Жанр: Электронное издание
Step-t13
...освещало солнце, Катя заметила: какая нежная, еще
совсем детская кожа на его щеках. Розовая под жаркими лучами.
- ЧТО ЖЕ ТЫ, ГОСПОДЬ МОЙ? ЧТО ТЫ ДЛЯ МЕНЯ ТАКОЕ? КАК НАЗВАТЬ МНЕ
ТЕБЯ И ОТКУДА, ОТКУДА ПРИДЕШЬ ТЫ КО МНЕ?
Катя замерла, не веря ушам своим, глазам своим: детский голос, ломкий, звонкий,
прозрачный, как весенний лед. Куст смородины в алых ягодах, как в каплях дождя. Солнце
сквозь листву.
- Откуда придешь Ты ко мне и когда? Куда за пределы земли и неба уйти мне, чтобы
оттуда пришел Господь, Бог мой? И где есть во мне место, куда придешь Ты? Тесен дом души
моей - расширь его. Он обваливается - обнови.
- Антоша, что эго... что ты читаешь?
- А может так случиться - ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ. Посмеешься надо мной. А потом,
обратившись ко мне, пожалеешь меня. И что же я хочу так сказать Тебе, Боже мой, крикнуть
Тебе во весь голос, чтобы ты только услышал? Только то, что Я И САМ НЕ ЗНАЮ, ОТКУДА Я
ПРИШЕЛ СЮДА, В ЭТУ - СКАЗАТЬ ЛИ ПРАВИЛЬНЕЙ - МЕРТВУЮ ЖИЗНЬ ИЛИ
ЖИВУЮ СМЕРТЬ?!
Катя смотрела на мальчика: губы его шевелились, глаза были полузакрыты.
- Это отрывок "Исповеди" Блаженного Августина. Очень сильное место. Не так ли?
Ошеломленная Катя обернулась: у забора в гуще кустов стояла Юлия Павловна. Видимо,
она слышала все.
- Поразительное ощущение испытываешь сердцем, когда Блаженного Августина читают
нам вот такие безгрешные, чистые детские уста, не правда ли, Катенька? Молитва детская
доходчивей - так раньше говорили. Но истина ли это? Ребенок просит, зовет, а ответа нет. -
Хованская, склонив голову набок, словно прислушивалась: в саду в полуденную жару стояла
мертвая тишина, даже цикады умолкли. - Нет ответа, ну что ты будешь делать... Господь наш
молчит. Не отвечает. Не слышит ни нас, ни детей наших.
Катя не знала, что ей и ответить.
- Странные стихи выбрали вы для мальчика, - наконец произнесла она. - Никак не
ожидала такое услышать.
- Что же плохого в том, что ребенок так легко, я бы сказала, так гениально усваивает
божественный текст?
- Я не говорю, что это плохо. - Катя словно подбирала слова: они рождались в ней как
будто сами собой. - Просто неожиданно. Плохо то, если молитва, точнее исповедь, в устах
ребенка по чьему-то внушению оборачивается фарсом, пародией.
- Пародия, скажете тоже, милая моя, - Юлия Павловна усмехнулась. - Антоша, золото
мое, пойди... А как же ты к соседям-то забрался на участок?
Лицо Антоши, едва лишь он увидел Хованскую, обрело странное
двусмысленно-напряженное выражение. Катя поклясться была готова, что он одновременно
вроде бы и рад ей, и... не хочет, не желает сейчас ее видеть, стыдится ее.
- Как-как, через калитку, вот как! - буркнул он нарочито грубо и вприпрыжку через
участок побежал к дому. Тайной дыры в заборе он с Хованской делиться не собирался,
предпочитая сделать солидный крюк через чужой участок и улицу.
- А что, Антоша такой религиозный мальчик? - сухо осведомилась Катя, когда он
скрылся за деревьями. - Я помню, он и в прошлый раз что-то странное говорил на эту тему. А
что, Смирнову Олегу Игоревичу этот фрагмент "Исповеди" из уст Антоши тоже по сердцу
пришелся?
- А как же! До слез растрогался. И на вас это произвело сильное впечатление. -
Хованская смотрела на Катю, на губах ее блуждала смутная, почти нежная улыбка. - Я
говорила: вы очень, очень впечатлительная натура, Катенька. Таких людей мало. Из нашего же
счастливого, мало чем обремененного поколения - вообще единицы. Многие, даже если
кричать им в ухо, не услышат такого вот Блаженненького. И какая им разница - пародия ли то
или молитва... Все равно ведь ОН никогда ни на какие наши слова, ни на какие наши мольбы и
просьбы не отвечает. Никогда и никому.
Катя аккуратно поставила корзинку с ягодами, которую держала в руке, на землю.
- Почему это вы решили, что ОН никому не отвечает? - спросила она, все еще видя
перед собой эту улыбку - улыбку вновь воскресшего Чеширского Кота. - Быть может, это
только к вашим молитвам Бог глух?
Хованская все смотрела на нее.
- Помните; Катенька, у Казандзакиса <Н. Казандзакис (1885-1957) - греческий
писатель, автор романа "Последнее искушение Христа" и др.> место есть одно любопытное в
романе, когда сын плотника из Назарета один и в пустыне. В ночи. И видит тощего шакала,
издыхающего с голода. И он сердцем своим хочет помочь, чтобы даже эта тварь, грязная и
паршивая, не страдала. Хочет стать падалью, гниющим мясом, чтобы накормить собой шакала
и тем спасти. Я вот все думаю: если, этот сын плотника из Назарета действительно способен на
такую любовь, на такое самопожертвование для всех без исключения, отчего же он так долго,
так упорно, так глухо молчит?
- У Антоши разрезана рука, - резко сказала Катя. - Я такой порез уже видела у Олега
Игоревича и... - Она осеклась, не желая пока даже касаться обстоятельств убийства на
Май-горе. - Не кажется ли вам, милая моя Юлия Павловна, что в конце концов придет время
давать объяснения?
- По какому поводу и кому? - Хованская прищурилась - Что мой воспитанник в свои
двенадцать лет, когда его сверстники тупеют от виртуальных забав, знаком с текстом
"Исповеди"?
- Нет. Почему вы так презрительно и зло именуете Иисуса "этим сыном плотника из
Назарета"?
Катя чувствовала на себе ее взгляд. Даже когда она обогнула сарай, подошла к дому,
взошла на крыльцо и захлопнула за собой дверь, все равно за спиной были эти стерегущие,
умные, прищуренные серые глаза...
У калитки послышались голоса. Нина вернулась. Взволнованная Катя выглянула в окно:
точно - Нина, а с ней - надо же - Никита! Видимо, они со следователем уже закончили
допросы дачников. Что-то больно быстро!
Она открыла калитку. Колосов якобы помогал Нине, которую встретил на шоссе, нести
сумку от магазина. И сделал это явно небескорыстно: по дороге домой съел половину белого,
только что купленного батона. Голодающий, исхудалый сыщик представлял трогательное
зрелище. Нина за рукав куртки тянула Колосова в дом:
- Сейчас быстро чай поставим, позавтракаете у нас, вы же говорите - со вчерашнего
вечера ничего не ели!
Никита неуклюже и кокетливо отказывался:
- Да, девочки, милые, рад бы, не могу, ждут меня дела, я вот только на секунду
заскочил...
А батон стремительно исчезал кусок за куском. Впору было снова отправляться в
магазин...
Катя наскоро рассказала им о том, что произошло в их отсутствие. Вела себя она при этом
очень эмоционально. Никита выслушал, не прекращая жевать, кивнул: ладно, мол, понял,
разберемся, не волнуйся так. Попросил чая - "в горле что-то пересохло"...
- Никита, вы уезжаете, а что же нам-то теперь делать? - задала свой любимый вопрос
Нина Картвели.
- Ничего пока. К людям этим не ходите, не нужно туда сейчас соваться. Если все-таки
соседи сами на какие-то контакты начнут напрашиваться, ведите себя осмотрительно. И не
переживайте, не бойтесь ничего, все под контролем. Здесь больше не случится ничего плохого.
"Как же, рассказывай", - подумала Катя.
- А когда же вас ждать назад? - доверчиво спросила наивная Нина.
Колосов, как истинный опер, развел руками: как только что-нибудь начнет по делу
проясняться...
- Нина, я вот все вас спросить хотел, да забывал. Вы медик по образованию, не
подскажете мне, темному, что термин латинский может в медицине означать - "Libido
insatiata"? - спросил он вдруг.
Нина пожала плечами.
- Это, кажется, что-то вроде "половая распущенность, половая ненасытность", или,
можно перевести, - одержимость. По-моему, это одна из форм истерии с резко выраженным
бредом эротического содержания. А что?
- Да ничего. Так. Спасибо.
Катя вся обратилась в слух: это что еще такое? О чем это он?
- А это ничего, что ты вот так в открытую теперь у нас? - спросила она. - А если
соседи тебя увидят?
- А пусть видят. - Колосов, обжигаясь, на ходу пил горячий чай, - Кое-кому не
мешало бы зарубить на носу, что милиция теперь будет частым гостем на этих богоспасаемых
дачках.
- Кого ты имеешь в виду? - Катя была само любопытство и ожидание. - Вы что-то
узнали? Что? С кем вы говорили?
- Все, время вышло. - Он поставил чашку, взглянул на часы. - Извини, все вопросы
позже. Сейчас в Старо-Пав-ловск на совещание с местными еду...
Он был почти прежний: самообладание, самоуверенность и фантастическое самомнение.
Он снова строил из себя великого детектива! Страшно занятого, страшно осведомленного,
деловитого и непрошибаемого. Катя чуть не плюнула с досады: нет, он просто невозможный,
разве с таким человеком, нет, даже не с человеком, а сплошным медным лбом, можно...
Колосов улыбнулся ей: что еще у нас? Чем снова недовольны? Выше нос, коллега, все
будет хорошо. Обещаю. Катя вздохнула и... Нет, даже несмотря на муки неудовлетворенного
любопытства, несмотря на всю свою досаду на этого Гениального Сыщика, она была
несказанно рада видеть Колосова таким же, как раньше. Таким, несмотря ни на что, он ей
нравился больше. Потому что внушал хоть какую-то надежду.
Колосов шел к калитке. Нина на ходу совала ему в карман куртки сверток с бутербродами
- на дорожку. Как добрая, заботливая сестренка. Это была чистейшая идиллия, впору спеть
даже "Синенький скромный платочек". И от этой смешной идиллии на душе у Кати сразу стало
легче.
Глава 21
КЛОФЕЛИН
- Никита Михайлович, к телефону вас, Москва, - начальник Старо-Павловского ИВС
заглянул в кабинет, где вот уже час совещались Колосов и оперуполномоченный местного
розыска, обслуживающий изолятор временного содержания. Беседа шла о том, как
характеризует источник, находящийся в камере вместе с Ищенковым, поведение задержанного.
В камере, кроме Ящера, как было доложено начальнику отдела убийств, находились восемь
человек: четверо квартирных воров, взятых вневедомственной охраной с поличным при
попытке проникнуть на оборудованную сигнализацией загородную виллу директора местной
нефтеналивной базы, трое сбытчиков наркотиков, задержанных на городском рынке во время
профилактического рейда, и бытовой хулиган-пьянчуга, грозивший во время скандала зарубить
топором жену и детей.
В такой вот разношерстной компании Ящер и коротал час за часом в ожидании
дальнейшего решения своей судьбы. По характеристике источника, вел он себя в камере крайне
замкнуто. Ни в какие контакты не вступал и на вопросы сокамерников отвечал крайне
неохотно. Источник полагал, что одни сутки - просто нереальный срок для детальной
разработки задержанного, и просил дополнительных инструкций и разъяснений по
интересующему его в первую очередь вопросу: как долго будет находиться Ищенков под
стражей, чтобы, учитывая эту информацию, тактически правильно выстроить схему
дальнейшей с ним работы по камере. На вопрос "как долго" мог ответить в такой ситуации
лишь сам Господь Бог или уполномоченный им следователь прокуратуры, ознакомившийся с
результатами биологической экспертизы.
Колосов, извинившись перед коллегой, вышел в дежурную комнату ИВС. На телефоне его
как раз ждал Караулов. И от его новостей - хороших или дурных - сейчас зависело очень
многое, в том числе и для работы с источником.
- Никита, только что по факсу из ЭКУ результаты пришли предварительные. -
Караулов явно волновался.
- Что с Ищенковым?
- Экспертиза следов крови на изъятой одежде не выявила.
- Черт! - Начальник отдела убийств не мог сдержать досаду: Ищенков был просто
идеальным кандидатом в подозреваемые. И несмотря на все странности этого дела, Колосов в
тот момент был почти на девяносто пять процентов уверен, что они задержали убийцу. - Юра,
они точно в своих выводах уверены? Нет ни малейшего сомнения?
- Ни малейшего. Одежда чистая.
- А если он голый там в лесу куролесил? И такое ведь бывало, а? А потом успел смыть с
себя все в реке...
- Никита, я передал тебе голый факт. А насчет того, что он голым мог быть... У
Ищенкова в том числе и из-под ногтей брались образцы для сравнения. И там ничего.
- Черт! И как ты поступишь? - Колосов аж охрип от досады и злости.
-Не торопись. Я еще не закончил, дослушай до конца. - Караулов зашуршал какими-то
бумагами. - Теперь по Тарантинову новости. Смерть его, по результатам вскрытия, наступила
между часом и двумя часами ночи. На теле, помимо резаной раны на горле, действительно
обнаружены кровоподтеки на щиколотках - предположительно след от веревки. Волокна были
изъяты экспертом и с дерева, к смоле прилипла пенька. Ты был, кажется, прав в плане
реконструкции происходившего на месте происшествия: Тарантинова действительно
подвешивали или пытались подвесить за ноги. Но, понимаешь ли, с определением точной
причины смерти пока у них не все ладится. Эксперт говорит, там что-то с кровью у
потерпевшего. Они проводят дополнительные химические исследования.
- То есть? Химическую экспертизу? Как и по Сорокиной?
- Не совсем. Эксперты не все еще закончили, Я просил, как будет окончательный
результат по Тарантинову, пусть немедленно позвонят мне или тебе в изолятор. А ты взял уже
на допрос Ищенкова?
-Беру. Юра, ты мне не ответил: что ты намерен с ним делать дальше? Отпустишь его?
- Законных оснований для его дальнейшего содержания под стражей после результатов
экспертизы у меня нет, как видишь.
- Короче, во сколько приедешь его освобождать?
- Сутки истекают в половине пятого утра. Естественно, в это время я не выпушу его: в
изоляторе только дежурный наряд ночной, освобождение в такой ситуации запрещено
инструкцией. Позже, утром, я его тоже не имею права освободить. Я приеду в двадцать три
тридцать, к разводу караула. Черт бы его побрал, этого ублюдка твоего, допоздна из-за него
торчать придется!
- Ладно, - подытожил Колосов. - Выходит, до полуночи у меня с ним еще уйма
времени.
- Никита, я только тебя очень прошу!
- Не причитай. Все в норме. Ладно, отбой... Э, нет, погоди-ка. - Колосов, казалось,
вспомнил что-то важное. - Ты про телесные повреждения не договорил у Тарантинова. А рана
на руке?
- Да, есть. Резаная рана на левой ладони. Возможно, возникла, когда он оказывал
сопротивление нападавшему. Носит прижизненный характер... Никита, ты что молчишь?
Колосов не отвечал. Он вспомнил вдруг, и это было так неожиданно и вроде бы совсем не
к месту... черный шелковый плеток в левой руке Олега Смирнова. Катя сказала, что именно эта
рука режиссера отмечена шрамом. И всего несколько часов назад она видела похожий порез и
на руке мальчика. ЧЕРНЫЙ ШЕЛКОВЫЙ ПЛАТОК... ГДЕ Я МОГ ВИДЕТЬ ЭТУ ВЕЩЬ?
ВЕДЬ Я УЖЕ ВВДЕЛ ЕЕ РАНЬШЕ... Колосов закрыл глаза: видел, а потом напрочь забыл,
потому что... Внезапно перед ним встала картина: спальня, смятая постель, на ней мертвая
женщина, залитые кровью простыни, мертвый ребенок на ковре на пороге и... черный
шелковый платок. Он - видел его три месяца назад при осмотре квартиры прокурора
Полунина. Платок лежал на туалетном столике перед зеркалом. Складывалось впечатление, что
им хотели прикрыть зеркало, как это бывает, когда в доме - покойник.
Эту деталь тогда отнесли на счет Полунина: совершив убийство семьи, он, мол, мог
поступить таким образом - завесить зеркало черным, открыть газ на кухне, запереть квартиру
и затем уже свести счеты с жизнью.
Колосов тогда держал эту шелковую тряпку в руках. На трех концах платка были
завязаны тугие узлы. Четвертый конец был свободный. Но когда-то и там был узел - об этом
свидетельствовала мятая ткань.
Колосов вспомнил все это, и внезапно его поразила одна деталь, на которую прежде он не
обратил внимания: открытый газ на кухне Полунина. Для чего убийца своей семьи сделал это?
Что вообще мог означать этот Поступок: всего лишь отчаяние, полубезумие или это было
осознанное желание как-то замести следы убийства в квартире? Но к чему их было заметать?
Ведь Полунин и не собирался бежать, скрываться. Он повесился спустя четверть часа после
убийства - тела его жертв в тот миг еще не успели остыть. Значит, идея устроить в квартире
взрыв и пожар имела какую-то иную цель? Какую же? Жертвы были мертвы. Для чего
Полунину понадобилось в огне пожара уничтожать тела?
- Никита, ты что там, оглох? - нетерпеливо переспросил Караулов. - Что ты хотел мне
сказать?
- Слушай, Юра, слушай, вот о чем я тебя сейчас попрошу... Материалы по Полунину
меня интересуют. Ты не мог бы кое-что уточнить для меня в протоколе осмотра места?
- Материалы у шефа в сейфе. Я сейчас с бумагами к нему иду. А при чем тут материалы
по Полунину? Мы про Ищенкова с тобой говорили и...
- Подожди, не тарахти! Я еще и сам нетверд в мыслях. Пожалуйста, внимательно
просмотри протокол осмотра квартиры Полунина, спальни. Там на месте, на туалетном столике
у зеркала, был платок: черный, шелковый, с тремя узлами, я помню его. Но уточни: значится ли
он в протоколе?
Пауза. Удивленный следователь прокуратуры ждал.
- Потом, меня интересует осмотр трупов жены и ребенка Полунина. Все внимание мы
направили тогда на огнестрельные ранения, но... Юра, прошу тебя как о личной услуге -
уточни еще раз-все детали осмотра, данные экспертизы. Меня интересуют руки женщины и
мальчика.
- Никита, я не понимаю...
- Пожалуйста, сделай, что я прошу. Без вопросов пока. Я буду ждать твоего звонка.
Колосов повесил трубку. Смотрел на глухую стену, выкрашенную облупившейся
масляной краской. Перед ним и была - глухая стена...
В дежурную заглянул конвойный.
- Ищенкова из пятой заводить в следственный? - осведомился он деловито. - Вы
говорили - допрашивать будете.
Спустя пять минут Ищенкова ввели в следственный кабинет. Колосов сразу отметил, что
Ящер приоделся и прибарахлился. Вместо изъятой у него одежды после обыска на даче (его
проводили со всеми возможными предосторожностями во избежание ненужной огласки
местные сыщики и, к своему великому разочарованию, ни в доме, ни в саду не обнаружили
ничего подозрительного) Караулов лично привез задержанному в изолятор сменные
вещи-джинсы, толстовку и куртку.
Одежда была спортивная, дорогая, фирменная, как раз под стать хорошо оплачиваемому
тренеру престижного оздоровительного центра. Однако в стенах обшарпанного
провинциального изолятора весь этот фирменный спортприкид смотрелся крайне нелепо. В
ЛВС горазда более к месту сгодился бы Ящеру стройбатовский бушлат и рваная тельняшка.
- Я хочу сделать официальное заявление. - Ищенков, узрев начальника отдела убийств,
резко повернулся к сержанту-конвоиру: - Я буду разговаривать только с представителем
прокуратуры. С этим, - он кивнул на Колосова, - я говорить категорически отказываюсь. Он
сводит со мной личные счеты.
Но конвоир был глух и нем. С таким же успехом можно было обращаться к статуе. Дверь
кабинета, тяжелая, массивная, "камерная", потому что и помещение было не чем иным, как
переоборудованной камерой с подслеповатым зарешеченным оконцем под самым потолком, с
лязгом захлопнулась. Они остались вдвоем:
- Слушай меня теперь. - Колосов на этот раз внешне был спокоен и холоден как лед,
хотя сердце в труди его бешено колотилось. - Слушай меня очень внимательно. Готовься к
тому, что ты отсюда не выйдешь ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, ни даже через год. Два
эпизода, по которым мы в прошлом году так детально и подробно с тобой беседовали, лягут в
основу твоего обвинения. Мы сразу же сообщим в прессу, на радио, на телевидение, что нами
задержан подозреваемый в детоубийствах фигурант. Нынешний май-горский эпизод пойдет
довеском по совокупности преступлений. Мы начнем допрашивать по этому делу о трех
убийствах всех, кто когда-либо... слушай меня, я сказал! Кто обмолвился с тобой хоть словом.
Всех преподавателей "Олимпионика", всех учеников, их родителей, обслуживающий
спортшколу Персонал от сантехника до вахтера, твоих однокашников по институту
физкультуры, твою личную клиентуру, с которой та занимался в частном порядке. Мы будем
допрашивать твоих знакомых по Жуковскому - всех до единого человека, начиная со школы, в
которой ты учился давным-давно. Вызовем повесткой в прокуратуру всех соседей по дому, в
котором живет твоя мать, вызовем гражданок Свиридову, Павлову, Яковинскую. Видишься еще
не позабыл фамилии твоих подружек. А также твоих московских зазноб: Львову Викторию -
ничего, что проститутка по вызову, они таких клиентов, как ты, с плеткой и ошейником, в
особой картотеке держат. А также некую Лилечку-Бутон из массажного кабинета...
Лицо Ищенкова окаменело. Колосов назвал имена еще двух женщин. С каждым новым
именем Ящер бледнел от ярости и гнева.
- Каждому из этих свидетелей по делу, каждому, я это особо подчеркиваю, Ящер, мы
сообщим, что ты подозреваешься в убийствах двух мальчиков десяти и одиннадцати с
половиной лет. Детали убийств просочатся в газеты. Будет организована специальная утечка
информации, и тысячи людей прочтут твою фамилию рядом с описанием того, что вытворялось
в подвалах с детьми. Уголовное дело после всех экспертиз, в том числе и
судебно-психиатричеекой, а в Сербского очередь полугодовая, этак примерно месяцев через
четырнадцать мы направим в областной суд. И там... Я отлично знаю, что ты думаешь на этот
счет. Так вот, Ящер, слушай внимательно, что я скажу: даже если в суде тебя оправдают -
присяжные там или не присяжные, МНЕ ЭТО все равно, - это произойдет после полутора лет
сидения в изоляторе, где, заметь, каждый зек до последней приблудной "шестерки" будет
знать, по каким статьям ты обвиняешься. Даже если после всего этого тебя оправдают в суде,
ты выйдешь из зала без наручников с формулировочкой "оправдан за недостаточностыо
доказательств вины", ты можешь представить, как дальше сложится твоя жизнь среди людей,
которые все будут знать: ты убиваешь их детей. И убиваешь так умело, что доказать это очень
трудно.
- Зачем ты это делаешь? Зачем ты ЭТО делаешь со мной? - Ищенков закрыл глаза.
Казалось, он был дальше не в силах смотреть на начальника отдела убийств. - Зачем ты меня
уничтожаешь? Ответь мне! Я никого не убивал! Никогда, никого!! Я тебе тысячу раз говорил: я
не был в Сахарове, не был и в Красногвардейске, точнее, был, но... Это же роковая
случайность, я ездил за стройматериалами, я... я же не убивал. Я даже не знаю, кого убили
вчера на этой чертовой горе! Я не знаю, понимаешь ты это, нет?! Не знаю!
Колосов видел: Ищенков поверил в то, что услышал. И запаниковал, как, впрочем, и в тот,
их самый первый, раз. Клеймо детоубийцы - кому в здравом уме захочется носить его на себе
всю жизнь, даже имея в кармане справку о прекращении уголовного преследования?
- Что ты молчишь? Ответь мне! - Ищенков рухнул на стул. - Я хочу знать, почему ты
меня уничтожаешь, сживаешь со света? Что я тебе сделал? Что?!
- Ты неверно сформулировал последний вопрос. Ты плохо меня слушал. Мне еще раз
тебе повторить?
Ищенков замер. На висках его выступили капли пота. На лбу вздулась вена. Он сжимал и
разжимал кулаки, словно мял невидимое тесто.
- Вопрос твой должен прозвучать так. - Колосов выдержал долгую паузу. - " Что я
должен сделать, чтобы этой полной катастрофы с моей жизнью не случилось?"
Ищенков встал со стула. Потом снова сел. Лицо его пошло багровыми пятнами. Колосову
вспомнилось: Катя и ее приятельница не раз говорили ему о красоте Ищенкова. Странно, что
именно считали они в нем красивым? Видели бы они Ящера сейчас...
- Что, что я должен сделать, чтобы этого не произошло? - Это был шепот, едва
слышный свист полураздавленной змеи из подземелья...
Начальник отдела убийств молча ждал.
- Что я должен сделать, чтобы этого не произошло?!
Колосов смотрел на перекошенное ненавистью лицо Ищенкова. Что в этом бешеном
крике его? Страх, гнев, вынужденная капитуляция? Или же стремление хоть как-то выиграть
время, усыпить их внимание? НА НЕМ НЕ ОБНАРУЖЕНО СЛЕДОВ КРОВИ. Да, это так. Но
это еще ничего не значит. Эта деталь может говорить лишь о дьявольской осторожности, об
умении избегать прямых улик. И в этом почерк убийцы как две капли воды похож на тот, что в
Сахарове и в Красногвардейске. И все же Ищенков по тем эпизодам не единственный
подозреваемый, а всего лишь один из пяти фигурантов. И в глубине души Колосов, что бы он
там ни говорил в запальчивости Кате, сам по тем эпизодам до конца не во всем был уверен...
Увиденное у подножия Май-горы всплыло в памяти. Что там происходило между
Тарантиновым и его убийцей? Ведь Колоброд наверняка оказывал сопротивление, не мог не
оказывать - ведь его даже не оглушили перед тем, как начать свежевать. А с
сопротивляющимся мужиком, какого бы хлипкого сложения он ни был, мог справиться только
мужик. Физически крепкий, молодой, здоровый бугай, как раз такой, как этот вот...
- Я хочу услышать правду, - произнес Колосов. - Для начала ничего, кроме правды.
- Но я не убивал! Я клянусь тебе. - Ищенков, спотыкаясь на каждом слове, торопясь,
начал излагать то, что уже рассказывал Караулову.
Колосов слушал не перебивая. Он не верил ни одному его слову. Не верил только потому,
что в душе ненавидел этого человека. Но сейчас он наступил на горло и своим эмоциям, и вере,
и недоверию. Он просто слушал Ищенкова. А когда тот наконец выдохся, настала очередь
начальника отдела убийств.
- Покажи руки.
- Что?
- Покажи мне руки.
Ищенков вытянул руки вперед.
- Ладонями вверх.
Повернул. Ладони как ладони. Ни шрамов, ни ран.
- Как давно ты знаешь своих соседей?
В глазах Ищенкова промелькнуло напряженное ожидание, казалось, он ждал, что Колосов
спросит про них.
- Каких соседей?
- Не прикидывайся. Тех самых, у кого ты чаевничал в тот вечер, когда умерла Валерия
Сорокина.
- Этих людей я знаю меньше года.
- Кого из них узнал прежде всех?
- Олега Смирнова.
- Кого-кого? Самого знаменитого нашего? Не врешь?
- У меня было четыре рабочих часа в клубе "Атлетико", это при русско-швейцарском
центре пластико-эстетическои хирургии на Красных Воротах. - Ищенков говорил, не
поднимая глаз от пола. - Клуб этот немало разного народа посещает. Есть и такие, как
Смирнов.
- Смирнов был клиентом клуба или клиники?
- Клуба. Там мы и познакомились. Эстетической хирургией его супруга интересовалась.
- Она, как я слыхал, вроде бы молодая совсем, - заметил Колосов. - А ты что, и с его
женой знаком?
- Нет, - Ищенков через силу усмехнул
...Закладка в соц.сетях
