Жанр: Электронное издание
Step-t13
...ь? - Она
указала на роскошный альбом репродукций.
- Конечно. Это я в позапрошлом году из Флоренции привез. Пришлось разориться на
пятьдесят баксов.
- Нина, ты только посмотри, что за чудо! - Катя восхищенно листала альбом и увидела
вдруг, в середине вязаную кружевную закладку. Открыла.
Это была репродукция средневековой фрески: Христос - Добрый Пастырь и перед ним
стадо. А рядом по бокам два крылатых создания. Справа огненное, словно сотканное из бликов
пламени. Слева - темное, с черными траурными крыльями.
- Это мозаика из церкви Сан Аполлинаре Нуово в Равенне, шестой век, - сказал
Сорокин, заглянув в альбом. - Знаменитая вещица.
- Художник знаменитый? - спросила с любопытством Нина.
- Как раз мастер неизвестен. Мозаика знаменита скорее своим содержанием, чем своим
создателем. Предположительно, это самое первое, самое раннее изображение Чужого, которое
дошло до наших дней, - сказал Сорокин.
- Чужого? - Нина удивленно посмотрела на него.
- Ну да, Чужого, или Демона, Дьявола, Сатаны. Повелителя Мух, Князя Мира, Владыки
преисподней, Утренней Падающей Звезды, - Сорокин усмехнулся. - Черный ангел вместе с
Пастырем Добрым и Ангелом Света заняты весьма благородным дельцем, отделением овец от
козлищ в стаде покорной паствы. Шестой век представлял даже этого Повелителя Мух этаким
вот кудрявым женоподобным красавцем, схожим скорее с античным богом, которые в то время
еще не покинули окончательно руины своих языческих храмов во всей огромной Римской
империи. Великое христианское искусство первых веков во всем сияло ясностью и миром. Все
- свет, как видите. И даже вокруг самого Князя Тьмы. Нет даже и намека на надвигающиеся
мрачные времена, когда за такую вот еретическую картину мастера могли, как полено, сжечь на
костре. - Сорокин, склонив голову, задумчиво рассматривал фреску. - Мастер из Сан
Аполлинаре Нуово так и остался неизвестным. Хотя это был великий художник, новатор. Но
это и лучше, наверное.
- Отчего же? - спросила Катя.
- Ну, по крайней мере, таким образом он для нас остался полнейшей загадкой. А потом,
есть такое поверье, что все, кто осмеливался изобразить Чужого привлекательным, прекрасным
существом, кончали очень даже плохо. Мне Георгий рассказывал давно еще (Сорокин тут
впервые упомянул имя покойного мужа Александры Модестовны) О Михаиле Врубеле. Он
мемуары очевидца читал, посещавшего художника в доме умалишенных под Киевом. Прямо
мороз по коже. Он сидел в карцере, обитом войлоком. Бросался на стены, потому что ему
постоянно казалось, что по комнате ползают тысячи гигантских мокриц. Страшный конец для
создателя "Демона" и "Принцессы Грезы", не так ли?
- Этот альбом Александра Модестовна любит частенько вот так же листать? - спросила
вдруг Катя, помахивая кружевной закладкой.
- Иногда, когда приходит, точнее... когда раньше приходила проведать Леру. -
Сорокин встретился взглядом с Ниной и тут же отвернулся.
- Костя, отличное вино, я, пожалуй, еще бы капельку выпила, - сказала она тихо.
- Вы назвали его Повелителем Мух, - Катя видела, что Сорокин понял, кого она имеет
в виду. - А почему? Это ведь пьеса кажется, такая.
- Пьеса, точнее книга, тут ни при чем. Просто это бук" вальный перевод одного из его
библейских имен. Точнее, толкование, данное переводчиком Библии четвертого века Евсевием
Иеронимом, имени Вельзевул от древнееврейского "зебель" - "грязь, навоз, дерьмо". -
Сорокин смотрел в окно. - Евсевий проводил параллель: откуда мухи - из грязи, из
нечистоты. Значит, тот, имя которому "грязь", - их повелитель.
Сорокин налил себе еще водки.
- Вы превосходно разбираетесь во всем этом, Костя, - сказала Катя кротко. - Я,
например, даже никогда и не слыхала про Евсевия Иеронима. Но тут мне сегодня Антоша тоже
сюрприз преподнес неожиданный. Он прямо по вашим стопам идет. Представляете, по просьбе
Юлии Павловны заучил отрывок из "Исповеди" Блаженного Августина... И читал мне так
проникновенно и одновременно с таким оттенком неосознанной пародийности... Попахивает
высококлассным, виртуозным богохульством. Это не из вашей книга он отрывок заучивал нет?
Я вижу ее тут на полке.
Сорокин обернулся к Кате: кем-кем, а дураком он не был.
- Именно из этой. Юлия Павловна как-то просила меня подобрать из "Исповеди"
наиболее сильное место, - ответил он. Она забрала книгу; А потом вернула. Я думал, она для
себя берет, на сон грядущий читать.
- И вообще, часто она вот так просит проработать для нее тот или иной теологический
текст?
-Иногда обращается. А что?
- А зачем ей все это, Костя, вы не спрашивали?
Он не ответил. Были вопросы, которые он словно мимо ушей пропускал.
- А что, кроме Блаженного, интересует сейчас Хованскую? - подала осторожно голос и
Нина.
Сорокин глянул на нее коротко, быстро, тяжело.
- Вчера я как раз отнес для нее подробный комментарий для 90-го псалма Ветхого
Завета, - произнес он медленно и внятно. - Ниночка, радость моя, отчего-то и тебя мои
филологические опусы страшно интересуют. 90-й псалом: "Да не убоимся ужаса ночи, -
называется, "дневной стрелы не убоимся и язвы, стерегущей во мраке".
- Нину все это интересует потому, - вместо подруги ответила Катя, - что в поселке
нашем, по версии милиции, произошло сегодня ни много ни мало как ритуальное убийство с
сатанинским душком. Об этом вся Май-Гора судачит - сходите вечером к магазину, еще и не
то услышите, И хочу вам, Костя, если вы, конечно, мне позволите, дать еще один, чисто
дружеский совет. К раздумьям о гибели вашей сестры прибавьте также еще и пару-тройку
мыслей по истории становления Александрийской церкви и вековой борьбы ее с тем, кого вы
так причудливо именуете Чужим. А также о теологически разносторонних увлечениях некой
особы, живущей с нами по соседству, которая явно воображает себя Андоррской Волшебницей.
Что вы на меня так странно смотрите?
Сорокин потянулся и налил вина в ее бокал до краев, расплескав на пол.
- Пью за ваше драгоценное здоровье, Катя, - сказал он. - Твое, Ниночка, тоже. А что
до совета... А что тут думать-то? И так все ясно.
- Что тебе ясно? - Нина тревожно смотрела на изменившееся, побледневшее - то ли от
водки, то ли от волнения - лицо Сорокина.
- Ну что тебе ясно-то?
- Человек человеку-демон. Юлия наша не устает это повторять. И поверьте, эта мысль ее
совершенно не радует.
Он выпил водку залпом и сразу же налил себе еще.
Катя следила за ним; от его прихода, от этого его неожиданного приглашения она
ожидала большего. Это был словно некий шанс - ему и Нине - вернуть былую искренность
их отношений, былое доверие. И Сорокин сам к этому стремился, иначе зачем он пришел к
Нине в день похорон своей сестры, единственного близкого человека? Но шанс был упущен. И
кто из них был виноват в этом? Быть может, даже не он, а эта тема, которой они так
неожиданно коснулись!
Катя внезапно поняла: Сорокин никогда больше не сделает им шаг навстречу. Даже если
бы сам очень захотел, не сможет, потому что... И эта неожиданная перемена в его намерениях и
настроении произошла только что, у них на глазах. Во взгляде его теперь были не печаль и
горечь, а отчуждение и неприязнь. Он явно уже тяготился тем, что пригласил их к себе.
Глава 23
ОРЕХОВЫЙ ПРУТ
- У меня такое ощущение, что Костька попал словно в какую-то сеть и не может
выпутаться.
- Он уже не хочет даже пытаться это сделать, Нина.
Они вернулись "из гостей" в совершенно разном настроении: Нина в подавленном, а
Катя... Она никак не могла успокоиться. Дом, сад, Май-гора, эта речка там, за рощей, ласточки
в вечернем небе, свистки электричек на станции за лесом, глухие заборы, заросшие лопухами и
шиповником, - вообще вся эта сонная дачная атмосфера раздражала, ее до крайности. А
бездействие и неизвестность уже даже не угнетали, а форменно сводили с ума. Катя просто не
находила себе места. Ей все казалось, надо что-то предпринимать, что-то делать! От ее
утреннего выжидательного настроения к вечеру и следа не осталось. Наверное, в этом было
виновато коварное испанское вино, которое Сорокин все подливал и подливал ей в бокал.
Но что бы там ни было, в тот роковой вечер Катя ощущала небывалый прилив сил.
Ей-богу, ей море было по колено! И любая, самая сумасшедшая и нелепая авантюра казалась
лучшей, нежели тоскливое ожидание новостей на скамейке под липами, уплывающими вместе с
садом в глубину ночи.
- Я просто не могу представить его в роли убийцы, - упрямо заявила Нина. - Что бы
мы там сегодня ни говорили - не могу.
-Отравить человека, Ниночка, вполне по силам и мужчине, и женщине. Но справиться с
Колобродом мог только мужчина.
- А если этот алкаш был пьян до бесчувствия и не мог сопротивляться?
- Подсознательно тебе хочется подозревать в роли убийцы именно женщину, согласись.
Потому что все мужчины из них тебе симпатичны, - безапелляционно сказала Катя.
- Да, все, кроме твоего Ящера разлюбезного. Но на самом деле мне вообще никого из
них не хочется видеть в этой роли, это же все-таки наши соседи. Никого, кроме...
- Кроме? - переспросила Катя. - Кого же?
- Кроме того, кого тут же таинственно именуют Чужим.
- А тут нет чужих, Нина. Как видишь, в Май-Горе все свои в доску люди. - Катя
смотрела в окно: в доме Сорокиных на первом этаже горел свет. Значит, Константин пока еще
там, подумала Катя, корпит над своим Евсевием Иеронимом.
Около половины одиннадцатого, когда по телевизору закончился фильм, который они
смотрели вполглаза, Катя снова прильнула к окну. Сорокинская дача по-прежнему была
освещена.
- Слушай, Нина, - Катя оглянулась на приятельницу, скучающую перед экраном. - Я
так больше не могу. Надо что-то делать. Я умираю от любопытства - хочу знать, что у них там
сейчас происходит.
- Но под каким предлогом мы в такую поздноту к Александре заявимся?
- Не надо предлога. Я воспользуюсь дырой в заборе.
- А если тебя увидят?
- Сейчас ночь, а я днем ходила, и, как видишь, не засекли.
- Авантюристка несчастная... - Однако по Нининым глазам было видно, что и ей
смерть как хочется новостей, - Но под окнами можно и не услышать ничего.
- Тогда вернусь назад. А Ты за сорокинским домом следи. Если он погасит свет, иди
сразу же к калитке. Одно дело, если он спать ляжет, другое - если все же надумает к соседкам
заглянуть или еще куда-то направится.
- Мне след в след за Костькой топать? - пошутила Нина, но шутка получилась плоской,
потому что и ей уже передалось лихорадочное Катино настроение.
- Сама решишь по обстановке, - сказала Катя.
- Но Никита не разрешил нам самим туда соваться... - Кажется, это был последний
Нинин довод.
- Да ну его в баню с этими советами! - Катя уже вертелась веретеном по террасе:
скакала на одной ноге, натягивая джинсы, рыскала в поисках ветровки. - Гениальный Сыщик
наш только пока одни факты констатирует, а тут соседей режут и травит, как кроликов!
Осторожно, чуть ли не по-пластунски, пересекли они участок и добрались до сарая. Ночь
была, как и все предыдущие, теплая и душная. И безлунная. Отсутствие луны - Кате эта
деталь запомнилась особо. Прогноз погоды вроде бы не обещал дождя. И тем не менее тучи
пришли с востока и заволокли небо.
- Ну, с богом. Если что - кричи громче. - Нина прислушивалась, как зверек в норке. -
А я как штык буду у калитки.
- Что это? - Катя вздрогнула: резкий протяжный крик прозвучал в ночи - где-то
далеко в лесу за рекой.
- Птица, наверное. Филин на развалинах. - Нина поежилась, вглядываясь в темноту. -
Впрочем, какие филины, всех на чучела уже давно перевели.
Катя, согнувшись, нырнула в заросли боярышника. Ни зги не видно. Где ж эта дыра в
заборе? Сейчас бы фонарик... Она наугад шарила по доскам руками. Оцарапалась о ветку.
- Все, тут она, ну, я пошла, - Катин голос донесся уже с соседнего участка...
Путь до дома был знаком: надо только держаться в тени зарослей по забору. В прошлый
раз днем Катя добежала до жасмина под окном за считанные секунды. Но сейчас, в темноте,
видя перед собой как ориентир лишь ослепительно оранжевые окна, она на каждом шагу
спотыкалась и в довершение всего пребольно ушибла ногу о какой-то корень.
На углу дома Катя остановилась, стараясь не попасть в полосу электрического света,
льющегося с террасы. Там кто-то был: за тюлевыми шторами двигался чей-то силуэт. Однако с
такого расстояния ничего не было слышно.
Катя, снова согнувшись в три погибели, шмыгнула к стене. Фундамент дома был высоким,
кирпичным. Сидеть вот так на корточках под окнами, прижимаясь спиной к холодному камню,
было катастрофически неудобно. Она уже хотела было сменить пункт наблюдения, как вдруг...
На террасу кто-то вышел - скрипнули половицы.
- Что, уже пора? Уже идете? - раздался голос Александры Модестовны - нервный,
тревожный. - Где Олег?
- Еще рано. Он там, наверху. Не время еще, - ответил голос Юлии Павловны.
- Откуда ты знаешь? Ты и на часы даже не смотришь!
- Еще рано, я чувствую. А что ты-то так нервничаешь, Саша? По-моему, нет для этого
причины.
- Не мне, конечно; давать тебе советы, - Александра Модестовна сразу же сбавила
тон. - И не мне тебя учить. Но не кажется ли тебе, что ты заходишь слишком далеко на этот
раз? К нам, как видишь, уже следователь прокуратуры пожаловал. И если выплывет что-то и с
мальчишкой... Если он только кому-то проговорится... Юля, это же такой скандал!
- Он ничего никому не скажет. И не надо устраивать мне сцен в такой день. Ты
прекрасно знаешь: я уже не в силах ничего изменить. Ты что, не видишь, что мы уже не можем
остановить это! Мы должны только подчиняться. Запомни, иначе... И успокойся. Все уже на
пути к завершению. Скоро все будет позади.
- Не заговаривай мне зубы, пожалуйста. Тебе что, не ясно, что Олег догадался насчет
мальчишки? Он же мужчина! Юля, ну я прошу тебя. Есть ведь какие-то границы!
- Для кого?
- Ну только не начинай, вот этого только, пожалуйста, не начинай. Я сейчас не на сеансе
у тебя. С Олегом можешь так разговаривать, раз он все от тебя терпит, с этим спортсменом
своим... А я тебе серьезно заявляю: с подобными вещами не шутят! Он же малолетка. Если
только этот мальчишка кому-то проболтается про твои с ним художества.
- Замолчи. Я тебе сказала: заткнись!
Катя замерла: однако какими разными голосами умеет говорить эта женщина! Словно у
нее, как у двуликого Януса, - два языка. Или один - раздвоенный.
Тяжелые шаги по террасе, скрип стула.
- Не стоит так беситься, Саша. Ну что ты, в самом деле? Он придет. Ты ведь его ждешь?
Так вот: он явится. Не сейчас, позже.
Катя напряженно слушала: снова Хованская, и снова голос другой, другая интонация -
вместо гневной, повелевающей теперь елейная, с плохо скрываемой явно намеренно ноткой
издевки и сочувствия. Но кого же, судя по ее нервному тону, так жадно и нетерпеливо ждет ее
приятельница?
- Ты мне каждый день это твердишь! - голос Александры Модестовны.
- И он приходит каждый день. И остается с тобой.
- Я его теряю, Юля. Я чувствую: я теряю его! Я с ума схожу. Вся эта наша чушь, которой
я пытаюсь его удержать... Я думала, после ее смерти у нас с ним все как-то определится,
наладится... Но сегодня день похорон, а он даже не пришел!
"Сорокин, - догадалась Катя. - Ах вот оно что, оказывается."
- Я повторяю: не волнуйся, он придет, - в голосе Юлии Павловны, на этот раз
расслабленном, покровительственном, послышалась нотка досады. - Но вообще сегодня, в
такую ночь, не время накручивать себе нервы по пустякам. А что до нашего прекрасного
друга... Считай, он привязан к тебе на всю оставшуюся жизнь.
- Чем? - Голос Александры Модестовны напоминал карканье вороны. - Жуком, что
ли, твоим навозным на нитке? Да плевать он хотел на весь этот твой бред!
- Ты орешь как базарная торговка. Судишь о вещах, в которых ничего не смыслишь. А я
тебе всегда говорила: единственное, что я напрочь не приемлю в близких мне людях, это
идиотизм, упрямство и неискренность. К великому моему прискорбию, неискренности в наших
с тобой отношениях, Саша, все прибавляется.
- Я... я просто боюсь. Ты должна меня понять, Юля, мне страшно. Если я потеряю его...
Он все, что у меня осталось в жизни. Он бросит меня, найдет себе какую-нибудь длинноногую
молодую телку, женится на ней - теперь-то он свободен, - что тогда?
- Ничего, - голос Хованской был насмешливый, холодный. - Бедная, бедная Саша...
Пока я с тобой, он тебя не бросит, успокойся. Я искренне хочу тебе помочь. Я помогаю тебе и
буду помогать. А вот ты, повторяю, уже не до конца искренна со мной.
- О чем ты?
- Отлично понимаешь о чем. Шура-то наш сегодня вернется с подробным отчетом?
Пауза. Александра Модестовна беспокойно зашевелилась.
- Ты ошибаешься, Юля. Я не делаю ничего в обход тебя. Да, Шурка занимается этими
вопросами по моей просьбе. И ты можешь сама просмотреть все бумаги, когда он вернется. Он
их в нотариате заверил по моей просьбе. И я никогда ни на йоту не отступила от нашего с тобой
уговора.
- Ты отлично знаешь, что сегодня мне не до твоих бумаг. А твой племянник, Саша,
просто самоуверенный мальчишка. И, кажется, ему совсем не нравится все то; что так тесно
сближает нас с тобой.
- Ты ошибаешься, Юля. При чем здесь вообще он?
Новая пауза. А потом Катя услышала голос Хованской откуда-то из глубины дома,
видимо, она уходила с террасы:
- Больше всего меня удручает эта путаница с вашими именами. Плохая примета, когда в
одной семье два человека носят одно и то же имя: один непременно дурно кончит, Сашенька.
Голоса стихли. Потом на террасе погасили свет. Катя решила подождать, что же будет
дальше.
Время тянулось страшно медленно. Ночная сырость давала о себе знать, Катя ежилась,
отодвигаясь все дальше и дальше от холодного кирпича. Но вот на террасе снова послышались
шаги. Кто-то открыл дверь и начал спускаться по ступенькам.
- Осторожно. Вот так, не спешите. Вы должны быть предельно осторожны, я держу
вас, - послышался голос Юлии Павловны.
Потом шаги направились по дорожке к калитке. Суду по звукам, шли двое. Причем один
какой-то странной, неуверенной, шаркающей походкой, точно древний старик.
Катя заметалась под окнами: преследовать соседей по пятам и при этом остаться
незамеченной невозможно. Выход один: она понеслась назад, к пролому в заборе. Если они
сейчас выйдут на дорогу, она сможет, даже сделав солидный крюк, засечь их, потому что
дачная дорога освещена хоть и редкими, но все же фонарями.
Однако Катя неожиданно заблудилась. Перед ней была черная стена зарослей, и найти в
ней путь к дыре в заборе казалось просто невозможным. На участке Чебукиани снова хлопнула
калитка, потом послышались голоса на крыльце. Может, эти две уже повернули назад? Катя не
знала, как поступить, - вернуться к даче и подслушивать дальше или все-хаки бежать через
свой участок к дороге? Окна дачи снова ярко вспыхнули, за занавесками двигались два силуэта.
- Катька, ты здесь? - это был шепот Нины с той стороны забора. - Ну, как там у них?
Ползи сюда, ну же! Я стояла у калитки, как ты велела. Минуты три назад Сорокин отправился к
соседкам. Я проследила за ним по забору: он вошел в их калитку только что! Кать, да где же
ты?
- Здесь, дыру эту проклятую ищу. - Катя ползала в кустах, снова шаря руками в
темноте. Наконец - о счастье! - уткнулась прямо в пролом.
От всех этих кромешных лазаний сквозь забор и колючие кусты у нее искры из глаз
сыпались. Но, едва поднявшись с земли, она снова потащила приятельницу за собой к калитке.
- Я никого не видела, кроме Сорокина, - сообщила Нина. - По-твоему, это Хованская
и Смирнов были? Может, они к реке направились или к... горе?
- Стой здесь, жди меня. - Катя уже возилась с замком калитки. - Если я задержусь, не
паникуй. Я только хочу проверить, куда они пошли.
То был, конечно, не знаменитый марафон к "канадской границе", но все-таки так, как в ту
душную безлунную ночь, Катя, пожалуй, не бегала никогда в жизни! Она еще успела подумать:
это вам не дистрофические средиземноморские диеты, не любимый "драгоценным В. А."
тренажер "Тотал-Джим". Нет, это стиль настоящей вакханки - безумный бег с препятствиями
в ночи. Когда ноги по щиколотку вязнут в теплой дорожной пыли, а бьющий, в лицо ветерок
одним своим волшебным дыханием сжигает всё ваши лишние килограммы. Катя на лету
сдернула куртку и швырнула ее через забор: завтра утром найдет где-нибудь в кустах
смородины, а сейчас...
Редкие фонари тускло освещали дорогу - дальше начиналась темная роща, серела
полоска шлагбаума, бежали тропинки к реке, И вот в желтом свете дальнего фонаря Катя с
трудом различила две темные фигуры, углубляющиеся в лес. Прячась за кустами, она наконец
догнала их. И отчего-то ей сразу стало не по себе.
Ощущение было такое, что она видит слепого и его поводыря. Впереди, одетая в
спортивный костюм, вышагивала Хованская с сумкой-рюкзаком за плечами. А позади нее,
положив ей, как поводырю, руку на плечо, покорно шел Смирнов. Катя сначала никак не могла
понять: отчего он идет, вот так странно шаркая по траве и то и дело спотыкаясь? Но потом, уже
на прогалине у реки, где было чуть светлее, чем под сводами леса, она наконец разглядела...
Глаза Смирнова были туго завязаны черной повязкой. Он и точно сейчас был слеп, как крот.
От неожиданности Катя даже оступилась. И проклятая ветка громко хрустнула под ногой.
Хованская остановилась. Оглянулась. Далеко, где-то в самой глубине леса, снова раздался тот
протяжный таинственный крик - ночная ли то птица подала свой голос?
- Что-то ноги не идут совсем. - Катя услышала хриплый, одышливый голос Смирнова.
- Вы просто ослабели от поста. Держитесь за меня крепче. Мы уже почти у холма. -
Хованская снова медленно тронулась вперед.
- Что-то не могу... Голова кружится. Лучше бы мне вернуться...
- Не сходите с ума, Олег, - Хованская даже не остановилась. - Вы не можете
вернуться! Это уже не тот случай, когда на полпути можно вот так взять и все бросить. Вы что,
не понимаете, какие знамения ОН нам дал? Вас что, это не убедило? Опомнитесь, возьмите себя
в руки. ОН ждет вас! И, сказав ему "да", вы уже не можете вот так просто и безнаказанно
сказать ему "нет". Слышите? ОН просто не примет отказа после таких вот знамений! Знаете,
чем такое отступничество грозит? Я же вас честно в самый первый раз предупредила: это
всегда палка о двух концах. Но вы настаивали. А теперь - что же, на попятный, когда цель
почти достигнута? Опомнитесь, повторяю, и если не желаете себе зла, вы должны...
Гудок дальнего электровоза раздался на станции за лесом. Катя в своем укрытии
вздрогнула: как все-таки звуки разносятся в ночи!
- Мы должны торопиться. - Хованская цепко ухватила Смирнова за руку. - Я с вами.
Со мной ничего не бойтесь. И вообще; вы не должны бояться. Вы же помните, о чем мы с вами
условились. Но отступать мы уже не можем, иначе...
Треск кустарника - они начали медленный и вместе с тем лихорадочный подъем на
вершину Май-горы. Катя выползла из зарослей. Оглянулась. Ночь. Лес. Черное небо; И где-то
совсем близко отсюда в этом же лесу зарезали человека. Его кровь еще там, на листьях и в этом
чертовом кострище на вершине. "Вы что, не понимаете, какие знамения ОН нам дал?" О ком
говорит Хованская таким странным голосом? И что она подразумевает под "знамениями"?
"Если не желаете себе зла..." - ощущение, что она чем-то грозит Смирнову, как всего полчаса
назад вот так же, многозначительным намеком, угрожала своей приятельнице...
Тьма кругом была хоть глаз выколи. Позади послышался легкий шорох. Катя снова
пугливо оглянулась: лес, лес... Как же беззащитно и неуютно чувствует себя современный
городской человек в ночном лесу! Причудливые тени, стволы деревьев, уходящие ввысь, как
колонны, пружинистый влажный мох под ногами и вот - коряга... Это же просто коряга! Ты
всего лишь споткнулась о выступающий из земли корень, и нечего обливаться холодным потом
и воображать, что это кто-, то невидимый и жуткий хватает тебя за ногу! Катя снова оглянулась
- какое странное ощущение... Словно кто-то за спиной. И сердце от страха колотится, как
барабан... Трусиха, трусиха несчастная, возьми же себя в руки! Это же просто безлунная ночь и
просто лес - обычный подмосковный... Обычный...
Катя была одна в ночи. Эти двое медленно и упорно шли к вершине горы. И меньше всего
отчего-то хотелось сейчас Кате идти вслед за ними. Ей хотелось вернуться, но...
Для нее так и осталось загадкой, что же, двигало ею в ту ночь? Неужели все еще
любопытство? Но нет, в темном лесу при воспоминании о сгустках человеческой крови на
листьях и траве любопытство быстренько отдало концы. В Кате неудержимой волной росло
ощущение одиночества. Во мраке оно становилось просто нестерпимым. Ужас ночи...
Катя тихонько охнула и, не помня себя, ринулась через кусты. Это был ее уже третий по
счету подъем на Май-гору. Но она почти не помнила его. Перед глазами черным бархатом
колыхались лишь темнота да колкие ветки, которые то и дело лезли ей в лицо, а она
отшвыривала их от себя руками.
Когда же наконец, задыхаясь и обливаясь потом, она добралась до вершины, они уже
были там. С лица Смирнова уже сняли черную повязку. Катя как мышь заползла в заросли
орешника, росшие недалеко от кострища. Хованская стояла на краю круглой утоптанной
площадки, отвесно обрывающейся в сторону восточной промоины. Отсюда, как помнила Катя,
днем и открывался самый лучший вид на окрестности. Но сейчас далеко внизу была лишь
темнота, пестревшая россыпью желто-оранжевых огоньков. То было шоссе и окна домов в
зареченском поселке.
Эти слабые огни, казалось, слепили Смирнова. Он то и дело тер глаза рукой,
отворачивался. Было такое ощущение, что он очень долго находился без света и теперь глаза
его страдали от малейшей яркой точки.
- Прекратите гримасничать, - резко одернула его Хованская. - Вы все помните, что
должны говорить и делать?
- Да, все.
- Подойдите ко мне. Выпейте это. - Она нагнулась и извлекла из рюкзака, лежащего на
траве у ее ног... самый обычный термос. Отвинтила крышку-стаканчик и плеснула что-то туда.
Потом протянула стакан Смирнову. Тот попятился.
- Н-нет, я не могу... меня тошнит о
...Закладка в соц.сетях
