паркам, феям,
норнам и роженицам. Рождение, свадьбы и смерть, колыбель, брачное ложе и
смертный одр или могила наводили мысль на соответственные им понятия детства,
юности и старости — утра, полдня и вечера или заката человеческой жизни. Когда
человек мужал и задумывался о могуществе всесильного рока, его рождение и первые
годы детства были уже прошлым, а смерть ожидала его в будущем, и потому с тремя
девами судьбы он необходимо сочетал представление о трехсоставном времени:
одна из них должна была ведать прошедшее, другая — настоящее, третья —
будущее (вчера, сегодня и завтра)...
У славян сохранилось множество пословиц и поговорок, намекающих на стародавнее
верование в судьбу, идея которой неразрывно связывается с рождением, браком и
смертью человека: родись ни хорош, ни пригож, родись счастлив; не накормить коня
сухопарого, не наделить дитя бессчастное; счастливый — к обеду, а роковой — под
обух; счастливый скачет, а бессчастный плачет; счастливый — что калач в меду (к
нему все пристает, все на прибыль); кому счастье служит, тот ни о чем не тужит;
талан-ный и в море сыщет; без счастья и по грибы в лес не ходи; коли нету
талану, так не пришить к сарафану; всем бы молодец — да нет талану на роду; мой
талан пошел по горам (или по рукам, т. е. нет счастья); мое счастье разбежалось
по сучкам, по веточкам; такова наша доля — на то, знать, мы и родились; таков
наш рок, что вилами в бок! На кого рок, на того и добрые люди; никто от своего
рока не уйдет; чему быть, того не миновать; так рок судил; знать, так уж
суждено! видно, такая судьба! От судьбы не уйдешь; бойся не бойся, а от части
своей не уйдешь; злая напасть — и то часть; судьбу на паршивом поросенке не
объедешь; беду (или суженого) и на кривых оглоблях не объедешь; судьба придет
— ноги сведет, руки назад свяжет. Слово судьба одного корня с глаголом
судить, и следовательно, означает то, что присуждено-предопределено
человеку... В старинных памятниках слово «суд» прямо употребляется в зна365
чении сулъбы; например, в «Слове о полку Игореве» сказано: «Ни ХЫОУ.У, ни
горазду, ни птицю горазду суда божиа (судьбы или смерти) не минути»; «Бориса же
Вячеславлича слава на суд (на смерть) приведе». Здесь смерть рассматривается как
определение судьбы, которая в руках своих содержит все благое и гибельное и
приговоров которой невозможно отклонить ни умом, ни хитростью...
По глубокому убеждению народа, запечатленному в его пословицах, «без року смерти
не бывает; кому быть повешену, тот не утонет; кому за тыном окоченеть, того до
поры обухом не пришибешь; кому суждено опиться, тот обуха не боится; кому быть
на виселице, того и грозой не убьет; кому скоромным куском подавиться — хоть век
постись, комаром подавится! Ловит волк роковую овечку; обреченная скотинка уж
не животинка» (непременно околеет или достанется хищному зверю). Дочь Соловьяразбойника,
желая убить Илью Муромца, ринула на него тяжелую подворотню, да
«Илье то не к суду пришло» — и он остался невредим. В древнерусской повести о
борьбе Живота со Смертью эта последняя говорит человеку: «В чем тя застану, в
том и сужду». Брак, по народному выражению, — божий суд. В свадебных песнях и
причитаниях фраза: «Идти ко суду бо-жию» употребляется в смысле: «Идти под
венец», согласно с этим жених и невеста называются у нас сужеными. Обращаясь к
брату невесты, песня возглашает от имени жениха: Ах, шурин мой, шурин ласковый!
Ты отдай мой дар, мое суженое, Мое суженое, мое ряженое (т. е. невесту).
Супружеский союз, со всеми его удачными и неудачными последствиями, не зависит
от произвола и расчетов человека, а уже наперед определяется божественною волею:
«Кому на ком жениться, тот в того и родится», «Всякая невеста для своего жениха
родится». Приговоры судьбы в этом отношении так жо неотвратимы, как и самая
смерть, предназначенная человеку: «Суженого конем не объедешь», «сужено-ряжено
не объедешь в кузове»...
Повстречав Микулу Селяниновича, Святогор спросил его: 'Ты скажи-поведай,
как мне узнать судьбину божию?» — «А ют поезжай к горам; у тех гор под великим
деревом стоит куз-пща, и ты войди туда и спроси кузнеца про свою судьбину». Зхал
Святогор целых три дня, доехал до кузницы и видит — :ует кузнец два тонких
волоса. «Что ты куешь?» — спрашивает огатырь. «Кую судьбину: кому на ком
жениться». Спросил Свя-огор о своей невесте и услышал в ответ, что невеста его в
попреком царстве — тридцать лет лежит во гноище, тело у нее товно кора еловая.
Не захотелось богатырю жениться на такой ворой и некрасивой жене, поехал в
поморское царство, поднял 5ой острый меч, ударил девицу в грудь — и поскакал
своею "рогою. От того удара спала с девицы кора, и очнулась она эасавицей
невиданной и неслыханной. В урочный час посватал366
ся за нее Святогор-богатырь и женился. Как легли они опочив держать, увидал
Святогор у своей новобрачной рубец на груди, расспросил и на самом деле опознал,
что от судьбы не уйдешь. Вещий кузнец, кующий судьбы человеческие, есть боггромов-ник;
мастерская его устроена в горах, т. е. грозовых тучах.
Народная фантазия заставляет мифического кузнеца сковывать воедино два тонких
волоса; эти волосы — не что иное, как две нити, выпряденные парками для жениха и
невесты. Оба понятия : нить и волос — отождествляются как в языке, так и в
поверьях; поэтому и в сказаниях о судьбе им придано одинаковое значение. По
свидетельству сербской приповедки, дева, светлая как самое солнце, сидя над
озером, вышивала солнечными лучами по основе, сделанной из юнацких волос (т. е.
по облачной ткани); сама же она имела в голове червленный, как кровь, волос,
напоминающий красно-огненные кудри громовника. Когда взяли и разделили этот
волос надвое, то нашли, что в нем было записано много славных деяний,
совершившихся от начала света. Итак, устраниться от своей суженой — невозможно;
наоборот, сколько бы ни старался добрый молодец взять за себя девицу, не
назначенную ему судьбою, хлопоты его будут напрасны...
Как для всех других представлений язычества источником служило обожание природы,
так и мысль о судьбе в глубочайшей древности должна была связываться с
естественными, стихийными явлениями. Отвлеченные понятия предполагают долгое
развитие; по своей бестелесности, отрешенности от тех самых предметов,
свойствами и признаками которых определилось их значение, понятия эти не могли
быть доступны грубым, младенческим племенам. Ученые исследования показали, что
вещие девы-судицы принадлежали к существам облачным, дозкденос-ным. Судьба,
следовательно, была не более как олицетворение всемогущих, то благотворных, то
разрушительных, но всегда неотвратимых сил природы. Слова, служившие для
обозначения этого понятия, были вначале эпитетами или прозваниями верховного
божества, неба, бурных гроз, дождевых ливней и земного плодородия...
Вера в таинственную, всем управляющую волю судьбы с особенною наглядностью
заявляет себя: а) в суде божием (ордалиях), самое название которого тождественно
с именем Судьбы; б) в обычае метать в сомнительных случаях жребий и его указание
принимать за приговор всеведущего божества, и в) в гаданиях о будущем. Решение
частных тяжб и общественных вопросов жребием было употребительно у всех
индоевропейских народов. Дело, в котором боролись противоположные интересы,
через это возвышалось над произволом и страстями людей и восходило на тот
верховный, непреложный суд, перед которым умолкали все личные расчеты, ибо
избегнуть определений рока не дано ни единому смертному...
Саксон Грамматик говорит, что на острове Ране славяне кидали три дощечки — с
одной стороны белые, а с другой — чер367
ные — и замечали: какой именно стороной упадут они кверху: белая предвещала
успех, а черная — неудачу. К этому гаданию прибегали и штетинцы, чтобы
определить исход морской битвы. В числе запретных книг и суеверных обрядов
старинный памятник называет: Метание или Розгомечец. По словам Константина
Порфирородного, русы метали жребий и, следуя его указанию, одних птиц закалывали
в жертву, а других пускали на волю.
Даже в выборе жениха и невесты предки наши руководились жребием, как это можно
заключать из следующего выражения «Слова о полку Игореве»: «Врьже Всеслав жребий
о девицю себе любу».
В торговом договоре Новгорода с немцами и готландцами4 (XIII столетия)
постановлено, чтобы тяжбы между русскими и ганзейскими гостями6, при недостатке
судебных доказательств и противоречий свидетелей, решались жребием. В Судебник
Ивана Грозного занесено следующее узаконение, подтвержденное лотом и в
Уложении6: если между русским и чужеземцем возникает дело, которое не иначе
может быть решено, как разве присягою, то целовать крест предоставляется той
стороне, чей вынется жребий. Англичанин Лэн описал нам самый обряд вынимания
жребия: два восковых шарика с именами спорящих клались в шапку и кто-нибудь из
посторонних доставал один шарик голою оравою рукою; чье имя вынималось, тот
давал клятву и выигрывал дело. Из уставной грамоты7 шуянам 1606 года видно, что
и в том случае, когда оба противника были люди русские, право целовать крест
определялось жребием. Тем же способом решали в XVI столетии вопрос: кому из
тяжущихся о поземельном владении должно предоставить право идти с образом на
голове и указывать межу. По Уложению иск не свыше рубля решался жребием, а
больше рубля присягою...
Для наших предков солнце было божество рождающее — дарующее земле урожаи и
наделяющее смертных изобилием, богатством, а следовательно, и счастьем. У славян
солнце — синоним счастья, на что указывают следующие выражения: «Взойдет
солнышко и на наш двор!», «Померкло мне солнце!», «Закатилось мое счастье!». Как
всевидящее око, озирающее небо и землю, Солнце знает все явное и сокровенное,
что только совершается в мире. От его взоров ничто не может утаиться. Свет и
зрение — обычные метафоры знания, мудрости, а мрак и слепота — невежества,
отсутствия всяких сведений...
В любопытной чешской сказке юный герой отправляется за разрешением загадочных
вопросов к Солнцу, тогда как, по сербскому преданию, он с тою же целью идет к
Судьбе. Солнце названо в этой сказке златовласым дедом Всеведом, а в матери ему
дана пряха-судица, которая вечером принимает его на западе и успокаивает на
своих коленах; поутру Солнце пробуждается от сна, прощается с матерью и вылетает
восточным окном на дневное странствование...
Солнцева мать упоминается во многих сказках, и везде о ней говорится как о вещей
пряхе: она дает странствующим героям мудрые советы и на золотой прялке прядет
золотую кудель.
Впоследствии, когда нравственные представления стали брать перевес над
религиозным натурализмом, идея судьбы отрешилась от стихийных богов, строителей
мировой жизни, и обособилась в отдельное, самостоятельное божество. В Малороссии
сохранилось такое предание: шел крестьянин по лесу и заблудился. Наступила ночь,
вдали заблестел приветливый огонек; крестьянин поспешил на его свет, набрел на
ветхую избушку и попросился ночевать. Его приняла бедная старушка и на вопрос
гостя: «Кто ты?» — назвалась Судьбою. Еще крестьянин не успел заснуть, как ктото
постучался в окно. «Что?» — спросила Судьба. «Столько-то родилось мальчиков и
столько-то девочек, — отвечал неведомый голос, — какая их судьба?» — «Та же, что
у меня сегодня!» За окном послышался вздох.Наутро проснулся крестьянин не в
бедной избушке, а в богатых палатах: всюду роскошь и золото! И остался он у
Судьбы еще на одни сутки. Ночью повторилась прежняя сцена: кто-то постучался в
окно и сказал: «Столько-то родилось мальчиков и девочек; какая их судьба?-» —
«Та же (раздалось в ответ), что у меня сегодня!» Судьба жила попеременно — один
день, как нищая, а другой, как богачка, обладающая несметными сокровищами; кто в
какой день родился, таково его и счастье. Возвратясь домой, крестьянин нашел,
что жена родила ему двух сыновей: одного — в бесталанный день, а другого — в
счастливый. Вся жизнь близнецов послужила оправданием той судьбы, которая
каждому из них была определена при рождении. Не менее интересна малорусская
сказка о двух Долях. Жили два брата — младший в довольстве и счастии, а старший
— в бедности. Настало лето. Старший брат нанялся у младшего жать хлеб. Раз
приходит он в поле и видит: женщина в нищенском рубище ходит между копнами,
выдергивает самые крупные колосья из снопов, полученных старшим братом за
работу, и втыкает их в снопы младшего. «Кто ты?» — спросил бедняк. «Я — Доля
твоего брата; он спит, а моя обязанность денно и нощно трудиться на него, как на
своего господина, с самого рождения его до смерти я ему верная слуга: берегу его
от опасностей, лелею его детей, окропляю его поля и огород росою, гоню ему рыбу
в бредень, рои пчел — в улья, охраняю от хищного зверя и холю его скотину,
привожу к нему купцов, набиваю цену на его товар и дарю его семью здоровьем.
Твоя же Доля — белоручка, думает только о песнях и нарядах, и потому ты
беден»...
Доля употребляется в народной речи иногда в смысле положительно-счастливой
судьбы, а с отрицанием не (недоля) в смысле судьбы несчастливой, печальной.
Недоля нередко заменяется выражениями: беда, лихо, напасть, горе и нужда. В
народных пословицах, песнях и сказках беда выступает как бы некий демон, как
существо живое, самодействующее. Она странствует
по белому свету, ищет людей, обреченных несчастию, идет к ним навстречу, гонится
за ними: «Беда (горе) ходит не по лесу, а по людям», «Где беда ни шаталась, а к
нам пришатилась», «Где беда ни голодала, а к нам на пирушку», «Пришла беда —
растворяй ворота!», «Дома ль хозяин? Беда пришла»...
Лихая, горькая, недобрая Доля, по выражению народных песен, рождается вместе с
человеком, шаг за шагом следует за ним в продолжение всей жизни и провожает его
в самую могилу:
Ой ты, Горе мое, Горе серое,
Лычком связанное, подпоясанное!
Уж и где ты, Горе, ни моталося —
На меня, бедную, навязалося...
Уж я от Горя во чисто поле;
Оглянусь я назад — Горе за мной идет,
За мной идет, вослед грозит:
«Уж я выжну-повыжну все чисто поле,
А сыщу я, найду тебя горькую!»
Я от Горя во темны леса,
Оглянусь я назад — Горе за мной идет,
За мной идет, вослед грозит:
«Порублю я, посеку все темны леса,
А найду я тебя горемычную!»
Уж я от Горя к гробовой доске,
Оглянусь я назад — Горе за мной идет,
С топорешечком, со лопаточкой.
Не отрастить дереза суховерхого,
Не откормить коня сухопарого...
Аи Горе, Горе-Гореваньице!
А и лыком Горе подпоясалось,
Мочалами ноги изопутаны.
А я от Горя в темны леса —
А Горе прежде в лес зашел;
А я от Горя в почестней лир —
А Горе зашел, впереди сидит;
Я от Горя на царев кабак —
А Горе встречает, уж пиво тащит:
Как я наг-то стал — насмеялся он.
Замечательны обороты: «Горе зашел», «Горе насмеялся»; из них очевидно, что
(несмотря на средний грамматический род слова) горе в воззрениях народа доселе
не утратило характера одушевленного, демонического существа.
Обувалося Горе в лапти, одевалося в рогозиночки, опоясывалось лыками, приставало
к добру молодцу.
Видит молодец: от Горя деться некуды!
Молодец ведь от Горя во чисто поле,
Во чисто поле серым заюшком,
А за ним Горе вслед идет,
Вслед идет, тенета несет,
Тенета несет все шелковые:
«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»
Молодец ведь от Горя во быстру реку,
Во быстру реку рыбой-щукою,
А за ним Горе вслед идет,
Вслед идет, невода несет,
Невода несет все шелковые:
«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»
Молодец ведь от Горя во огневушку,
Во огневушку, да в постелюшку —
а Горе в ногах сидит. Видит молодец — некуда от Горя спрятаться, как разве в
тесовый гроб да в могилушку, а Горе и тут с лопатою:
«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»
Загребло Горе во могилушку,
Во могилушку, во матушку-сыру землю.
В таких прекрасных поэтических образах, достойных великого художника,
представляется народной фантазии горе. Оно доводит бесталанного молодца до
кабака и злобно насмехается над его наготою; оно ловит его в расставленные сети
и тенета; выживает его с белого света и, являясь с топором и лопатою,
сколачивает ему гроб и роет могильную яму. Как третья недобрая парка,
разрывающая нить жизни, Горе отождествляется с богинею смерти; эта последняя так
же охотится за живущими в мире, опутывает их своими сетями и роет заступом
свежие могилы. Сказочным героям удавалось обманывать Смерть и томить ее в тесном
заключении; то же предание прилагается и к Горю. В одной деревне жили два
мужика, два родных брата: один -бедный, другой — богатый. Богач переехал в
город, выстроил себе большой дом и записался в купцы; не то выпало на долю
бедного: иной раз нет ни куска хлеба, а ребятишки — мал мала меньше — плачут,
есть просят. С утра до вечера бьется мужик как рыба об лед, а все ничего нет.
Пошел к богатому попросить хлеба. Тот заставил его проработать целую неделю и
дал за то одну ковригу. «И за то спасибо!» — сказал бедный и хотел было домой
идти. «Постой! Приходи-ка завтра ко мне в гости — на именины и жену приводи». —
«Эх, братец! Куда мне? К тебе придут купцы в сапогах, в шубах, а я в лаптях да в
худеньком зипунишке хожу». — «Ничего, приходи! И тебе будет место». Наутро
пришел бедный брат с женою к богатому; поздравили и уселись на лавку. За столом
уж много именитых гостей сидело; всех их угощает хозяин на славу, а про бедного
брата с его женой и думать забыл — ничем их не потчует. Кончился обед; гости
поехали домой пьяные, веселые — шумят, песни поют; а бедный идет назад с пустым
брюхом. «Давай-ка, — говорит жене, —и мы запоем песню!» —«Эх ты, дурак! Люди
поют оттого, что сладко поели да много выпили; а ты с чего?» — «Ну все-таки у
брата на именинах был; как запою, всякий подумает, что и меня угостили». —«Пой,
коли хочешь, а я не стану!» Мужик затянул песню, и послышались ему два голоса;
он перестал и спрашивает жену: «Это ты мне подсобляла петь тоненьким голоском?»
— «И не думала!» — «Так кто же?» — «Не знаю! — сказала баба, — а ну запой — я
послушаю». Он опять за песню:
поет-то один, а слышно два голоса; остановился и спрашивает: «Это ты, lope, мне
петь подсобляешь?» Горе отозвалось: «Да, хозяин! Это я». Пришел мужик домой,
а Горе зовет его в кабак. «Денег нет!» — отвечал бедняк. «Ох ты, мужичок! На что
тебе деньги? Вишь, на тебе полушубок надет, а на что он? Скоро лето будет, все
равно носить не станешь! Пойдем в кабак, да полушубок побоку...» Мужик и Горе
пошли в кабак и пропили полушубок. На другой день Горе заохало (с похмелья-то
голова болит!) и зовет хозяина винца испить. «Денег нет!» — отвечает мужик. «Да
на что нам деньги? Возьми сани да телегу — с нас и довольно!» Нечего делать, не
отбиться мужику от Горя; взял он сани и телегу, потащил в кабак и пропил вдвоем
со своим неотвязным товарищем. Наутро Горе еще больше заохало — зовет
мужика опохмелиться; мужик пропил соху и борону... Месяца не прошло, как он
все спустил; даже избу свою соседу заложил, а деньги в кабак снес. Горе опять
пристает к нему: «Пойдем да пойдем в кабак!» — «Нет, Горе! Воля твоя, а больше
тащить нечего». —«Как нечего? У твоей жены два сарафана: один оставь, а другой
пропить надобно». Мужик взял сарафан, пропил и думает: «Вот когда чист! Ни кола
ни двора, ни на себе, ни на жене!» Поутру проснулось Горе, видит, что с мужика
нечего больше взять, и говорит: «Хозяин!» — «Что, Горе?» — «Ступай к
соседу, попроси пару волов с телегою». Привел мужик пару волов, сел вместе с
Горем на телегу и поехали в чистое поле. «Хозяин! — спрашивает Горе. —
Знаешь ли ты на этом поле большой камень?» — «Как не знать!» — «А когда
знаешь, поезжай прямо к нему». Приехали. Горе велит мужику поднимать камень;
мужик подымает, Горе пособляет; вот подняли, а под камнем яма — полна золотом
насыпана. «Ну, что глядишь? — сказывает Горе мужику. — Таскай скорее в телегу».
Мужик принялся за работу, все из ямы повыбрал и говорит: «Посмотри-ка, Горе,
никак там еще деньги остались?» Горе наклонилось: «Где? Я что-то не вижу!» — «Да
вон в углу светятся! Полезай в яму, так увидишь». Горе полезло в яму; только
что опустилось туда, а мужик и накрыл его камнем. «Вот эдак-то лучше будет! —
сказал мужик. — Не то коли взять тебя с собою, так ты, Горе горемычное, хоть не
скоро, а все же пропьешь и эти деньги!» Воротился мужик на деревню, купил лесу,
выстроил большие хоромы и зажил вдвое богаче своего брата. Случилось позвать ему
брата на именины; уподчивал его и медами, и винами. Спрашивает тот, откуда
ему досталось такое добро? Мужик рассказал все по чистой совести. Завистно
стало богатому: дай, думает, поеду в чистое поле, подыму камень да выпущу Горе;
пусть оно дотла разорит брата! Погнал в поле, своротил камень в сторону и только
нагнулся посмотреть в яму, а уж Горе выскочило и уселось ему на шею: «А, —
кричит, — ты хотел меня уморить! Теперь от тебя ни за что не отстану». — «Это
мой брат засадил тебя, а я пришел тебя выпустить!» — «Нет, врешь! Раз обманул,
в другой не проведешь!» Крепко на372
село Горе богатому купцу на шею; привез он его домой, и с той поры пошло у него
все хозяйство вкривь да вкось. Горе уж с утра за свое принимается, каждый день
зовет опохмелиться; много добра в кабак ушло! В основе сообщенных нами преданий
кроется мысль, что Доля и Недоля — не просто олицетворения отвлеченных понятий,
не имеющие объективного бытия, а напротив — живые мифические лица, тождественные
девам судьбы (рожаницам). До сих пор необразованному люду еще мало доступно
понятие о счастье и несчастье как о необходимом последствии тех обстоятельств, в
какие ставят человека борьба житейских интересов и его собственные наклонности:
предприимчивость, ловкость, догадливость, трудолюбие или
апатия, нерасчетливость, лень и так далее. Как болезненные припадки и
страдания заставляют простолюдина предполагать удары, наносимые ему
демоном, так точно счастье и несчастье, по народному убеждению,
обуславливаются добрыми или недобрыми действиями сверхъестественных
существ. Доля и Недоля действуют по собственным расчетам, независимо от
воли и намерений человека, которому они принадлежат: счастливый вовсе
не работает — и живет в довольстве, потому что за него трудится его Доля. Когда
Доля покидает своего клиента, перестает на него работать — он впадает в нищету.
Несчастный страдает, испытывает всевозможные лишения, потому что Доля его
предается сну, праздности или гульбе, бражничает, веселится и не хочет
знать никакого труда. Наоборот, деятельность Недоли постоянно направлена во вред
человеку; пока она бодрствует — беда следует за бедою, и только тогда
становится легче бесталанному, когда засыпает его Недоля: «Коли спит Лихо, не
буди ж его».
Особенно важны для ученого исследователя предания о злыднях, соответствующих
Горю, Лиху и Недоле сказочного эпоса. Злыдня
...Закладка в соц.сетях
