Жанр: Электронное издание
afanalex
...шими болезненными
•паданиями и предсмертною агонией. Смерть и черт в народных
1заниях нередко играют тождественные роли. Слова: смерть, Ор, Морана родственны
по корню с речениями: морок (мрак) — туман, замерек (замерень) — первозимье,
замореки — началь-[ые морозы, мара — у нас: злой дух, призрак, у лужичан: богиня
смерти и болезней, мерен — черт. Основу родства означенных речений должно искать
в доисторической связи выражаемых ими понятий...
Встречая весну торжественным праздником, славяне совершали в то же время обряд
изгнания Смерти или Зимы и повергали в воду чучело Мораны. Сербы дают зиме
эпитет черная; в одном из похоронных причитаний говорится о покойнике, что он
уходит туда, где померкло солнце и царствует черная зима; там будет он вечно
зимовать, и лютая змея выпьет его очи! У нас глагол околеть употребляется в
двояком смысле: озябнуть и умереть; а глагол истыватъ (стынуть) — в смысле
издыхать.
Если идея смерти сближалась в доисторическую эпоху с понятием о ночном мраке, то
так же естественно было сблизить ее и-с понятием о сне. Сон неразделен с
временем ночи, а заснувший напоминает умершего. Подобно мертвецу, он смежает
свои очи и делается недоступным впечатлению света; остальные чувства его также
чужды внешним впечатлениям...
В славянских и немецких сказках богатыри, убитые врагами, воскресая при
окроплении их трупов живою водою, обыкновенно произносят эти слова: «Ах, как же
я долго спал!» — «Спать бы тебе вечным сном, если б не живая вода и не моя
помощь», — отвечает добрый товарищ. В современном языке вечный сон остается
метафорическим названием смерти; наоборот, сон летаргический слывет в
простонародье обмиранъем, во время которого, по рассказам поселян, душа
оставляет тело, странствует на том свете, видит рай и ад и узнает будущую судьбу
людей. Животные, впадающие в зимнюю спячку, по общепринятому выражению —
замирают на зиму. Заходящее вечером солнце представлялось не только умирающим,
но и засыпающим, а восходящее утром - - восстающим от сна; зимняя смерть природы
иначе называется ее зимним сном; о замерзших реках и озерах выражаются, что они
заснули. Язык засвидетельствовал близость и сродство означенных понятий до
осязательной наглядности. Умерших называют: а) усопшими, от глагола спать,
усыпить, е. их буквально называют уснувшими, или б) покойниками — ^покоившимися
от житейской суеты вечным сном; подобно то-МУ, о рыбе говорят, что она заснула,
вместо: умерла, задохлась.
32Т
В Смоленской губ. мертвецы называются жмурики (от глагола жмурить — закрывать
глаза), т. е. сомкнувшие свои очи; в Архангельской губ. существует поверье: кто
засыпает тотчас, как ляжет в постель, тот долго не проживет; у литовцев была
примета: когда молодые ложились в первый раз вместе, то кто из них засыпал
прежде — тому и умереть суждено раньше. Сербы не советуют спать, когда заходит
солнце, чтобы вместе с умирающим светилом дня не заснуть и самому вечным сном.
Слово стемнеть употребляется в народном говоре в значении: ослепнуть и умереть;
согласно с этим свидетельством языка, упырей (мертвецов, являющихся по смерти)
большею частью представляют слепыми. Как сон сближается со смертью, так,
наоборот, бодрствование уподобляется жизни; поэтому жилой означает неспящего,
например: «мы приехали на жилых», т. е. мы приехали, когда еще никто не спал;
глагол жить употребляется в некоторых местах в смысле: бодрствовать, не спать.
Эти данные, свидетельствующие о братстве сна и смерти, и то верование, по
которому душа во время сна может оставлять тело и блуждать в ином мире и видеть
там все тайное, послужили основанием, почему сновидениям придано вещее значение.
Для живой и впечатлительной фантазии наших предков виденное во сне не могло не
иметь прямого отношения к действительности, среди которой так много было для них
непонятного, таинственного, исполненного высшей, священной силы. Они признали в
сновидениях то же участие божества, какое признавали в гаданиях и оракулах;
сновидения являлись, как быстролетные посланники богов, вещатели их решений.
Таких, которые бы, по примеру сказочного богатыря Василия Буслаева, не верили ни
в сон, ни в чох, а полагались бы только на свой червленный вяз, в старое время
бывало немного.
В наших народных песнях есть несколько прекрасных поэтических рассказов,рогатого скота, помора — отрава; пропадать —болеть, чахнуть, пропадйна или
пропастйна — мертвечина, стерво, пропасть —. адская бездна, погибель, смерть и
гниющий труп. Когда туманные испарения и гнетущая духота зноя отравляют воздух
—. внезапно появляется зараза и, направляя путь свой чрез населенные местности,
похищает жертвы за жертвами. В качестве богини смерти и согласно с
грамматическим родом присвоенных ей названий, зараза олицетворяется в образе
мифической жены; и хотя рядом с этими названиями у нас, чехов и поляков
употребляется еще слово мор, но в поэтических сказаниях оно уступает женским
формам. Завися от воздушных перемен и климатических условий, моровая язва, как и
другие болезни, признавалась существом стихийным, шествующим в вихрях
(«поветрие») и владеющим огненными, молниеносными стрелами. Свидетельство Гомера
о моровых стрелах Аполлона совпадает с славянскими преданиями: общепринятые в
русском языке названия зараза (от разить) и язва указывают на раны, наносимые
острым оружием болезни; кроаты представляют чуму (гиргу) злою фурией, легкою как
молния; по рассказам болгар, она — вечно озлобленная, черная жена, посылающая на
людей и животных огненные, ядовитые стрелы. Болгары видят в ней существо,
родственное с облачными девами, и называют ее чума-самодива или юдо-са-мовила.
Приближаясь к городу или деревне, Чума точит свои стрелы, и кому случится на ту
пору выйти в тсоле — в того и стреляет; а затем уже входит в самое село или
город. Оттого первые заболевающие страшным недугом бывают приезжие и странники.
Наравне с эльфами и ведьмами Чума может оборачиваться кошкою, лошадью, коровою,
птицею и клубком пряжи; где она покажется — там начинают выть собаки, туда
прилетает ворон или филин и, садясь на кровлю, криком своим предвещает беду.
Чехи и малорусы рассказывают, что Смерть, принимая вид кошки, царапается в окно,
и тот, кто увидит ее и впустит в избу, должен умереть в самое короткое время.
Южные славяне уверяют, что во время чумы петухи хрипнут и замолкают, а собаки
теряют способность лаять и только ворчат и с визгом бросаются на ужасную гостью.
Один крестьянин спал на стогу сена; пробужденный шумом, он увидел огромную
женщину, в белой одежде (в саване), с растрепанными волосами, которая бежала от
стаи собак; она вскочила на лестницу, приставленную к стогу, и стала дразнить
собак ногою. Крестьянин узнал Чуму, подкрался сзади и столкнул ее с лестницы;
Чума погрозила ему пальцем и исчезла, и хотя он остался в живых, но с той самой
минуты беспрестанно дергал ногою. Выше было объяснено, что громовые раскаты
уподоблялись крику петуха и колокольному звону и что вследствие этих метафор
петух возгласом своим прогоняет нечистую силу, а от звона колоколов рассеиваются
темные тучи и устрашенные демоны, эльфы и ведьмы спешат сокрыться в
дальние страны. Вместе с этим петуший крик и колокольный звон признаны были за
целебное средство против
338
болезней, особенно против лома в руках, падучей, холеры и вообще всякого
поветрия. Сверх того, в завывании грозовой бури арийские племена слышали лай
небесных псов, сопутствующих богу громов и вихрей в его дикой охоте; по
народному убеждению, собака одарена чрезвычайно тонким чутьем и острым зрением;
она узнает присутствие нечистых духов, чует приближение Чумы и Смерти и
кидается на них, как верный страж домохозяина и его семьи. Когда собака воет
— это считается знаком, что она видит Смерть. Отсюда возникли поверья, что Чума
боится собак, что у петухов она отымает голос и вырывает хвосты и что там, где
владычествует нечистая сила смерти -зараза, уже не раздаются ни петушиный крик,
ни собачий лай; согласно с этим, малорусские заговоры отсылают сестер-лихорадок
и другие болезни в те пустынные страны, где не слышится ни пения петухов, ни
лая собак, ни церковного звона, т. е. собственно в царство туч,
оцепененных холодным дыханием зимы (в вертепы северного ада). Рассказывают
также, что Чума не любит кошек и при удобном случае убивает их; эта
враждебность объясняется страхом перед богиней Фреею, которая выезжала на
кошках, участвовала в дикой охоте и поборывала демонов. В давнее время, по
словам болгар, кошка была старшею сестрою Чумы и часто била ее; теперь же, при
появлении моровой язвы, кошки прячутся от нее в печках. Любопытно, что чехи, для
излечения детей от сухотки, купают их в ключевой воде вместе с собакою или
кошкою. В большей части земель, заселенных славяно-литовским племенем, моровая
язва олицетворяется женщиною огромного роста (иногда на ходулях), с распущенными
косами и в белой одежде; она разъезжает по свету в повозке } или заставляет
какого-нибудь человека носить себя по городам и селам; своею костлявою рукою она
веет на все на четыре стороны красным (кровавым) или огненным платком — и вслед
за взмахом ее платка все кругом вымирает. Был жаркий день; русин7 сидел под
деревом. Приблизилась к нему высокая женщина, закутанная в белое покрывало.
«Слыхал ли ты про Моровую язву? —сказала она. — Это — я сама. Возьми меня на
плечи и обнеси по всей Руси; не минуй ни одного села, ни города; я должна
везде заглянуть. Кругом тебя будут падать мертвые, но ты останешься невредим».
Затем она обвилась длинными, исхудалыми руками вокруг шеи русина, и бедняк пошел
со своею страшною ношею, не чувствуя ни малейшей тяжести. На пути лежало
местечко, где раздавалась музыка и весело, беззаботно пировал народ; но Чума
повеяла своею хусткою8 — и веселье исчезло: стали рыть могилы, носить гробы,
кладбище и улицы наполнились трупами. Где ни проходил русин, всюду богатые
города и деревни превращались в пустыни; бледные, дрожащие от страха жители
разбегались из домов и в мучительных страданиях умирали в лесах, полях и по
дорогам. Наконец добрался он до своего родного села; здесь проживали его
старушка мать, любимая жена и малые дети. Отчаянье и жалость овладели ду339
шою несчастного; он решился утопить и себя и Чуму, ухватил ее за руки и, обойдя
село, бросился вместе с нею с крутого берега в волны Прута; сам он утонул, но
Моровая язва не могла погибнуть: с легкостью стихийного существа она поднялась
из воды и, напуганная отважною смелостью человека, убежала в лесистые горы...
В Литве чуму и вообще всякую повальную болезнь называют Моровой девою;
показываясь в деревне, она обходит дома, просовывает руку в окно или дверь и
машет красным платком, навевая на хозяев и домочадцев смертельную заразу. При ее
появлении жители запираются в своих избах, не открывают ни окон, ни дверей, и
только совершенный недостаток припасов и голод заставляет их нарушать эту
предосторожность. В старые годы жил-был шляхтич; решившись пожертвовать собою
для общего блага, он взял саблю и сел у нарочно открытого окна; как только
Моровая дева протянула в окно руку, шляхтич ударил саблею и отрубил ей кисть.
Сам он умер, померло и его семейство, но с гой поры язва уже не показывалась в
этой местности. Подобное же предание уцелело и в памяти русского народа: храбрый
казак отрубил руку ведьмы, которая действовала так же губительно, как Моровая
язва; в глухую полночь являлась она вся в белом, отворяла окно избы, просовывала
руку с кропилом и начинала кропить в разные стороны, а к утру вымирала вся
семья...
По своему стихийному характеру, богиня смерти и Чума роднятся в преданиях
литовцев с облачной женою — лаумой, о которой уверяют, что она рядится в
различные одежды: если лаума надевает зеленое платье — это предвещает хороший
урожай '— роскошную зелень на лугах и нивах; если она показывается в красном
платье — это предвещает жестокую войну — убийства и пролитие крови, а если в
черном — это знаменует приближение голода и мора. Поляки уверяют, что Моровая
дева разъезжает в двухколесной повозке; а лужичане рассказывают о невидимой
колеснице, которая с грохотом носится по улицам в двенадцать часов ночи, и в том
доме, возле которого она остановится, непременно кто-нибудь да сделается добычею
смерти. Поезд Чумы в Подолии называют гбмин — слово, означающее: громкий говор,
неистовые звуки, шум, завывание бури. Потеряв во время моровой язвы жену и
детей, русин покинул свою хату и ушел в лес; к вечеру он развел огонь и заснул.
В самую полночь его разбудил страшный шум: издали неслись нестройные, дикие
клики, слышались дудки и звон бубенчиков. Голоса приближались, и вскоре видно
было, что по дороге тянется гомин. На высокой черной колеснице ехала
Чума, сопровождаемая толпою чудовищ, стаею сов и нетопырей. Свита ее с каждым
шагом более и более умножалась, потому что все, что ни попадалось на пути, даже
камни и деревья превращались в чудовищные привидения и приставали к поезду.
Когда гомин поравнялся с разведенным костром, Чума затянула адскую песню.
Подолянин
хотел было с испугу ударить в ближайшее к нему привидение топором, но и топор
вырвался из его рук, превратился в живое существо на козьих ногах и понесся
вслед за демонским сборищем. Подолянин упал без чувств, и когда очнулся — на
небе уже сияло солнце; платье его было изорвано в лоскутья, а топор лежал
переломленный. Таким образом, Чума, подобно древним богиням, восседает на
колеснице, и поезд ее сопровождается бурею и привидениями, т. е. злыми духами и
тенями усопших...
ОБЛАЧНЫЕ ЖЕНЫ И ДЕВЫ
Прародительское племя ариев называло дождь небесным мо* локом; вместе с этим
дождевые облака рисовались его фантазии сосцами дойной коровы и грудями женщиныматери.
Понятие «воздояющей» равно соединялось и с коровою, и с мамкою,
кормилицею; а молния, которая сосет облачные груди, вытягивает из них молокодождь,
получила название слюко-сосуна... Представление туч материнскими грудями
засвидетельствовано поэтическими преданиями индусов; следы того же древнего
воззрения встречаем и у других индоевропейских народов. Трогательная сербская
песня рассказывает, что, когда в стены города Скадра была замурована молодая
жена — она просила зодчего:
Оставь мне оконцы для грудей, Выпусти мои белые груди; Когда принесут моего
бедного Йована — Пусть пососет груди.
Просьба ее была исполнена.
Итак, заложили ее в стену;
Приносили к ней ребенка в колыбели —
И кормила она его целую неделю,
А потом хотя потеряла голос,
Но все давала пищу своему дитяти
И кормила его целый год.
Как было тогда, так и осталось:
И теперь идет от нее питание —
Ради чуда и ради исцеления
Женам, у которых нет молока.
Говорят, прибавляет Вук Караджич1, «и доныне из тех оконцев, откуда выказывались
сосцы, течет некая влага, которая осе-дается внизу стены, как известь, и жены,
не имеющие молока или с больными грудями, носят ее (при себе) или пьют в воде».
Прототипом этих сказаний был миф о небесных, облачных грудях, дарующих
неиссякаемое млеко дождя; припомним, что, на ряду с означенным представлением,
тучи уподоблялись еще
твердым скалам и возводимым на небе городам и башням. Б разных местах из
каменных стен и утесов точится, по народному поверью, живительная вода или
целебное масло.
Олицетворяя явления природы в живых, человеческих образах, предки наши пришли к
убеждению, что эти облачные груди принадлежат тем небесным нимфам, которые льют
на землю дождевые потоки, и в самых облаках летнего периода стали признавать
прекрасных полногрудых жен. Такой взгляд разделялся всеми народами
индоевропейского происхождения. Инду. сы видели в облаках и тучах не только
толпы демонов, но и божественных водяных жен, обитающих в воздушном океане,
которые из своих материнских сосцов поят и питают землю дождем. Этих мифических
жен они называли матерями, супругами, родильницами и почитали их возлюбленными
подругами богов. С ними родственны апсарасы — небесные девы, населяющие
воздушную область между землею и солнцем; имя это означает: «не имущие образа»
или «шествующие по водам». Облака и туманы отличаются необыкновенно легкою
подвижностью, беспрестанным изменением своих форм, что и дало повод фантазии
представлять их в разнообразных олицетворениях и породило многочисленные басни о
их превращениях. По своей облачной, туманной природе, апсарасы любят
превращаться и нередко являются коровами, несущими в своих сосцах обильное
молоко; в этом виде их настигают и доят грозовые гении — гандарвы...
В Баварии темное, дождевое облако называют: бабка с щёлоком (кипучим дождем); у
чехов об осенних туманах, когда они подымаются вверх, выражаются: «бабы встали».
В летнее время бабы или Мраченка (от mracno — черная туча) выходят из колодцев и
возносятся к облакам, неся с собой воду, которою потом орошают землю, и тем
самым даруют урожай. Отсюда объясняется старинная русская поговорка: «Шла баба
из-за моря, несла кузов здоровья», т. е. облачная жена несет из воздушного
океана живую, целящую воду — дождь; по народному поверью, эта спасительная вода
скрывается на зиму в крепких затворах и только в марте месяце, прилетая из-за
моря, легкокрылые птицы, как воплощение ветров, приносят ее из неволи. Когда
моют ребенка в бане, то при этом причитывают: «Шла баба из-за морья, несла кузов
здоровья: тому-сему кусочек, тебе весь кузовочек!», а затем, окачивая водою,
приговаривают: «С гуся вода, с тебя худоба; вода б к низу, а ты бы к верху!»
(подымался, рос). Когда в марте месяце неожиданно завернут холода и вьюги и
оцепенят дождевые тучи, тогда по выражению сербов, наступают бабины уковы, т. е.
облачные жены снова попадают в зимние оковы. Но, кроме дождя, те лее мифические
жены шлют на землю град и снег. По чешскому поверью, град падает из тех туч, на
которых восседают ведьмы; у нас в начале зимы, как только покроет землю первый
снег, крестьянские дети делают из него бабу, т. е, катают снежный шар.
Обитая в дождевых тучах — небесных источниках и морях, облачные нимфы получили
прозвание водяных или морских ясен и дев. Впоследствии, когда утратилось ясное
понимание старинных метафор и когда поэтические сказания о небесных потоках были
низведены на землю, эти жены и девы покинули воздушные области и овладели
земными водами, хотя и удержали при этом многие любопытные черты своего
первоначального происхождения. Так явились в Греции наяды, нереиды, в Германии
никсы, у нас и чехов — русалки. Русалка означает водяную деву; во многих
славянских землях (в России, Польше, Богемии, Сербии, Болгарии) встречаем
родственные с этим имэ-нем названия источников, рек и прибрежных стран, что
заставляет предполагать в них древнейший корень, служивший для обозначения воды
вообще. По рассказам поселян, реки (Днепр, Десна, Сейм, Сула и др.), криницы,
озера и моря населены русалками. Древность этого верования засвидетельствована
Проко-пием2, который в своей хронике замечает о славянах, что они обожали речных
нимф. Смотря по тому, где живут водяные жены и девы, их называют водянами
(водявами, воденицами) и морянами; первые обитают в реках, озерах и колодцах, а
последние — в море. Они любят селиться обществами и по преимуществу в пустынных
местах — в омутах, котловинах и под речными порогами, устраивая там гнезда из
соломы и перьев, собираемых по деревьям во время Зеленой недели. По другим
поверьям, у них есть подводные хрустальные чертоги, блестящие внутри (подобно
волшебным дворцам драконов) серебром, золотом, алмазами, яхонтами, жемчугом,
разноцветными раковинами и кораллами; дневное солнце сияет и светлые волны с
шумом катятся через прозрачные кровли и стены этих роскошных чертогов. У чехов
vodna panna, высокая, красивая, но бледнолицая, имеет жилище под водою,
сделанное из чистого серебра и золота и украшенное розами и перлами. Такой же
богатый дворец, по литовскому преданию, был у царицы Балтийского моря Юраты.
Выходя на поверхность вод, русалки плавают, плещутся, играют с бегучими волнами
или садятся на мельничное колесо, вертятся вместе с ним, любуясь брызгами, а
потом бросаются вглубь и с возгласом: куку! ныряют под мельницей. Эти черты
принадлежат русалкам наравне с водяным дедом, под властью которого они и состоят
по народному убеждению. Как водяной, так и русалки известны своими проказами:
сидя в омутах, они путают у рыбаков сети, цепляют их за речную траву, ломают
плотины и мосты и заливают окрестные поля, перенимают заночевавшее на воде стадо
гусей и завертывают им крылья одно за другое, так что птица не в силах их
расправить; о морских русалках в Астраханской губ. рассказывают, что, появляясь
из вод, они воздымают бурю и качают корабли. Что колодцы, реки и моря,
населенные русалками, составляют не более как смутное воспоминание о небесных
дождевых источниках, это подтверждается и тем, что, наряду с водами, фантазия
населяет ими
горы и леса (старинные метафоры туч) и таким образом роднит их не только с
водяными, но и с горными и лесными, т. е. грозовыми, духами. Предание о горах,
как обиталищах русалок, почти позабыто на широких равнинах Руси, потому что
отсутствие горных возвышений лишило это древнемифическое представление
необходимой для него обстановки и не позволило ему развиться в целый ряд
поэтических сказаний, какие встречаем у других славян. Тем не менее в «Абевеге
русских суеверий» 3 записано, что русалки живут не только в реках, но и в горах
и любят бегать по их скатам. В Галиции рассказывают, что они пляшут и веселятся
на горах, а тождественные с ними мавки обитают на горных вершинах; чехи
называют высокие скалы бабьи горы. Эти бабьи, русальи горы слились в народном
воображении с возвышенными, нагорными берегами рек. Паисьевский сборник и
рукописи новгородского Софийского собора упоминают о требах, поставляемых
рекам, источникам и берегиням. Древнейшее значение слова брег (берег) есть
гора, а потому название берегиня могло употребляться в смысле ореады, горыни и
вместе с тем служить для обозначения водяных дев, блуждающих по берегам рек и
потоков. В некоторых местностях рассказывают о лесных русалках, и вообще весною,
выходя из глубоких вод, они разбегаются по соседним лесам и
рощам и и совершенно смешиваются с лесунками: так же любят качаться по вечерам
на гибких ветвях деревьев, так же неистово хохочут, гак же защекочивают на
смерть и увлекают в омуты неосторожных путников, завидя которых — манят к себе
ласковым голосом. Вероятно, в связи с качаньем леших и русалок на древесных
ветвях возник старинный обычай ставить при начале весны (на Светлой и
троицкой неделях) качели как необходимую принадлежность тогдашних игр, —
обычай, строго осуждаемый моралистами допетровской эпохи. До сих пор крестьяне
свивают на троицу ветви двух смежных берез, чтобы, цепляясь за них, могли
качаться русалки. Подобно лешим, русалки носятся по рощам и бьют в ладоши или,
свернувшись клубком, с громким хохотом катаются по траве и дорогам, и хохот их
далеко раздается в глубине лесной чащи; волоса у них обыкновенно зеленые или
увенчанные зелеными венками; чешская vodna panna носит легкую зеленую одежду и
белое покрывало, усыпанное перлами. На Днепре есть старый густой лес, называемый
гаем русалок.
Как владетельницы источников живой воды, все вызывающей к бытию, всему дарующей
красоту, молодость и силы, русалки вечно юны и так же прелестны собою, как
эльфы, с которыми у них много общего, близкого, родственного: ибо в сказаниях о
тех и других лежат одни мифические основы. Лицо русалки исполнено несказанной,
пленительной красоты, всегда распущенные русые, черные или зеленые косы
ниспадают по спине и плечам ниже колен, стан — стройный, глаза — голубые или
черные, с длинными пушистыми ресницами; но вместе с этим, кате в существе
стихийном, во всем ее теле замечается что-то воз344
душно-прозрачное, бескровное, бледное. Сходно с эльфами, русалки большею частью
представляются семилетними девочками; есть между ними и взрослые девы, с
полными, хорошо развиты-ми и белоснежными грудями, но это — несчастные
утопленницы, осужденные по смерти быть русалками.
Кто увидит русалку и услышит манящие звуки ее голоса, поддается неодолимому
обаянию ее красоты, кидается в волны и тонет — при злобном хохоте водяных дев. С
русалками могут купаться одни ведьмы.
Мы знаем, что массы сгущенных облаков сравнивались с разбросанными по воздуху,
всклокоченными и спутанными волосами, которые во время грозы расчесывал бог
ветров и молний. Эта поэтическая мысль нераздельна со всеми олицетворениями
облачных и грозовых явлений природы: длинные, косматые волоса даются и домовым
гениям, лесным и водяным духам, ведьмам и трясавицам. С распущенных волос
русалки беспрерывно сочится вода, т. е. по первоначальному значению — с густых
прядей ее облачной косы льются дождевые потоки. Поселянам случалось видеть, как
русалки, сидя у колодца, на уединенном берегу реки, озера или на мельничном
колесе, расчесывали гребнем, сделанным из рыбьей кости, свои русые или зеленые
косы, с которых целым потоком струилась неиссякаемая вода. В Нов-город-северском
уезде есть две криницы, Заручейская и Сухом-линская, пользующиеся в народе
особенным уважением. На срубах этих колодцев каждый год на Зеленой неделе, при
утреннем рассвете, сидят прекрасные девы, с распущенными русыми косами, и
расчесывают их гребнем. Девы эти называются криницами и русалками. В том же
уезде сохраняется предание о ручье Буковище. В его водах потонула когда-то
девочка, у которой мать была ведьма; опечаленная мать стала клясть ручей и
бросила в него горячую сковороду. Проклятие было так сильно, что нимфа этих вод
удалилась с прежнего места на новое: красною девицею, в плахте, монистах и с
растрепанной косою, пошла она из Юрнавки в Бялицу и так горько плакала, «аж
дуброва стонала». Окрестные жители видели, как она села у Бялицы на кринице,
расчесала свою косу, брос
...Закладка в соц.сетях
