afanalex

страница №4

...умереть: падеж скота, падаль... Не должно варить яиц там, где сидит наседка;
иначе зародыши в положенных под нее яйцах так же замрут, как и в тех, которые
сварены. Сходно с этим: кто испечет луковицу прежде, чем собран лук с гряд, у
того он весь засохнет.
В случае пореза обмакивают белую ветошку в кровь и просушивают у печки: как
высыхает тряпица, так засохнет, т. е. затянется, и самая рана. Сушить ветошку
надо слегка, не на сильном огне, а то рана еще пуще разболится. В былое время
даже врачи не советовали тотчас после кровопускания ставить кровь на печку или
лежанку, думая, что от этого может усилиться в больном внутренний жар,
воспаление.

30

Когда невеста моется перед свадьбою в бане и будут в печи °шки, то не следует
бить их кочергою; не то молодой муж S бить свою суженую. Для пояснения этой
приметы прибавим! что пламя очага издревле принималось за эмблему домаш-гего'
быта и семейного счастья...
Два человека столкнутся нечаянно головами — знак, что им жить вместе, думать
заодно (Воронеж, губ.).
Принимая часть за целое, народные приметы соединяют с волосами представление о
голове: не должно остриженных волос жечь или кидать зря, как попало, от этого
приключается головная боль. Крестьяне собирают свои остриженные волоса,
свертывают вместе и затыкают под стреху или в тын. Чьи волоса унесет птица в
свое гнездо, у того будет колтун, т. е. волоса на голове собьются также плотно,
как в птичьем гнезде... Как с волосами, так и с шапкою, назначенною покрывать
голову, следует обращаться осторожно: кто играет своей шапкою, у того заболит
голова.
Нога, которая приближает человека к предмету его желаний, обувь, которою он при
этом ступает, и след, оставляемый им на дороге, играют весьма значительную роль
в народной символике. Понятиями движения, поступи, следования определялись
все нравственные действия человека; мы привыкли называть эти действия
поступками, привыкли говорить: войти в сделку, вступить в договор, следовать
советам старших, т. е. как бы идти по их следам; отец ведет за собою детей, муж
— жену, которая древле даже называлась водимою, и, смотря по тому, как они
шествуют за своими вожатыми, составляется приговор о их поведении; нарушение
уставов называем про-ступком, пре-ступле-нием, потому что соединяем с ним идею
совращения с настоящей дороги и переступания законных границ: кто не следует
общепринятым обычаям, тот человек бес-путный, непутевый, Нуждающийся;
сбившись с дороги, он осужден блуждать по горонам, идти не прямым, а окольным
путем. Выражение: «пе-4ти кому дорогу» — до сих лор употребляется в смысле: подить
чьему-либо успеху, заградить путь к достижению заду-шои цели. Отсюда
примета, что тому, кто отправляется из ;ому, не должно переходить дороги; если
же это случится, то i добра. Может быть, здесь кроется основа поверья, по горому
перекрестки (там, где одна дорога пересекает другую) гааются за места опасные,
за постоянные сборища нечистых цень, когда уезжает кто-нибудь из родичей,
поселя-- метут избы, чтобы не замести ему следа, по которому бы юва воротиться
под родную кровлю. Как метель и вих-ая проложенные следы и ломая
поставленные вехи, ляют плутать дорожных людей, так стали думать, что, : в
дому следы отъехавшего родича, можно помешать рату.По стародавнему верованию,
колдун может творить *ПОВР6ДИТЬ или уничтожить след» означало отнять у
человека возможность движения,

31

сбить его с ног, заставить слечь в постель... В народных гаданиях 1 и приметах
нога и обувь вещают о выходе из отеческого дома: ] «Подколенки свербят — путь
будет», — сказано в старинном сборнике при исчислении различных суеверий...
Ворота указывают на предстоящий отъезд; то же предвещание соединяют и с дверями.
У лужичан5 девица, становясь посреди избы, бросает свой башмак через левое плечо
к дверям, и ] если он вылетит вон из комнаты — то быть ей вскоре просватанной, а
если нет — то оставаться при отце при матери. На Руси мать завязывает дочери
глаза, водит ее взад и вперед по избе и затем пускает идти, куда хочет. Если
случай приведет девушку в большой угол или к дверям — это служит знаком близкого
замужества, а если к печке — то оставаться ей дома, под за-•дитою родного
очага...
Сваха, являясь с предложением к родителям невесты, старается усесться на лавку
так, чтобы половица из-под ее ног шла прямо к двери; думают, что это содействует
успеху дела, что родители согласятся выдать невесту. Кто, выходя из дому,
зацепится в дверях или споткнется на пороге, о том думают, что его что-то
задерживает, притягивает к этому дому, и потому ожидают его скорого возврата.
Любопытна еще следующая примета: перед поездом к венцу невеста, желающая, чтобы
сестры ее поскорее вышли замуж, должна потянуть за скатерть, которою покрыт
стол. Метафорический язык уподобляет дорогу разостланному холсту; еще доныне
говорится: полотно дороги. Народная загадка: «Ширинка — всему свету не скатать»
— означает «дорогу»... Когда кто-нибудь из членов семейства уезжает из дому, то
остающиеся на месте махают ему платками, чтобы «путь ему лежал скатертью» — был
бы и ровен, и гладок. «Потянуть скатерть» означает, следовательно: потянуть за
собою в дорогу и других родичей... У нас замечают: кто из молодой четы — жених
или невеста — вступит во время венчания прежде на разостланный плат, тот и будет
властвовать в доме; здесь как бы решается вопрос, кто из новобрачных за кем
будет следовать по жизненному пути. О мужьях, послушных женам, говорится, что
они «под башмаком», «под туфлею». В крестьянском быту доныне совершается на
свадьбах древний обряд разувания жениха невестою.

Если чешутся глаза — придется плакать, если лоб — кланяться с приезжим, губы —
кушать гостинец, ладонь — считать деньги, ноги — отправляться в дорогу, нос —
слышать о новорожденном или покойнике; понятия «слуха» и «чутья» отождествляются
в языке: малороссийское чую — слышу, наоборот, великорусы говорят: «Слышу
запах»; у кого горят уши — того где-нибудь хулят или хвалят, т. е. придется ему
услышать о себе худую или хорошую молву...
3. Заговоры суть обломки древних языческих молитв и заклинаний и потому
представляют один из наиболее важных я интересных материалов для исследователя
доисторической ста32

Без сомнения, они не могли дойти и не дошли до нас во 1й своей свежести, полноте
и неизменности; наравне с други-устньши памятниками и они подверглись
значительным ис-ям _ отчасти вследствие сокрушительного влияния вре-отчасти
вследствие того разрыва, какой произвело в после-!ат'ельном развитии народных
убеждений принятие христианства. Несмотря на это, заговоры сохранили нам
драгоценные сви*Т(В
тсмзрёмя как загадки, песни и сказки сделались средством развлечения,
усладою досуга, низошли с своей эпической высоты и потому удобнее могли быть
подновляемы в языке и в обстановке главного содержания — заговоры удержали за
собою тот строгий характер, который не дозволяет никаких намеренных отступлений
и профанации. Они непригодны для забавы и, как памятники вещего, чародейного
слова, вмещают в себе страшную силу, которую не следует пытать без крайней
нужды; иначе наживешь беду. Заговоры поэтому вышли из общего употребления и
составили предмет тайного ведения знахарей, колдунов, лекарок и ворожеек; к ним
и обращается народ в тех случаях, когда необходимо прибегнуть к помощи старинных
заклятий. Могучая сила заговоров заключается именно в известных эпических
выражениях, в издревле узаконенных формулах; как скоро позабыты или изменены
формулы — заклятие недействительно. Это убеждение заставило с особенною
заботливостью оберегать самое слово заговора, хранить его, как святыню. В помощь
памяти стали заносить заговоры на тетрадки, и редкий народный лечебник или
травник найдется без заговоров; подобные рукописи, писанные большею частью
безграмотно, составляют истинный клад для науки. К сожалению, они не восходят
ранее XVIII столетия; допетровская Русь сурово относилась к народному суеверию и
вместе с колдунами и ведьмами жгла и их волшебные тетрадки.
4. Из отдела народных лирических песен для исследователя старины особенно важны
обрядовые, названные так потому, что ими сопровождаются семейные и праздничные
обряды. Это пес-адебные, похоронные заплачки и причитания, колядки, вес-си,
троицкие, купальские и т. п. Они служат необходимым "яснением различных
церемоний и игрищ, совершаемых в том я другом случае, и сохраняют любопытные
указания на станьте верования и давно отживший быт. Впрочем, таких ука-1емного,
потому что песни эти подверглись значительно-дновлению; большая часть из них,
очевидно, позднейшего сдения и ничего не дает для науки. Причина такого яв-1ется
в подвижности, изменчивости личного чувст-"рым, главным образом, определяетсяверности в любви этого обоготворенного светила, так как и нарушение супружеских
обетов- выражается словом измена. В ярко-багряном диске восходящего солнца
видели пламенеющий гневом лик небесной царицы; чистота солнечного блеска
возбуждала представление о девственной чистоте богини, выступающей на небо в
пурпуровой одежде зари и в сияющем венце лучей как богато убранная невеста. В
славянских преданиях мы находим черты, вполне соответствующие литовскому
сказанию. Олицетворяя солнце в женском образе, русское поверье говорит, что в
декабре месяце, при повороте на лето, оно наряжается в праздничный сарафан и
кокошник и едет в теплые страны, а на Иванов день (24 июня) Солнце выезжает из
своего чертога на встречу к своему супругу Месяцу, пляшет и рассыпает по небу
огненные лучи: этот день полного развития творческих сил летней природы
представляется как бы днем брачного союза между Солнцем и Месяцем...
По народному поверью, Солнце и Месяц с первых морозных дней (с началом зимы,
убивающей земное плодородие и, так сказать, расторгающей брачный союз Солнца)
расходятся в разные стороны и с той поры не встречаются друг с другом до самой
весны; Солнце не знает, где живет и что делает Месяц, а он ничего не ведает про
Солнце. Весною же они встречаются и долго рассказывают друг другу о своем житьебытье,
где были, что видели и что делали. При этой встрече случается, что у них
доходит до ссоры, которая всегда оканчивается землетрясением; наши поселяне
называют Месяц гордым, задорным и обвиняют его, как зачинщика ссоры. Встречи
между Солнцем и Месяцем бывают поэтому и добрые, и худые; первые обозначаются
ясными, светлыми днями, а последние — туманными и пасмурными. Заметим, что в
весенних грозах, сопровождающих возврат солнца из дальних странствований в
царстве зимы, воображению древнейших народов рисовались: с одной стороны,
брачное торжество природы, поливаемой семенем дождя, а с другой — ссоры и битвы
враждующих богов; в громовых раскатах, потрясающих землю, слышались то клики
свадебного веселья, то воинственные призывы и брань...
Как по литовскому, так и по славянским преданиям, от божественной четы Солнца и
Месяца родились звезды. Малорусские колядки, изображая небесный свод великим
чертогом или храмом, называют видимые на нем светила: месяц — домовла-дыкою,
солнце — его женою, а звезды — их детками...
Уцелела замечательная песня о том, как девица просила перевозчика переправить ее
на другую сторону:
Перевощик, добрый молодец!

Первези меня на свою сторону.
— Я первезу тебя — за себя возьму.
В ответ ему говорит красная девица:

43

Ты спросил бы меня,
Чьего я роду, чьего племени?
Я роду ни большого, ни малого:
Мне матушка — красна Солнушка,
А батюшка — светел Месяц,
Братцы у меня — часты Звездушки,
А сестрицы — белы Зорюшки.
По одной литовской песне, сама Денница является уже не соперницею Солнца, а его
дочерью.
Эти родственные отношения не были твердо установлены; они менялись вместе с теми
поэтическими воззрениями, под влиянием которых возникали в уме человека и
которые в эпоху созидания мифических представлений были так богато разнообразны
и легко подвижны, изменчивы. Названия, придаваемые месяцу и звездам, так же
колебались между мужским и женским родом, как и названия солнца...
Как месяц представляется мужем богини солнца, так луна, согласно с женскою
формою этого слова, есть солнцева супруга — жена Дажьбога. «Солнце — князь, луна
— княгиня» — такова народная поговорка, усвоивающая солнцу тот же эпитет князя,
который у нас употребляется для обозначения молодого, новобрачного супруга. Еще
у скифов луна была почитаема сестрою и супругою бога солнца и называлась тем же
именем, какое придавалось и солнцу, только с женским окончанием. Этим названием
скифский бог солнца роднится с греческим сребролу-ким Аполлоном5, а богиня луны
с его сестрою — Артемидою (Дианою6).
Солнце постоянно совершает свои обороты: озаряя землю днем, оставляет ее ночью
во мраке; согревая весною и летом, покидает ее во власть холоду в осенние и
зимние месяцы. «Где
же бывает оно ночью? — спрашивал себя древний человек, __
куда скрываются его животворные лучи в зимнюю половину года?» Фантазия творит
для него священное жилище, где божество это успокаивается после дневных трудов и
где скрывает свою благодатную силу зимою. По общеславянским преданиям, сходным с
литовскими и немецкими, благотворное светило дня,' красное солнце, обитает на
востоке - - в стране вечного лета и плодородия, откуда разносятся весною семена
по всей земле; там высится его золотой дворец, оттуда выезжает оно поутру на
своей светозарной колеснице, запряженной белыми огнедышащими лошадьми, и
совершает свой обычный путь по небесному своду. Подобно грекам, сербы
представляют Солнце молодым и красивым юнаком; по их сказаниям, царь — Солнце
живет в солнечном царстве, восседает на златотканом, пурпуровом престоле, а
подле него стоят две девы — Заря Утренняя и Заря Вечерняя, семь судей (планеты)
и семь вестников, летающих по свету в образе «хвостатых звезд»; тут же и лысый
дядя его — старый Месяц. В наших сказках царь-Солнце владеет двенадцатью
царствами (указание на двенадцать месяцев в году или на двенадцать знаков
зодиака); сам он живет в солнце, а сы44

новья его в звездах; всем им прислуживают солнцевы девы, умывают их, убирают и
поют им песни... Солнцевы девы умывают солнце и расчесывают его золотые кудри
(лучи), т. е. разгоняя тучи и проливая дождь, они прочищают лик дневного
светила, дают ему ясность. Тот же смысл заключается и в предании, что они метут
двор Месяца, т. е. разметают вихрем по-темняющие его облака. Обладая бессмертным
напитком (живою водою дождя), солнцевы девы сами представляются вечно
прекрасными и никогда не стареющими.
Заря олицетворялась у славян в образе богини и называлась сестрою Солнца, как
это видно из песенного к ней обращения:
Заря ль, моя Зоринька, Заря, солнцева сестрица!..
Согласно с наглядным, ежедневно повторяющимся указанием природы, миф знает двух
божественных сестер — Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю; одна предшествует восходу
солнца, другая провожает его вечером на покой, и обе таким образом постоянно
находятся при светлом божестве дня и прислуживают ему. Утренняя Заря выводит на
небесный свод его белых коней, а Вечерняя принимает их, когда оно, совершивши
свой дневной поезд, скрывается на западе...
У эстонцев возжением и погашением солнцева светильника заведывают Зори.
Верховный бог-прадед, по сотворении мира, поручил своей дочери принимать
заходящее Солнце, отводить его на покой и хранить его светильник в продолжение
ночи, а сыну своему — снова возжигать этот светильник при наступлении утра и
отпускать Солнце в дневное его странствование. Весною, когда на севере дни
бывают самые долгие и утро почти сливается с вечером, сестра, принимая
светильник Солнца, должна тотчас же передавать его из рук в руки своему брату.
При одной из этих встреч они пристально взглянули друг другу в очи, пожали
взаимно руки и коснулись устами. «Будьте счастливыми супругами!» — сказал им
отец; но дети просили не нарушать радости стыдливой любви и оставить их вечно
женихом и невестою. С тех пор, когда они встречаются весною и сливают свои уста
в сладком поцелуе — румянец покрывает щеки невесты и отражается по небу розовым
блеском, пока жених не зажжет дневного светильника. Время этой встречи празднует
вся природа: земля убирается в зелень и роскошные цветы, а рощи оглашаются
песнями соловьев. Итак, миф отождествляет зарю с звездой, денницею, по сходству
издревле присвоенных им названий, или правильнее — переносит на планету Венеру
представления, созданные поэтическою фантазией о заре.

В гимнах «Вед» и в мифических сказаниях греков Заря изображается то матерью, то
сестрою, то супругою или возлюбленною Солнца. Матерью она представлялась потому,
что всегда предшествует восходу солнца, выводит его вслед за собою и та45

ким образом как бы рождает его каждое утро... Простое, естественное явление, что
при восходе солнца заря гаснет, скрывается — на метафорическом языке ариев
превращалось в поэтическое сказание: прекрасная дева Заря бежит от восходящего
Солнца и умирает от лучезарных объятий и жаркого дыхания этого пламенного
любовника. Так юная Дафна7 убегает от влюбленного Аполлона и умирает в его
объятиях, т. е. лучах, ибо в числе других уподоблений лучи солнечные назывались
также золотыми руками. Тот же смысл заключается и в следующих метафорических
выражениях: «Солнце опрокинуло колесницу зари», «Стыдливая Заря скрывает свое
лицо при виде обнаженного супруга — Солнца». Ярко сияющее солнце казалось
обнаженным, в противоположность другой метафоре, которая о солнце, закрытом
темными облаками, говорила как о божестве, накинувшем на себя одежды (облачение,
покрывало). Покинутое Утренней Зарею, одинокое Солнце совершало свое шествие по
небу, напрасно отыскивая свою подругу, и только приближаясь к пределам своей
дневной жизни, готовое погаснуть (умереть) на западе, оно снова, на краткие
мгновения, обретало Зарю, блиставшую дивной красотою в вечернем сумраке.
Приведенные свидетельства наглядно говорят, что в то древнее время, когда над
всем строем жизни владычествовали патриархальные, кровные связи, человек находил
знакомые ему отношения и во всех естественных явлениях; боги становились добрыми
семьянинами, были отцы, супруги, дети, родичи. Олицетворяя божественные силы
природы в человеческих образах, он перенес на них и свои бытовые формы. Но такие
родственные связи богов были плодом не сухой, отвлеченной рефлексии, а живого,
поэтического воззрения на природу, и смотря по тому, как менялось это воззрение
— менялись и взаимные отношения обоготворенных светил и стихий: одно и то же
божество могло быть то отцом, то сыном другого, быть рожденным от двух и более
катерей и т. д. Вот почему даже там, где под влиянием успехов народной культуры
вызвана была деятельность ума к соглаше-тао различных мифических представлений
(например, у греков), даже там поражает нас запутанность и противоречие мифов.
Очевидно, что у народов, стоявших на значительно низшей ступени развития, еще
явственнее должны выступать черты, указывающие на неопределенность и
неустановившееся брожение мысли. Уже отсутствие у славянских племен таких
названий для месяца, утренней и вечерней зари и звезд, которые бы из наридательных,
с течением времени, обратились в собственные, нелегко распознаваемые
в своем первоначальном коренном значении, свидетельствует, что мы имеем дело с
эпохою самых широких и свободных поэтических представлений, присутствуем, так
сказать, при самом зарождении мифических сказаний.
Та же творческая, плодородящая сила, какую созерцал языч-гик в ярких лучах
летнего солнца, виделась ему и в летних грозах, проливающих благодатный дождь на
жаждущую землю, освежающих
воздух от удушливого зноя и дающих нивям урожай. Множество
разнообразных поверий, преданий и обрядов, несомненно, свидетельствует о
древнейшем поклонении славян небесным громам и молниям. Торжественно-могучее
явление грозы, несущейся в воздушных пространствах, олицетворялось ими в
божественном образе Перуна-Сварожича, сына прабога Неба; молнии были его
оружие — меч и стрелы; радуга — его лук; тучи — одежда или борода и кудри; гром
— далекозвучащее слово, глагол, раздающийся свыше; ветры и бури — дыхание; дожди
— оплодотворяющее семя. Как творец небесного пламени, рождаемого в громах, Перун
признается и богом земного огня, принесенного им с небес в дар смертным; как
владыка дождевых облаков, издревле уподоблявшихся водным источникам, получает
название бога морей и рек, а как верховный распорядитель вихрей и бурь,
сопровождающих грозу, — название бога ветров. Эти различные названия придавались
ему первоначально как его характеристические эпитеты, но с течением времени
обратились в имена собственные; с затемнением древнейших воззрений, они
распались в сознании народном на отдельные бо-асеские лица, и единый владыка
грозы раздробился на богов грома и молний (Перун), огня (Сварожич), воды
(Морской царь) и ветррв (Стрибог). Вместе с низведением мифических представлений
и сказаний о небесном пламени молний на земной огонь, о дождевых потоках на
земные источники само собой возникло обожание домашнего очага, рек, озер и
студенцов8.
В таких образах поклонялся славянин всесоздающим силам природы, которые для
живого существа суть благо, добро и красота. Человеку естественно чувствовать
привязанность к жизни и страх к смерти. Обоготворив, как благое, все связанное с
плодородием, развитием, он должен был инстинктивно с тревожною боязнью отступить
от всего, что казалось ему противным творческому делу жизни. С закатом дневного
светила на западе как бы приостанавливается вечная деятельность природы,
молчаливая ночь охватывает мир, облекая его в свои темные покровы, и все
погружается в крепкий сон — знамение навсегда усыпляющей смерти; с помрачением
ярких лучей солнца зимними туманами и облаками начинаются стужи и морозы, небо
перестает блистать молниями и посылать дожди, земная жизнь замирает, и человек
осуждается на тяжелые труды: он должен строить жилище, селиться у домашнего
очага, заготовлять пищу и теплую одежду. У первобытных племен сложилось
убеждение, что мрак и холод, враждебные божествам света и тепла, творятся другою
могучею силою — нечистою, злою и разрушительною. Так возник дуализм в
религиозных верованиях; вначале он истекал не из нравственных требований духа
человеческого, а из чисто физических условий и их различного воздействия на
живые организмы; человек не имел другой мерки, кроме самого себя, своих
собственных выгод и невыгод. Нравственные основы вырабатываются позднее и
прикрепляются уже к готовым положениям

47

дуализма, порожденного древнейшим воззрением на природу. Таким образом
отдаленные предки наши, круг понимания которых необходимо ограничивался внешнею,
материальною стороною, все разнообразие естественных явлений разделили на две
противоположные силы. У западных славян это двойственное воззрение на мир
выразилось в поклонении Белбогу и Чернобо-гу, представителям света и тьмы, добра
и зла... Уцелевшие географические названия и народные предания свидетельствуют,
что верование в Белбога и Чернобога было некогда общим у всех славянских племен,
в том числе и русских...
О древнем Белбоге доселе сохраняется живая память в белорусском предании о
Белуне. Белун представляется старцем с длинною белою бородою, в белой одежде и с
посохом в руках; он является только днем и путников, заблудившихся в дремучем
лесу, выводит на настоящую дорогу; есть поговорка: «Цёмна у лесе без Белу на».
Его почитают подателем богатства и плодородия. Во время жатвы Белун присутствует
на нивах и помогает жнецам в их работе. Чаще всего он показывается в колосистой
ржи с сумою денег на носу, манит какого-нибудь бедняка рукою и просит утереть
себе нос; когда тот исполнит его просьбу, то из сумы посыплются деньги, а Белун
исчезает. Поговорка «Му-сиць посябрывся (должно быть, подружился) з'Белунрм» —
употребляется в смысле: его посетило счастье. Это рассыпание Белуном богатств
основывается на древнейшем представлении солнечного света золотом...
Со светлыми, белыми божествами славянин чувствовал свое родство, ибо от них
ниспосылаются дары плодородия, которыми поддерживается существование всего
живого на земле; наше жито — одного корня со словами: живот (жизнь) и Жива —
богиня весны. «Слово о полку Игореве» говорит о славянах как о внуках солнца —
Дажьбога. Представители творчества и жизни, боги света были олицетворяемы
фантазией в прекрасных и большею частью в юных образах; с ними связывались идеи
о высшей справедливости и благе. Напротив, с темною силою природы, с черными
божествами было соединяемо все старое, безобразное, лукавое и злое; они
враждебны жизни и ее нравственным основам. Черная душа означает человека
бесчестного, криводушного; мрась — негодяй; черный день — день бедствия,
несчастья. Главным олицетворением нечистой силы была Мо/о/-рена или Мо/а/рана
(от санскр. mri — умираю) — богиня смер-ги, зимы и ночи, имя, родственное со
словами: мрак/морок, мор — повальная болезнь, мора — тьма, марать, мары —
носилки для покойников, жара — призрак, нечистый дух, мёрек или мёрет — черт,
мерещиться — темнеть, смеркаться, мерковать — кочевать, мёркоть — ночь, потемки,
мерекать — мало знать, зобственно: не распознавать за темнотою; сравни: «темный
человек» ; помора — отрава, поморщина — большая смертность, ?мрад, смердеть...
Краледворская рукопись9 сравнивает смерть с ночью и зи48

мою. Здесь кроется, между прочим, основание той тесной связи, в какую поставила
народная фантазия болезни, особенно повальные, с нечистою силою, почему она
олицетворяет их в безобразных уродливых формах...
Все чары, при совершении которых призываются злые духи, и собирание волшебных
зелий на погубу людей и животных совершаются в полночь. Ненавистница жизни,
исконный враг праведных светлых богов, нечистая сила, по русскому поверью, не
знает семейных уз, этих единственных форм, которые у племен патриархальных
поддерживали и воспитывали нравственные отношения; она блуждает по свету, не
и...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• ...
• 41
• 42
• 43

Закладка в соц.сетях