Жанр: Электронное издание
afanalex
...илием
водворяется на земле счастье, мир и любовь: эти благодатные дары рассыпаются на
смертных тем же славным жерновом...
Именно в этом представлении тучи жерновом кроется основа предания о чертовой
мельнице. Известно, что суеверие ставит всех мельников в близкую связь с водяным
и нечистою силою; в малорусских рассказах черти представляются в виде
мнрошнпков6: нередко садятся они на столбах разрушенной мельницы или плотины,
зазывают мужиков с зерновым хлебом, мелют скоро и бесплатно, но мешают с мукою
песок. В народных сказках, в числе трудных подвигов, возлагаемых на богатыря,
победители многоглавых змеев (древнего громовника), упоминается также о
посещении им чертовой мельницы, запертой двенадцатью железными дверями: в зимнюю
пору демоническая сила овладевает громовою мельницей и налагает на нее свои
замки, которые отпираются только с приходом богатыря, как отворяются облачные
скалы от удара Перуновой палицы. В одной сказке о баснословной мельнице
говорится, что она сама мелет, сама веет и на сто верст пыль мечет... Немецкие
предания, рассказывающие о мельнице, в которой старые и безобразные люди
перемалываются в молодых и красивых, сходятся с русскою легендою о кузнецечерте.
Нанялся черт работником на кузницу, схватил клещами старуху за ноги,
бросил в горн и сжег в пепел — только одни косточки остались; после того налил
ушат молока н вкинул туда кости; глядь — минуты через три выходит из молока
красавица, дышащая юностью и свежестью сил. По украинскому варианту, черт,
нанявшись в кузнечные подмастерья, кует не лом и железо, а увечье, недуги и
калечество: приставит хромую ногу к жаровне, ударит молотом, вспрыснет водою — и
нога цела, хоть вприсядку пляши! Много перековал он стариков и старух в молодых,
калек в здоровых, уродов в красавцев. В этих рассказах черт заступает древнего
громовника, который как божество, являющееся в тучах, нередко сам представлялся
с демоническим характером... Такая животворная сила придана поэтическим
представлениям грозы, проливающей на землю «живую воду» дождя и творящей из
устаревшей зимней природы — юную весеннюю, когда поля и леса убираются в зелень
и цветы: зима — старость, весна — юность. В связи с означенными преданиями стоит
суеверное уважение к воде,
86
брызжущей с лопаток мельничного колеса; сербы вечером накануне юрьева дня
перенимают ее в сосуды, приносят домой ч посыпают зелеными травами, а наутро
купаются в ней («Да отрясется и отпадет от тела все злое и вредное, как
отскакивает вода от мельничного колеса»).
Рядом с поэтическими картинами, изображавшими войну небесной грозою, «Слово о
полку Игореве» допускает сравнения битвы с молотьбою хлеба и ковкою металлов:
«На Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот
кладут, веют душу от тела»; «Той бо Олег мечем крамолу коваше и стрелы по земли
сеяше»...
Наше соловей-славий происходит от слово-слава, почему «вещий» Боян (певец)
называется «соловьем старого времени»; народная загадка называет «язык» —
соловейкою: «за билымн березами (зубами) соловейко свище». Пение соловья
обозначается в старинных памятниках словом щекот; щекатитъ — дерзко браниться,
щекатый — сварливый, бойкий на словах, щекоту-ха — говорливая женщина, щекотка —
сорока, болтунья. В народных преданиях соловьиный щекот — символ весенних
глаголов бога-громовника, вещающего в грохоте грома и свисте бури; как соловей,
прилетая с весною, начинает свою громозвучную песню, свой далеко раздающийся
свист по ночам, так точно и бог грозы с началом весны заводит свою торжественную
песню, звучащую из мрака ночеподобных туч. Воинственная Афина9, помощница Зевса
в его творческих дэяниях, принимала на себя образ этой птицы. Опираясь на эти
данные, мы приступаем к объяснению старинного эпического сказания об Илье
Муромца и Соловье-разбойнике.
Имя Ильи Муромца самое популярное в русском народе; оно встречается весьма часто
в песнях и преданиях, приписывающих ему различные богатырские подвиги. И хотя
Илья Муромец известен как лицо историческое (он жил около 1188 года), но,
выступая в народном эпосе, он усваивает себе черты более, древние, принадлежащие
к области мифических представлении о боге-громовнике. В этом убеждает нас самый
характер его баснословных подвигов и сравнительное изучение их в связи с прочими
преданиями нашего и других индоевропейских народов... Любопытные похождения Ильи
Муромца с богатырем Святого-ром целиком принадлежат к области древнейших мифов о
Перуне. Тридцать лет от самого рождения сидел Илья Муромец сиднем, не двигаясь с
места, но вот «приходили два калика перехожие, становились под окошечко
косящетое и просили милостыни. И говорит им Илья: «Нищие братия! Взойдите ко мне
во храмину: есть у нас всего много, а подать вам некому». И говорят ему калики
перехожие: «Встань-ка сам!» — «Сижу сиднем я тридцать лет, а вставать не встану:
нет у меня ни рук, ни ног!» — проговорит им Илья. И говорят калики персхожпо ему
во второй раз: «Встань-ка сам!» Илья сидит, силу пробует, а в ответ держит речь:
«Встал бы я, и сила есть, да нет ног»,
И говорят ему калики перехожие в третий раз: «Встань-ка сам!» Илья сидит, силу
пробует: тронет ногу — нога поднимается, тронет другую — другая поднимается.
Встает Илья, поднимается, посеред пола становится. И говорят ему калики
перехожие: «Сходи-ка за пивом, да напой нас!» И взял Илья братину великую, пошел
в подвалы глубокие, наливал братину пивом крепким и подносил каликам перехожим.
«Выпей-ка сам!» — в ответ молвят калики перехожие. Хватил Илья братину зараз —
только и видели пиво! Говорят ему калики перехожие: «Сходи-ка за пивом, да напой
нас!» И взял Илья братину больше прежнего, пошел в подвалы глубокие, опускался
ниже того, наливал братину пивом крепким пуще того и подносил каликам перехожим.
«Выпей-ка сам!» — в ответ молвят калики перехожие. Хватил Илья братину зараз —
только и видели пиво! И спроша-ли Илью калики перехожие: «Слышишь ли, Илья, свою
силу?» И молвит Илья: «Слышу!» И спрошали его, Илью, калики перехожие: «Как
велика твоя сила?» И молвит Илья: «Кабы был столб от земли до неба, я перевернул
бы всю землю!» Стали промеж себя калики говорить: «Много дано силы Илье, земля
не снесет; поубавим силы». Еще раз посылают они Илью за пивом, заставляют его
выпить и спрашивают: «Слышишь ли, Илья, свою силу?» Отвечает Илья: «Поубавилось
силы кабы на семую часть!» Стали промеж себя калики говорить: «Будет с него!»
Несмотря на легендарный тон, приданный этому рассказу, здесь слишком очевидна
мифическая основа. В народных сказках богатырь, собирающийся на битву со змеем
— демоническим представителем зимних облаков и туманов, должен трижды испить
живой (или сильной) воды и только тогда получает силу поднять меч-кладенец.
Пиво, которое пьет Илья Муромец, — старинная метафора дождя. Окованный зимнею
стужею, бога-тырь-громовник сидит сиднем, без движения (не заявляя себя в
грозе), пока не напьется живой воды, т. е. пока весенняя теплота не разобьет
ледяных оков и не претворит снежные тучи в дождевые; только тогда зарождается в
нем сила поднять молниеносный меч и направить его против темных демонов.
Наделенный богатырскою крепостью, Илья Муромец отправляется на совет)-шение
трудных подвигов. Как самое имя Перуна сменилось историческим именем Ильи
Муромца, так и борьба его с демоническими существами — великанами и змеями —
перенесена на битвы, характеризующие первое время государственной жизни Руси,
когда строй общественный еще достаточно не окреп: внутри государства, среди
лесов и пустынных мест, легко укрывался разбой, а извне, из широких степей,
угрожали беспрерывные набеги диких кочевников, с которыми должны были бороться
русские витязи. Илья Муромец усмиряет разбойничью шайку и освобождает Черниговград
от несчетных басурманских полчищ; но и в этих ратных подвигах он сохраняет
свое родство с древним Перуном; он действует его оружием — всесокрушающими
стрелами и выезжает на таком же чудесном коне, как и
бог-громовержец. Конь его словно сокол летит, с горы на гору перескакивает, с
холма на холм перемахивает, реки, озера и темны леса промеж ног пускает, хвостом
поля устилает; подобно Зевсову коню Пегасу, он выбивает копытами колодцы.
Окруженный станишниками (разбойниками), Илья Муромец вынимал из налушна тугой
лук, вынимал стрелу каленую и пускал ее по
сыру дубу:
Спела тетивка у туга лука — Станишники с кокей попадали; Угодила стрела в сыркряковистый
дуб, Изломала дуб в черенья ножевые.
Сражаясь один против несметной рати кочевников, он куда ни бросится — там улица,
где ни поворотится — часты площади. Вслед за тем наезжает Илья Муромец на
Соловья-разбойника, который заложил прямоезжую дорогу к Киеву ровно на три-•
дцать лет (время, когда богатырь сидел сиднем): никакой человек по ней не
прохаживал, зверь не прорыскивал, птица не про-летывала. Соловей-разбойник свил
себе на двенадцати (или девяти) дубах гнездо и, сидя в нем, свистал так сильно и
громко, что все низвергал своим посвистом, словно напором стремительного вихря.
За десять верст раздался его свист — и богатырский конь под Ильею спотыкнулся:
Темны леса к земле приклонилися, Мать-река Смородина со песком сомутилася.
Богатырь сшиб его каленой стрелой с высоких дубов и повез с собой в Киев; там,
во дворе князя Владимира, заставляют Соловья-разбойника показать свою удаль —
засвистать вполсви-ста. Соловей отзывается, что уста его запеклись кровью, и
просит испить.
Налили ему чашу зелена вина,
Весом чаша в полтора ведра;
Принимал он чашу единой рукой,
Выпивал чашу за единый вздох (дух).
Наливали ему другую чашу пива пьяного и третью меду сладкого; выпивал чаши
Соловей-разбойник и, как Илья Муромец с пива — набирался с того силы великой,
свистнул' и оглушил своим свистом могучих богатырей, так что они наземь
попадали, а простые люди мертвы стали, и потряс крепкие своды княжеских палат:
слетели с них крыша и вышки, лопнули связи
железные.
Засвистал Соловей по-соловьиному,
А в другой зашипел разбойник по-змеиному,
А в третьи зрявкает он по-звериному (по-туриному).
Те же выражения употребляет народный эпос, говоря о вещем коне сивке-бурке, в
образе которого, как и в образах змея и
быка, олицетворялась громоносная туча. Раздраженный Илья Муромец убивает
Соловья-разбойника, кидая его (по свидетельству одного варианта) выше дерева
стоячего, чуть пониже облака ходячего. Соловей-разбойник гнездится на двенадцати
дубах; народная сказка то же самое говорит о змее, и подробность эта объясняется
мифическим значением дуба — дерева, посвященного Перуну: «Загремел Зилант
(змей), выходя из железного гнезда, а висело оно на двенадцати дубах, на
двенадцати цепях» ; в одном заклятии говор змея сравнивается с шумом ветра: «Что
не дуб стоит — Змиулан сидит, что не ветер шумит — Змиулан говорит». Согласно с
показанием народной былины о свисте Соловья-разбойника, в одной рукописной
повести XVII века читаем: «Начата змий великий свистати; от змиева евистания
падоша под ними (послами) кони». В украинской сказке Соловей-разбойник заменяет
собою Змея Горыныча; в другой сказке Илья Муромец побивает двенадцатиголового
змея, избавляя от него красавицу королевну. Все эти сближения убедительно
свидетельствуют, что в образе Соловья-разбойника народная фантазия олицетворила
демона бурной, грозовой тучи. Имя Соловья дано на основании древнейшего
уподобления свиста бури громозвучному пению этой птицы, «Свист бури, вихрей,
ветров» — выражение общеупотребительное в нашем языке; народная песня, описывая
бегство удалого добра молодца от царских разъездов, прибавляет:
Что гнались-то, гнались за тем добрым молодцем
Ветры полевые, Что свистят-то, свистят в уши разудалому
Про его разбои.
У моряков до сих пор существует поверье, что свистом можно накликать бурю,
подобно тому как призывается она звоном колоколов и резким криком хищных птиц;
при стихающем попутном ветре пловцы обыкновенно свистят по ветер. О водяном
рассказывают наши крестьяне, что он не любит, когда беспокоят его сон свистом, и
опрокидывает за то лодку, а пловца увлекает на дно реки, т. е. свист подымает
бурю, которая волнует и бурлит сонные воды и грозит пловцу бедою. Свистать в
жилой избе почитается дурною приметою... Одно из самых обыкновенных
олицетворений дующих ветров было представление их хищными птицами; вот почему
дети Соловья-разбойника оборачиваются, "по свидетельству былины, воронами с
железными клювами.
Эпитет «разбойника» объясняется разрушительными свойствами бури и тем
стародавним воззрением, которое с олицетворениями туч соединяло разбойничий,
воровской характер. Закрытие тучами и зимними туманами небесных светил
называлось на старинном поэтическом языке похищением золота: в подвалах Соловьяразбойника
лежала несчетная золотая казна; точно так же в летней засухе и в
отсутствии дождей зимою ви90
дели похищение живой воды и урожаев. Демонические силы грабят сокровища
солнечных лучей, угоняют дождевых коров и скрывают свою добычу в неприступных
скалах. Этот хищнический характер облачных демонов повел к тому, что вместо
великанов и змеев, с которыми сражаются богатыри в более сохранившихся вариантах
эпического сказания, — в вариантах позднейших и подновленных выводятся на сцену
воры и разбойники. Таким образом древнейшие мифические предания, с течением
времени, сводятся народом к простым объяснениям, заимствуемым из его обыденной
жизни.
Пламя грозы сопровождается порывистыми ветрами, и взаимными их усилиями
очищается воздух от туманных испарений...
Ветры олицетворялись и как существа самобытные; фантазия древнего человека
представляла их дующими — выпускающими из своих открытых ртов вихри, вьюги и
метели. Средневековое искусство воспользовалось этим языческим представлением и
постоянно изображало ветры в виде дующей человеческой головы. На наших лубочных
картинах ветер и «дух бурен», приносящий град и снег, изображаются в виде
окрыленных человеческих голов, дующих из облаков; такова, например, картина,
приложенная к сказке о мужике, у которого ветер разнес муку. Крылья, данные
ветрам, — эмблема их быстрого полета. Пт народному поверью, зимние вьюги бывают
оттого, что нечисты з духи, бегая по полям, дуют в кулак. В высшей степени
интересно украинское предание, утверждающее, что старый Ветер сн-дит с
закованными устами... Предание это примыкает к мифу о грозном владыке демонов,
который сидит окованный цепями п будет освобожден только при конце мира. Сверх
того, вояпьа ветров сравнивали с действием кузнечных мехов в руках богагромовника
и его помощников. Эти мехи — метафора грозовых туч. Облака
уподоблялись шкурам различных животных; из этих же шкур приготавливались
издревле и мешки для хранения воды и опьяняющих напитков, и раздувательные мехи;
еле--во мех (уменьшительная форма: мешок) доселе служит у нас и для названия
мягкой рухляди10...
Давая туче название меха, в ней видели или вместилище небесного нектара-дождя,
или орудие для раздувания грозового пламени. В гимне «Ригведы», обращенном к
Парьянье (Перуну), читаем: «Реви, греми, оплодотворяй, пари над нами на своей
водою наполненной колеснице (т. е. на облаке); сильно растяни вниз нависший
мешок с водою!..»
Русские сказки, песни и заговоры наполнены обращениями к ветрам с просьбою о
помощи, как существам живым и готовым выручить в беде. Подобное обращение
находим и в словах Ярославны: «О, ветре, ветрило? Чему, господине, насильно
вееши? Чему мычеши хиновьскыя стрелкы на своею нетрудною крилцю на моея лады
вой? Мало ли ти бяшет горе под облакы веяти, лелеючи корабли па сине море! Чему,
господине, мое веселие по
ковылию развел?» В простом народе ветер доселе слывет господином, и об нем ходит
такой рассказ: шел мужик, смотрит — навстречу ему идут мужики: Солнце, Ветер и
Мороз. Мужик мужикам поклонился, посерсд дороги становился, а Ветру еще
поклон наособицу. Этот лишний поклон разгневал Солнце. «Постой, мужик! — сказало
оно. — Вот я те сожгу». А Ветер молвил: «Я повею холодом и умерю жар». «Постой,
мужик! Я тебя заморожу», — сказал Мороз, а Ветер: «Я повею теплом и не допущу
тебя». В сказке о царевне-лягушке эта вещая жена режет полотно на мелкие
лоскутки и бросает в открытое окно, причитывая: «Буйные Ветры! Разнесите
лоскутки и сшейте свекору рубашку». В другой раз она изрезывает шелк, серебро и
золото и выбрасывает в окно с приговором: «Буйные Ветры! Принесите ковер от
моего батюшки», т. е. чародейка, обращаясь к ветрам, заставляет их приносить
облака, в которых поэтическая фантазия видела небесные одежды и ковры-самолеты.
В другой сказке — о смирном мужике и драчливой жене — ветры олицетворены в
человеческих образах и, соответственно четырем сторонам света, представляются
чтырьмя братьями: Ветры Северный, Южный, Западный и Восточный... Нес мужик муку
в чашке, поднялся сильный ветер и развеял ее по полю; бурные, разрушительные
ветры в народных преданиях изображаются существами голодными и прожорливыми.
Когда воротился мужик домой, злая жена прибила его и послала к Ветру требовать
за муку уплаты. Мужик пошел в дремучий лес, повстречал старуху и рассказал ей
свое горе. «Ступай за мною! — сказала старуха. — Я мать Ветрова, но у меня
четыре сына: Ветер Восточный, Полуденный, Западный и Полуночный; так скажи,
который развеял у тебя муку?» — «Полуденный, матушка!» Привела его старуха в
избушку, положила на печь и велела закутаться: «Мой сын Полуночный Ветер очень
холоден, придет — зазнобит тебя!» Когда братья воротились домой, говорит
мать Полуденному Ветру: «На тебя есть жалоба; зачем бедных людей обижаешь?»
Ветер дает мужику в уплату коробочку, у которой что ни попроси: яств или
напитков каких — все даст. Но коробочку у мужика похитили; жена снова прибила
его и послала к Ветру за мукою. Ветер дал ему бочку — только скажи: пятеро из
бочки! тотчас выскочат из нес молодцы с дубинками и станут побивать врагов —
удары их ничем не отразимы. С помощью чудесной бочки мужик воротил свою
коробочку. Сказка эта известна у разных народов — хотя с некоторыми отменами в
обстановке и подробностях, но везде с сохранением одних и тех же основ главного
содержания: знак, что ей должно приписать весьма древнее происхождение.
Упоминаемые в ней диковинки суть поэтические представления дождевых и
грозовых облаков, приносимых ветрами: коробочка или скатерть-самобранка —
дожденосная туча, дарующая земле урожаи, а дубинка-самобой, выскакивающая
из бочки или мешка (сумки), — молния, поражающая из тучи...
В русских заговорах упоминаются семь братьев, буйных ветров, и к ним воссылается
мольба навеять в сердце девицы любовную тоску, так как они наносят дождевые
облака, участвуют в весенних грозах и таким образом помогают любовному союзу
неба с землею: «Встану я и пойду в чистое поле под восточную сторону. Навстречу
мне семь братьев, семь Ветров буйных. «Откуда вы, семь братьев, семь Ветров
буйных, идете? Куда пошли?» — «Пошли мы в чистые поля, в широкие раздолья сушить
травы скошенные, леса порубленные, земли вспаханные». — «Подите вы, семь Ветров
буйных, соберите тоски тоску-чие со всего света белого, понесите к красной
девице в ретивое сердце; просеките булатным топором ретивое ее сердце, посадите
в него тоску тоскучую, сухоту сухотучую». Плодотворящая сила весенней грозы
необходимо соединилась и с сопутствующими ей ветрами. Как первый весенний гром
пробуждает земную природу (только после его ударов земля, по народному
убеждению, принимается за свои роды и деревья начинают одеваться зеленью), так о
весеннем ветре говорят, что он приносит семена (т. е. семя дождя) из страны
вечного лета и разбивает почку деревьев. Такие олицетворения ветров — отголосок
отдаленной языческой старины...
Ветры не только дышат на землю теплым веянием весны, принося с собой благодатные
дожди; они несут на своих крыльях и град и снега, возбуждают и зимние вьюги и
метели. В наших преданиях морозы отождествляются с бурными, зимними ветрами... В
некоторых сказках наравне с богатьгоями, олицетворяющими разные грозовые
явления, выводится Мороз-Трескун, или Студенец; его дуновение производит сильную
стужу, иней и сосульки представляются его слюнями, а снежные облака — волосами.
Морозно, говорят крестьяне, — низенький старичок с длинной седой бородою; зимою
бегает он по полям и улицам и стучит: от его стука начинаются трескучие морозы и
оковываются реки льдами; если ударит он в угол избы, то непременно бревно
треснет...
Бог грозы, как небесный владыка, являющийся в бурях и вихрях, получил у славян
название Стрибога, которое впоследствии, по общему закону развития мифов,
выделилось в особое божество, верховного царя ветров. «Слово о полку Игореве»
говорит о Стрибоге как о деде ветров: «Се ветры, Стрибожи внуци, веют с моря
стрелами» (из дождевой тучи молниями). Слово стри означает: воздух, поветрие.
Другие названия, даваемые славянами богу ветров, были Погода и Похвист. В
областных говорах погода употребляется в смысле: громовой тучи, ветра, метели,
бури, дождливого или снежного времени; погодица — вьюга, метель, поводиться —
становиться ненастью. Похвист или Посвист — сложное из слова свист (завывание
бури) *.
* Сказки выражаются о могучих богатырях эпически: «Засвистал молодецким
посвистом»,
Ветры сопутствуют и помогают богу-громовнику в его битвах с демонами и
пользуются его боевыми стрелами...
Дующие ветры рождают разнообразные музыкальные тоны в воздухе: бурные порывы
их, раздаваясь в горных местностях и пещерах, производя сильные всплески волн и
шум потрясаемых деревьев, напоминали вой голодных зверей и дикие звуки
нестройной, оглушающей музыки и неистовых песен; кроткое веяние легких
ветерков вызывает таинственный шепот листьев в лесах и рощах, мелодический
шелест зреющих нив и тихое рокотание вод — звуки, обаятельно действующие на душу
и погружающие в сладкую дремоту; врываясь в тесные ущелья скал, в скважины и
щели домов, ветры издают свист, напоминающий свирель или флейту. Оттого
встречаем тождественные выражения для веяния и музыки: от глагола дуть произошли
дух — ветер и дуда, дудка, дудеть; гудок и гусли от гуду, гудеть — слово,
употребляемое малоросами для обозначения дующего ветра; сравни:
сопелка, сиповка от сопати, сопеть (шипеть), сиплый, свистелка от свистать...
Звуки так называемой духовой музыки производятся через вдувание воздуха в
инструмент устами играющего; мы видели, что самые ветры принимались за
дуновение, исходящее из открытых уст богов. Изображая олицетворения вихрей,
старинное искусство представляло их дующими в рога. Фантазия древнего человека,
сблизившая вой бури и свист ветров с пением и музыкой, в то же время уподобила
быстрый и прихотливый полет облаков и крутящихся вихрей бешеной пляске,
несущейся под звуки небесных хоров. Отсюда возникли разнообразные мифические
сказания о песнях, игре на музыкальных инструментах и пляске грозовых духов,
предание о воздушной арфе и верование в чародейную силу пения и музыки... Наши
сказки говорят о роге, в который если затрубить — сейчас явится столько
ратников, что против них не устоит никакая сила: воспоминание о победоносном
Перуне, явление которого возвещается звучною трубою грозовой бури...
Изобретателями музыкальных инструментов почитались боги, владыки гроз, вьюг и
ветров...
Все духи, в которых фантазия олицетворила грозу, вихри, метель, непогоду, все
эти сатиры, фавны, нимфы, сладкогласные сирены, эльфы, никсы, вилы, русалки и
ведьмы любят песни, музыку и пляски; музы, в первоначальном своем значении, были
не более как облачные певицы и танцовщицы. Волнение рек и моря русское предание
объясняет пляскою водяных. По мнению украинцев, когда заиграет-возбушуется море,
из его бездн выступают морские духи и поют песни, а люди приходят к берегам,
слушают их и сами научаются песням...
Мы указали, что с грозою издревле связывались представления о нечистой силе; как
в борьбе громовника с тучами усматривали поражаемых демонов, так по другому
поэтическому воззрению в плясках облаков и вихрей и в песнях бури давали участие
вместе с нимфами и ведьмами и дьяволу. Собираясь на лы94
сой горе (небе), ведьмы, колдуны и черти заводят непристойные пляски и песни.
Мысль о брачном союзе, в который вступают во время грозы молниеносные духи с
облачными женами, заставила видеть в этих сборищах свадебное торжество,
нецеломудренные игры и блудные связи ведьмы с дьяволами...
Могучие действия, проявляемые природой в бурях и грозе, были приданы и тем
чародейным музыкальным орудиям, которые на поэтическом языке древнего эпоса
служили их метафорическим представлением. Таковы сказочные гусли-самогуды,
которые сами играют, сами песни поют и которые, с одной стороны, согласно с
мифом об Орфее и, заставляют плясать не только зверей, но и самые неодушевленные
предметы — и леса, и горы, а с другой стороны, игрою своею напускают
непреодолимый сон, подобно тому как Вейнемейнен звуками своей кантелы усыпил
обитателей враждебной Похийолы12. Смысл предания тот, что песня бурных ветров,
животворя весною своим дыханием природу, приводит в дикую пляску дождевые
облака, представляемые то в образе разных животных, то в виде небесных гор и
лесов, волнует моря и реки, колеблет деревья и рушит скалы, а зимою, дыша
холодными вьюгами, насылает на ту же природу крепкий сон, запирает дожди и
сковывает льдами и землю, и воды. Гусли-самогуды, по свидетельству сказок,
хранятся у кощея, волка-самоглота (демонические олицетворения туч) или у черта.
Вместо этих гуслей народный эпос упоминает и чародейную дудку, получаемую от
дьявола или козла, и свисток, похищаемый у бабы-яги. Отправляется ли сказочный
герой добывать живую воду, моложавые яблоки, жар-птицу, золотогривого коня и
другие диковинки, он непременно сам или его конь, во время совершения подвига,
зацепит за протянутые струны, от чего пойдет по всему царству сильный звон и
грохот, пробуждается
...Закладка в соц.сетях
