Жанр: Электронное издание
afanalex
...ен был считаться лучшим в году временем для заявлений любви и для
гаданий о будущем семейном счастье. Бросая венки в воду, юноши и девицы
допрашивают эту пророческую стихию о своей грядущей судьбе: если брошенный венок
уплывет, не коснувшись берега, — это предвещает исполнение желаний, счастливый
брак и долгую жизнь; если венок закружится на одном месте — это знак неудачи
(свадьба расстроится, любовь останется без ответа), а если потонет — знак
смерти, вдовства или бессемейной жизни (молодцу не быть женатому, девице
оставаться незамужнею). Замечают еще: уцелел ли свежим или завял венок,
сбереженный от семика до троицына дня? В первом случае рассчитывают на
долголетнее и счастливое супружество, а в последнем — ожидают скорой
смерти. Не так давно в Калужской губ. существовало обыкновение, по которому
парень, задумавший жениться, обязан был вытащить из воды венок полюбившейся ему
девицы. Таким образом зелень и цветы играют главную роль на веселом празднике
Весны; ее благотворное влияние именно в том и выражается, что мать-сыра земля,
словно юная и прекрасная невеста, рядится в роскошные уборы растительного
царства...
Но лето гостит на земле короткое время. Солнце, достигнув полнейшего проявления
своих творческих сил, поворачивает на зиму и с каждым днем более и более
утрачивает свой живонос-ный свет; дни начинают умаляться, а ночи удлиняются.
Этот поворот солнца — выезд его в далекий зимний путь — сопровождается народным
празднеством (24 июня). Пламя костров, разводимых в навечерии этого дня, служит
символическим знамением знойного июньского солнца. «Ивановы огни» зажигаются под
открытым небом на площадях, полях и горных возвышениях...
На Руси Иванов праздник известен под именем Купали...
Наравне с прочими родственными племенами славяне при летнем повороте солнца
возжигают костры, совершают омовения в реках и источниках и собирают целебные
травы. Костры раскладываются на открытых полях, по берегам рек и преимущественно
на холмах и горных возвышениях; в ночь на 24 июня, как скоро загорятся
ивановские огни, Карпаты, Судеты и Исполиновы горы представляют истинно
великолепное зрелище. На Руси для возжжения купальского костра употребляется
живой огонь; почетные старики добывают его трением из дерева, и пока
продолжается эта работа — собравшийся вокруг народ стоит в благоговейном
молчании, но как только огонь вспыхнет — тотчас же вся толпа оживляется и
запевает радостные песни. Девицы в праздничных нарядах, опоясанные
чернобыльником и душистыми травами, с цветочными венками на головах, и холостые
юноши схватываются попарно за руки и прыгают через разведенное пламя; судя по
удачному или неловкому прыжку, им предсказывают счастье или беды, раннее или
позднее супружество...
В белорусских деревнях в ночь на Ивана Купала вбивают в землю большой кол,
обкладывают его соломой и кострикой и зажигают; когда пламя разгорится,
крестьянки бросают в него березовые ветки и приговаривают: «Кабы мой лен был так
же велик, как эта березка!» Обычай творить омовение на рассвете Иванова дня
засвидетельствован «Стоглавом»: «Егда нощь мимо ходит (читаем в этом памятнике),
тогда отходят к реце (к роще) с великим кричанием, аки беснии, (и) омываются
водою (росою)». Поселяне наши не только сами купаются на этот праздник — ради
здравия тела, но с тою же целью купают и больных лошадей. Роса, выпадающая в
купальскую ночь, в высшей степени обладает живительными и целебными свойствами и
сообщает их полевым цветам и травам. Русины умываются этой ро439
сой, дабы отогнать от себя злые немощи и недуги; в Литве канун 24 июня даже
называется праздником росы. По народному поверью, лекарственные травы только
тогда и оказывают действительную помощь, когда будут сорваны на Иванову ночь или
на утренней заре Иванова дня — прежде, чем обсохнет на них роса. Исстари и
доныне ночь на Ивана Купала почитается лучшим в году временем для сбора целебных
трав, цветов и коре-ний...
В половине июня полуденное солнце достигает высочайшей точки на небе, дни
становятся наиболее продолжительными, и наступает пора томительного зноя; на
этой вершине оно остается в течение нескольких дней, называемых днями летнего
солнцестояния, а затем, поворачивая на зимний путь, начинает все ниже и ниже
спускаться по небесной горе. У наших поселян июнь месяц слывет макушкою лета.
Болгары уверяют, что на Иванов праздник солнце пляшет, кружится и вертит
саблями, т. е. разбрасывает яркие, пламенные лучи; по выражению русского народа,
оно играет тогда, пляшет и мечется во все стороны...
По болгарскому поверью, солнце на Иванов день не знает предстоящей ему дороги, а
потому является дева и ведет его по небу. Эта дева — богиня Заря, которая каждое
утро умывает солнце росою и открывает путь его светозарной колеснице и которая
(как мы знаем) постоянно отождествлялась с богинею летних гроз. То деятельное
участие, какое приписывали богу-громовнику в повороте солнца, ярко отразилось во
всех поверьях и обрядах, относящихся к этому времени. Иванова ночь исполнена
чудесного и таинственного значения: в эту ночь источники и реки мгновенно
превращаются в чистое серебро и золото, папоротник расцветает огненным цветом,
подземные сокровища выходят наружу и загораются пламенем, деревья движутся и
ведут между собой шумную беседу, ведьмы и нечистые духи собираются на Лысой горе
и предаются там неистовому гульбищу. Все эти поверья возникли из
древнепоэтических выражений, какими народная фантазия живописала летние грозы.
Призванный повернуть солнцево колесо и освежить удушливый воздух, Перун
совершает этот подвиг во мраке ночи, т. е. облагает небо тучами и превращает
ясный день в непроглядную ночь; поэтому и самое празднование поворота солнца
происходит в ночное время. На потемненном небе загораются молнии, или, выражаясь
метафорически: расцветают огненные цветы; облака и тучи, эти дожденосные
источники и реки, озаряются блеском грозового пламени; бурные вихри потрясают
дубравы, в шуме и треске которых слышатся человеку неведомые голоса; удары грома
разбивают облачные горы и открывают затаенное в их подземельях золото солнечных
лучей; стихийные духи затягивают дикие песни и увлекаются в быструю, бешеную
пляску. Костры, разводимые на Иванову ночь, могли служить эмблемами не только
знойного июньского солнца, но и возжигаемого Пе440
руном грозового пламени; это доказывается, во-первых, тем, что угольям и
головням, взятым от купальского костра, приписывается сила и свойства громовой
стрелки и, во-вторых, тем, что в некоторых местах Малороссии купальский костер
заменяется кучею крапивы, каковая замена стоит в несомненной связи с
представлением молнии жгучею травою. Словенцы во время засухи втыкают в забор
Ивановскую головешку, с уверенностью, что она вызовет дождь. Рядом со
скатыванием огненного колеса в реку топили в ней и самого Купала. В Малороссии
уцелел следующий обряд: накануне Иванова дня делают из соломы идола Купала —
иногда величиной с ребенка, а иногда — в настоящий рост человека, надевают на
него женскую сорочку, плахту, монисты и венок из цветов. Тогда же срубают дерево
(преимущественно: черноклен, вербу или тополь), обвешивают его лентами и венками
и устанавливают на избранном для игрища месте. Дерево это называют Мареною; под
ним ставят наряженную куклу, а подле нее стол с разными закусками и горилкою.
Затем зажигают костер и начинают прыгать через него попарно (молодец с девицею),
держа в руках купальскую куклу; игры и песни продолжаются до рассвета. На другой
день куклу и Марену приносят к реке, срывают с них украшения и бросают ту и
другую ъ воду...
В летнюю жару народ призывал громовника погасить пламя солнечных лучей в разливе
дождевых потоков; но самое это погашение должно было напоминать древнему
человеку аналогические представления Ночи, с приходом которой дневное светило
тонет в волнах всемирного океана, Зимы, которая погружает его в море облаков и
туманов и, наконец, Смерти, которая гасит огонь жизни. Прибавим к этому, что на
пути в загробный мир усопшие, по мнению наших предков, должны были переплывать
глубокие воды. Мысль о замирающих силах природы особенно наглядно выражается в
тех знаменательных обрядах, которые еще недавно совершались и были известны в
нашем народе под названием похорон Костромы, Лады и Ярила. По всему вероятию,
обряды эти принадлежали в старину к купальским игрищам... Похороны Костромы в
Пензенской и Симбирской губ. совершались таким образом: прежде всего девицы
избирали из среды себя одну, которая обязана была представлять Кострому; затем
подходили к ней с поклонами, клали ее на доску и с песнями несли к реке; там
начинали ее купать, причем старшая из участвующих в обряде сгибала из лубка
лукошко и била в него, как в барабан; напоследок возвращались в деревню и
заканчивали день в хороводах и играх. В Муромском уезде соблюдалась иная
обрядовая обстановка: Кострому представляла кукла, которую делали из соломы,
наряжали в женское платье и цветы, клали в корыто и с песнями относили на берег
реки или озера; собравшаяся на берегу толпа разделялась на две половины: одна
защищала куклу, а другая '-ападгла и старалась овладеть ею. Борьба оканчивалась
торжеством напада441
ющих, которые схватывали куклу, срывали с нее платья и перевязи, а солому
топтали ногами и бросали в воду, между тем как побежденные защитники предавались
неутешному горю, закрывая лица свои руками и как бы оплакивая смерть Костромы.
Должно думать, что кукла эта приготавливалась не только из соломы, но также из
сорных трав и прутьев и что именно поэтому она получила название Костромы. В
областных говорах слово Кострома означает: прут, розгу и растущие во ржи сорные
травы; костра, кострец, костёр, костера — трава метлица, костерь, костеря —
жесткая кора растений, годных для пряжи, кострика — крапива, кострубый
(кострубатый) — шероховатый, в переносном смысле: придирчивый, задорный.
Напомним, что прут, крапива, колючие и цепкие травы принимались за символы
Перуновых молний. В Малороссии соломенная кукла, которую хоронили в первый
понедельник петровки, называлась Кос-грубом, и обряд ее похорон сопровождался
печальною песнею:
Помер, помер Кострубонько, Сивый, милый голубонько!..
Подобный же обряд в Саратовской губ. называется проводами, Весны: 30 июня делают
соломенную куклу, наряжают ее в кумачный сарафан, ожерелье и кокошник, носят по
деревне с песнями, а потом раздевают и бросают в воду. Ярилово празднество
отличалось теми же характеристическими чертами. В Воронеже толпы народа с
раннего утра сходились на городской площади и с общего согласия определяли: кому
из присутствующих быть представителем Ярила; по разрешении этого важного вопроса
избранного облекали в пестрое, разноцветное платье, убирали цветами и лентами,
навешивали на него колокольчики и бубенчики, на голову надевали ему раскрашенный
бумажный колпак с петушьими перьями, а в руки давали колотушку, которая исстари
принималась за эмблему громовой палицы. Шествие Ярила возвещалось барабанным
боем: обходя площадь, он пел, плясал и кривлялся, а следом за ним двигалась
шумная толпа. Народ предавался полному разгулу и после разных игр,
сопровождаемых песнями, музыкой и плясками, разделялся на две стороны и начинал
кулачный бой — стена на стену. В Костроме горожане сходились на площадь,
избирали старика, одевали его в рубище и вручали ему небольшой гроб с куклою,
которая изображала Ярила и нарочито делалась с огромным детородным удом. Затем
отправлялись за город; старик нес гроб, а вокруг него шли женщины, причитывали
нараспев похоронные жалобницы и жестами своими старались выразить скорбь и
отчаянье. В поле вырывали могилу, хоронили в ней куклу с плачем и воем и тотчас
же начинали игры и пляски, напоминавшие языческую тризну...
Некоторые из наших ученых видят в именах Купала, Ярила, Костромы тслы.о
названия летних праздников, и ничего бо442
лее. Но если принять в соображение, что фантазия младенческих народов любила
свои представления облекать в живые, пластические образы, что это было
существенное свойство их мышления и миросозерцания, что самые времена года
казались уму древнего человека не отвлеченными понятиями, а действительными
божествами, посещающими в известную пору дольний мир и творящими в нем те
перемены, какие замечаются в жизни, цветении и замирании природы, — то
несостоятельность вышеуказанного мнения обнаружится сама собою. Из приведенного
нами описания праздничных обрядов очевидно, что народ еще недавно представлял
Купала и Ярила как существа живые, человекоподобные, и в этом нельзя не признать
отголоска глубочайшей древности, когда поэтическое чувство господствовало над
мыслью человека.
После Иванова дня поселянин начинает следить за теми знамениями, которые
пророчат ему о грядущей смене лета зимою. К концу июня замолкают кукушка,
соловей и другие певчие птицы; так как это случается около того времени, когда в
полях колосится хлеб, то о замолкшей кукушке крестьяне выражаются, что она
подавилась житным колосом; малорусы говорят: «Соловейко вдавився ячминним
колоском». С сентября начинается отлет птиц в теплые страны, или вирий; о
ласточках рассказывают, что в первый день этого месяца они прячутся в колодцы,
т. е. улетают в рай (царство вечного лета), лежащий по ту сторону облачных
источников. В тот же день крестьянки хоронят мух и тараканов в гробах, сделанных
из свекловицы, репы или моркови, чем символически обозначается оцепенение этих
насекомых на все время зимы. 14 сентября змеи уползают в вирий или же собираются
в ямах, свертываются в клубки и засыпают зимним сном. Мало-помалу увеличиваются
холода, трава увядает, с деревьев опадают листья, и наконец является суровая
Зима, налагает на весь мир свои оковы, стелет по водам ледяные мосты, землю
одевает в белоснежный саван и выпускает из адских подземелий вереницы вьюг,
метелей и морозов.
Если с поворотом солнца на зиму соединялась мысль о замирании творческих,
плодотворящих сил природы, то с поворотом этого светила на лето необходимо
должна была соединяться мысль о их возрождении, на что и указывают обряды,
доныне совершаемые на так называемом празднике Коляды. Коля(е)-Qa — собственно:
первое в каждом месяце число, по которому велся счет и предшествз/ющим ему дням
с половины или точнее — после ид4 предыдущего месяца; впоследствии слово это
стало по преимуществу употребляться для обозначения январских календ (с 14
декабря по 1 января включительно), как исходного пункта, с которого начинается
год, и затем уже в средние века перешло в название святочных игрищ. К нам оно
проникло из Византии, вместе с отреченными книгами, и согласно со звуковыми
законами славянского языка изменилось в коляду. Никифор Омологета, живший в IX
веке, в опроверже443
нии своем ложных писаний говорит, что не должно держать у себя громовников и
колядников...
Когда наступали самые короткие дни и самые длинные ночи в году, древний человек
думал, что Зима победила Солнце, что оно одряхлело, утратило свою лучезарность и
готовится умереть, т. е. погаснуть. Но торжество злых сил продолжается не далее
12 декабря — день, в который солнце поворачивает на лето и который поэтому
слывет в народе поворотом, поворотиком и солоноворотом. Как на Ивана Купала
Солнце, по русскому поверью, выезжает в колеснице на серебряном, золотом и
алмазном конях, так и теперь наряженное в праздничный сарафан и кокошник — оно
садится в телегу и направляет своих коней на летнюю дорогу. Народ сочетал с этой
древней богинею имя Коляды и, прославляя в обрядовой песне выезд Солнца на лето,
употребляет следующее выражение: «Ехала Коляда в малеваном возочку, на
вороненьком конечку». В прежние годы существовал даже обычай возить Коляду,
которую представляла нарочно избранная девушка, одетая в белую сорочку. Отсюда
становится понятным, почему составители старинных хроник причисляли Коляду к
сонму языческих богов и в обрядах колядского праздника усматривали следы
идолослужения. После зимнего поворота солнце мало-помалу начинает брать верх над
демонами мрака: по народному выражению, день к Новому году прибавляется на
куриный шаг или на гусиную лапку, а в начале февраля лучи солнечные уже
«нагревают у коровы один бок», почему крестьяне и называют февраль месяц
бокогреем. В этом переходе от постепенной утраты к постепенному возрастанию
светоносной силы солнца предки наши видели его возрождение или воскресение
(возжжение солнцева светильника) и в честь столь радостного события,
совершавшегося на небе, зажигали по городам и селам костры...
В великорусских преданиях уцелело темное воспоминание о мифическом лице Овсеня;
обрядовая песня славит его приезд, совпадающий по времени с наступлением Нового
года:
Мосточек мостили, Сукном устилали, Гвоздьми убивали.
Ой Овсень, ой Овсень! Кому ж, кому ехать По тому мосточку? Ехать там Овсеню Да
Новому году.
Ой Овсень, ой Овсень!
Овсень должен означать бога, возжигающего солнечное колесо и дарующего свет миру
(т. е. приводящего с собой утро дня или утро года — весну). Весеннее
просветление неба постоянно отождествляется и в языке и в народных поверьях с
утренним рассветом... Одна из обрядовых песен заставляет доброго молодца Овсеня
выезжать на свинье:
444
На чем ему ехати? На сивинькой свинке. Чем погоняти? Живым поросенком.
Черта — в высшей степени знаменательная, ибо она указывает на тождество нашего
Овсеня со светоносным богом германцев — Фрейром, который в период зимнего
солнцеповорота выезжал на небо на златощетинистом борове и которому в это время
совершались обильные жертвоприношения. Являясь в сей мир, Овсень открывает путь
новому лету (новому году), несет из райских стран щедрые дары плодородия, и как
определено божественным судом — так и распределяет их между смертными: одним
дает много, с избытком, а других лишает и самого необходимого. Белорусы выражают
эту мысль в следующем символическом обряде: накануне Нового года они водят по
домам двух юношей, из которых один, называемый богатою Коледою, бывает одет в
новое, праздничное платье и имеет на голове венок из ржаных колосьев; на другого
же (бедную Коледу) надевают разорванную свитку и венок из обмолоченной соломы.
При входе в избу обоих юношей завешивают длинными покрывалами и заставляют
хозяина выбирать из них любого; если он выберет «богатую Коледу», то хор поет
ему песню, предвещающую урожай и богатство; наоборот, если выбор падет на
«бедную Коледу» — это служит предзнаменованием неурожая и бедности... Земные
урожаи зависят от деятельности стихийных духов. Носясь по воздушным
пространствам в буйном полете грозовых туч и ветров, духи эти нисходят на землю
оплодотворяющим семенем дождя, преобразуются в ее материнских недрах в
бесчисленные зародыши и затем нарождаются разновидными и роскошными злаками.
Вообще все растительное царство представлялось древнему человеку воплощением
стихийых духов, которые, соединяя свое бытие с деревьями, кустарниками и травами
(облекаясь в их зеленые одежды), чрез то самое получали характер лесных, полевых
или житных гениев. По немецким, славянским и литовским преданиям, житные духи в
летнюю половину года обитают на нивах. Когда хлеб поспеет и поселяне начинают
жать или косить его, полевик бежит от взмахов серпа и косы и прячется в тех
колосьях, которые еще остаются на корню; вместе с последне срезанными колосьями
он попадается в руки жнеца и в их последнем — дожиночном — снопу приносится на
гумно или в дом земледельца. Вот почему дожи-ночный сноп наряжают куклою и
ставят его на почетном месте... Растя хлебные злаки и творя урожаи, житные духи
приготавливают запасы для своего собственного пропитания, подобно тому как пчелы
запасают для себя пищу в медовых сотах. Человек питается плодами их творческой
деятельности, но не должен забирать всего; часть хлеба он обязан оставлять для
житных духов, дабы они могли прозимовать без нужды и заботы. Следуя стародавнему
обычаю, крестьяне оставляют на полях
несколько несрезанных колосьев, в саду несколько несорванных яблок, а на току
несколько пригоршней обмолоченного зерна и за все это ожидают на будущий год
богатого урожая. Кто не исполняет этой обязанности, у того житные духи похищают
хлеб из закромов. Западные славяне рассказывают, что дедко всю зиму сидит
заключенный в житнице и поедает сделанные запасы. Как существа стихийные,
являющиеся в бурных грозах и дождевых ливнях, житные духи смешиваются с духами
дикой охоты и неистового воинства...
Иногда кукла, приготовляемая из последнего снопа, представляется ребенком. В
зрелом колосистом хлебе древний человек видел прекрасное дитя, порожденное
плодовитою Землею, дитя, которое в жатвенную пору отделяется от ее материнского
лона. Это воззрение очевидно из польского обыкновения кричать тому, кто срезает
последние колосья: «Ты отрезал пуповину!» По народной примете, та жница, которая
связывала последний сноп, должна непременно родить в продолжение года.
После представленных нами исследований мы вправе сказать, что духовная сторона
человека, мир его убеждений и верований в глубокой древности не были вполне
свободным делом, а неизбежно подчинялись материальным условиям, лежавшим столько
же в природе окружающих его предметов и явлений, сколько и в звуках родного
языка. Слово человеческое, по мнению наших предков, наделено было властительною,
чародейною и творческою силою; и предки были правы, признавая за ним такое
могущество, хотя и не понимали, в чем именно проявляется эта сила. Слово,
конечно, не может заставить светить солнце или падать дождь, как верили
язычники; но если не внешнею природою, зато оно овладело внутренним миром
человека и там заявило свое чарующее влияние, создавая небывалые отношения и
образы и заставляя младенческие племена на них основывать свои нравственные и
религиозные убеждения. Часто из одного метафорического выражения, как из зерна,
возникает целый ряд примет, верований и обрядов, опутывающих жизнь человеческую
тяжелыми цепями, и много-много нужно было усилий, смелости, энергии, чтобы
разорвать эту невидимую сеть предрассудков и взглянуть на мир светлыми очами!
КОММЕНТАРИИ
Книга «Древо жизни» воспроизводит (в значительном сокращении, с ориентацией на
широкого читателя) текст единственного издания капиталь кого труда А. Н.
Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного
изучения славянских преданий и верований, в связи с мифическими сказаниями
других родственных народов» (Т. 1 — 3. М., 1865—1869 гг.). Этому труду
предшествовали статьи А. Н. Афанасьева: «Колдовство на Руси в старину»
(«Современник», 1861, Л"» 4), «Ведун и ведьма» (альманах «Комета». М., 1851),
«Религиозно-языческое значение избы славянина» («Отечественные записки», 1851 №
6), «Дедушка домовой» («Архив историко-юридических сведений, относящихся до
России», I860, кн. 1), «Зооморфические божества у славян: птица, конь, бык,
корова, змея, волк» («Отеч. записки», 1852, М» 1, 2, 3), «О значении Рода и
рожениц» («Архив историко-юридических сведений, относящихся до России», 1856,
кн. 2, полов. 1), «Мифическая связь понятий света, зрения, огня, металла, оружия
и желчи» («Архив историко-юридических сведений, относящихся до России», 1354,
кн. 2, полов. 2), «Языческие предания об острове Буяне» («Временник Московского
общества истории и древностей Российских», кн. 9, 1851), «О загробной жизни по
славянским преданиям» («Архив историко-юридических сведений, относящихся до
России», 1861, № 3), «Поэтические предания о светилах небесных» («Библиотека для
чтения», 1864, кн. 8) и др.
Вместе с обширным комментарием к 8-томному изданию «Народных русских сказок»
(М., 1855—1863) и вновь написанными главами эти статьи впоследствии легли в
основу «Поэтических воззрений славян на природу».
При подготовке текста к настоящему изданию для облегчения чтения были опущены
многие иноязычные вкрапления (оставшиеся переведены по необходимости) и большая
часть авторских сносок (в оригинале их несколько тысяч). Сокращения везде
обозначены многоточиями. Нумерация глав опущена (главы «Илья Громовник и
Огненная Мария», «Предания о сотворении мира и человека», «Дополнения и
поправки» в «Древо жизни» не вошли). Ввиду значительных сокращений текст в
исключительных случаях разделен абзацами.
Все даты в книге даются по старому стилю. Географические названия соответствуют
административному делению середины XIX века.
Орфография и пунктуация текстов приведены в соответствие с современными нормами
языка. В отдельных случаях сохраняются некоторые особенности, характерные для
индивидуального стиля А. Н. Афанасьева. В записи фольклора и цитаты из
древнеславянских источников изменения не вносились, за исключением широко
известных памятников «Слово о полку Игореве» и «Сказание о Мамаевом побоище».
ПРОИСХОЖДЕНИЕ МИФА, МЕТОД И СРЕДСТВА ЕГО ИЗУЧЕНИЯ
(Стр. 21)
1 Аргус, или Паноптес (дословно: всевидящий) — по древнегреческому мифу,
многоглазый, вечно бодрствующий великан. Первоначально «Аргус» означал
звездное небо.
2 ...у греков рядом с Фебом находим Гелиоса. — Феб (Блистающий) — божество
солнечного света; Гелиос — всевидящий бог Солнца, исцелитель слепых и
карающий слепотою.
3 Бэкон Фрэнсис (1561—1621) — выдающийся английский философ
и естествоиспытатель, автор «Нового Органона» и других
сочинений.
4 «Эдда» — древнескандинавский эпос. Подразделяется на «Старшую
Эдду» (сборник сказаний о богатырях и героях) и «Младшую Эдду» — учебник
мифологии и риторики.
5 Лужичан-е — потомки некогда могущественного племени полабских
сербов, ныне живущие на территории ГДР. Существуют издания на лужицком наречии,
академия лужицкой культуры и т. д.
6 Как в «Ведах» Индра, а в «Эдде» Тор... — «Веды» — четыре древнейшие священные
книги индусов, величайший памятник мировой литературы; Индра — бог грома и
молнии, глава богов; Тор — бог грома.
7 Стих о Голубимой, книге — одно из
...Закладка в соц.сетях
