Жанр: Электронное издание
Step-t13
...т этого!
- Пей, кому говорю!!
Катя напрягала зрение, стараясь разглядеть, что там у них. Отчего Хованская так злится?
Ведь это же обычный термос. И даже странно видеть, что вид его крышки производит на
Смирнова впечатление, что перед ним - гремучая змея. Гримаса отвращения, гадливости на
его лице, но... он пьет. Выпил и... судорожно закашлялся, зажал рот рукой. Хованская
подскочила к нему и начала бешено и неистово трясти за плечи.
- Только попробуй... только попробуй выплюнуть! - шипела она. - Только попробуй!
Проклянет! Это кровь его, причастие его! Знак его!! Глотай! Кому говорю - глотай, ну же!
Смирнов, обессиленно уткнулся лбом ей в плечо. Так похоже на Нину и Сорокина, но...
Это было иное, судорожное, дикое объятие. Смирнов что-то нечленораздельно мычал, потом
снова судорожно закашлялся. Катя не знала, как ей поступить: вмешаться? Ей вдруг
почудилось... Господи, а что это она ему дала? Что там в термосе? Вдруг это то же самое, что
дали Сорокиной, отравив и...
- Ну все, все, все, я сказала, довольно, - Хованская похлопывала Смирнова по плечу, -
все прошло. Все хорошо, - она отпихнула его от себя. - Возьмите себя в руки. Пора.
Смирнов рванул ворот клетчатой американской рубашки, надетой под теплый вязаный
свитер. Ему словно не хватало воздуха. Катя решила пока не вмешиваться. На отравление это
вроде не походило. Вот Смирнов уже и выпрямился. Хованская между тем, глухо бормоча,
приседая, быстро доставала что-то из своего рюкзака. Какие-то предметы. Кате, увы, удалось
разглядеть лишь вереницу связанных между собой платков: черный - белый, белый -
черный...
Хованская быстро окружила себя этой импровизированной веревкой. А затем другой
связкой платков выложила внутри круга треугольник.
- Иди ко мне, - властно приказала она.
Смирнов медленно приблизился. Они застыли в полном молчании, смотря в темное
безлунное небо, словно ожидая какого-то знака. И вот... По кустам, по траве прошелестел
Легкий ветерок. Катя почувствовала: к ее разгорячённому лицу прикоснулись чьи-то нежные
прохладные пальцы - мазнули по щеке и...
- КАК УПАЛ ТЫ С НЕБА, ДЕННИЦА, О СЫН ЗАРИ! РАЗБИЛСЯ О ГРУДЬ ЗЕМНУЮ
ТЫ, ПОПИРАВШИЙ НАРОДЫ! - голос Хованской, торжественный, низкий, звучный,
нарушил ночное безмолвие. И в голосе ее сейчас причудливо переплетались восторг и страх,
скорбь и ликование, печаль и надежда. - Как ты, вослед за тобой, подобно звездопаду,
низвергаемся и мы, дета твои. Молим тебя о защите от недругов наших. Молим милости твоей,
о Денница...
В разрыве туч на востоке появился клок чистого неба. Это было похоже на дыру в небесах
- черных, словно испачканных несмываемой сажей, безмолвных. Катя увидела несколько
крупных звезд. Она никогда не была сильна в астрономии и понятия не имела, что это за
созвездие. Однако была убеждена, что это не привычная всем и каждому Большая Медведица, а
что-то другое, далекое, сияющее. Одна из звезд - вторая слева-была особенно яркой. Катя
неожиданно почувствовала, что у нее слезятся глаза, как будто от пыли. Но тут не было пыли.
И звезда теперь сквозь этот влажный туман выглядела не крошечной сияющей точкой, а
пульсирующим шаром...
- Яви, яви милость свою, о Денница. - почти пел женский голос - хриплый, полный
неги, полный желания и ярости.
Катя с трудом оторвалась от звезд. Хованская, обнимая Смирнова за шею, повисла на нем,
как плющ, ласкала его неистово и страстно, как мегера, как алчная до любви фурия, как
полуденный демон, исполненный испепеляющей страсти и похоти.
- Проси, умоляй его, припадай к стопам его, - шептала она, задыхаясь от волнения и
возбуждения. - Обещай ему в душе что должно, можешь не говорить это вслух, он и так
услышит, обещай и проси! И он даст тебе все. Поднимет из пыли, из праха, восстановит твои
силы, проси же - он велик, всемогущ в своей щедрости, которую, как это вот семя... изливает
на землю, на нас, детей своих... Проси же, ну! И воздаст! - В горле ее заклокотал хриплый
смех.
Кате казалось - это клекот той невидимой ночной птицы, обнимающей, точнее,
подминающей под себя Смирнова своими черными крыльями.
- Проси, и он сжалится, сжалится над тобой... Он поднимет, как я поднимаю тебя из
праха... Поднимет, как поднимаю этот ореховый прут, как я поднимаю... Где? Где он?! Куда
ты его дел? Где он?
Катя замерла: точно кошку прижгли каленым железом - вот как она заорала это свое
"где?!". Хованская отскочила от Смирнова как от прокаженного. Упала на четвереньки, юлой
закружилась внутри круга, судорожно шаря по траве руками, ища что-то...
Ив этот миг... Позже, придя в себя, Катя объяснила сама себе это так то был всего лишь
обычный самолет.
Гул взлетающего "Боинга", "Ила", "Руслана" - черт его знает еще там какой
авиамахины, сломавший безмолвие ночи, как печать. Неистовый рев и грохот. Над лесом в ту
ночь просто летел самолет в сторону Домодедова. Это было самое простое объяснение. Но так
Катя решила для себя уже потом.
Но в тот миг она просто оглохла от громоподобного грохота. Порыв ветра ударил ей в
лицо. Она услышала хриплый вопль: Смирнов, переломившись пополам, хрипя, выблевывая все
из себя, упал на колени, уткнулся лицом в землю. Пальцы его царапали траву. Приступ
обильной рвоты буквально рвал его на части.
Хованская одним прыжком перемахнула через него, выскочила из круга и... бросилась
прямо к зарослям орешника.
На секунду ее бледное, искаженное дикой гримасой лицо мелькнуло перед Катей: словно
это на мертвенном блеклом лунном диске кто-то провертел дрелью две черных дырки-глаза и
затем полоснул бритвой прорезь ощеренного в сатанинской усмешке рта. В этом лице не было
уже ничего женского, ничего человеческого. Хованская секунду глядела во тьму, прямо на
обмершую от страха Катю, а затем ринулась в заросли, обламывая ореховые прутья один за
другим, точно пытаясь то ли сорвать их все, в огромном количестве, то ли найти среди них
один, нужный, какой-то особенный. Она хрипела, как и Смирнов, словно ее что-то душило.
Катя увидела перед собой ее бледную руку, мертвой хваткой вцепившуюся в ореховую
ветку...
И тут-то, не помня себя, Катя кубарем покатилась по склону. Над ней со свистом
сомкнулись согнутые, а затем распрямившиеся разом молодые деревца. Последнее, что она
увидела, прежде чем ткнуться носом в мох: среди туч, медленно, словно бы лениво,
заволакивающих небо, все еще мерцала, пульсировала голубая, насмешливая и яркая звезда.
Глава 24
ВОДКА
Из Старо-Павловского отдела, как и было условлено, Колосов собирался ехать ночевать
снова к Юрке Караулову. Дело держало его в районе. Командировка затягивалась на
неопределенное время.
В отделе шел вечерний развод и инструктаж заступающих на дежурство нарядов. Местное
начальство уже отрапортовало "наверх", в главк, об "усилении профессиональной
бдительности и увеличении количества задействованных в охране общественного порядка
единиц из числа приданных сил и техники". И милиция даже в этот поздний час напоминала
растревоженный муравейник.
Однако действия, нацеленные, по мнению местных детективов, на "стабилизацию
криминогенной ситуации", на взгляд скептика Колосова, попахивали волюнтаризмом.
Например, на следующие сутки в Старо-Павловске намечалось провести широкомасштабную
профилактическую операцию под кодовым названием "Гром".
Но до недогадливого Колосова все никак не доходило, как же повлияет на ход раскрытия
двух убийств и двух загадочных самоубийств спланированное штабными аналитиками
"увеличение в ходе профилактической операции количества задержанных нарушителей
паспортно-визового режима из стран ближнего зарубежья, а также иных лиц, ведущих
антиобщественный образ жизни".
Но в принципе с такой вселенской чисткой района начальник отдела убийств был
согласен. Для предварительных отчетов "наверх" о мерах по "удержанию криминогенной
ситуации под контролем" годились бы для галочки и десятка два заключенных в отделовском
"обезьяннике".
Сдав Ищенкова которого ожидало скорое освобождение, на руки конвою, Колосов
поднялся в кабинет начальника криминальной милиции. Они должны были обговорить
поисковые мероприятия в Май-Горе по установлению возможных дополнительных очевидцев
происшедшего. Беспокоили Колосова и неясности с орудием преступления. Коса, коей, по
предположению эксперта, зарезали Тарантинова, не давала ему покоя. Преступник, кто бы он
там ни был, просто не мог унести ее далеко от места убийства. И мысли Никиты в связи с этим
то и дело возвращались к реке. Ведь это было самое удобное, самое надежное и самое близкое к
месту хранилище для всех улик.
Но чтобы обшарить дно Сойки, требовался квалифицированный водолаз. А это значило,
что к операции должны подключиться военные или МЧС, что стоило денег. А их в
Старо-Павловском отделе хватало лишь на урезанный до безобразия лимит бензина да на
зарплату сотрудников.
Совещание с местными сыщиками шло своим чередом, как вдруг у Колосова сработал
пейджер. Его немедленно просили связаться с дежурной частью главка.
- Никита Михайлович, тут разыскивают вас! Зам ваш приказал соединить! Говорит,
неотложное дело! Вы приказали звонить ему в любое время суток! - кричал в трубку словно
не из Москвы, а с Луны далекий дежурный по главку. - Соединяю!
Колосов извинился перед коллегами. Они все встали и покинули кабинет. Было ясно, что
в такой горячке начальнику отдела убийств мог звонить лишь кто-то из его личных
конфидентов. А подобные разговоры с агентурой не для лишних ушей. И в розыске на этот счет
немало строжайших табу.
- Алло, Никита, наконец-то! Добрый вечер, извините, что так поздно, но я звонил вам
целый день.
Слышимость теперь была гораздо лучше. Но голос - хрипловатый густой баритон - был
Никите незнаком.
- Здравствуйте, кто говорит?
- Это Модин, помните меня? - И Колосов, прикрыл рукой трубку: так, источник по
Ачкасову дал о себе знать. Но что значит такая спешка?
- Здравствуйте, Станислав Сергеич, рад вас слышать.
- Еще раз извините, что поздно, Никита, но больше никак не мог откладывать! У меня
утром самолет, слышите? ЧП досадное: груз стройматериалов для нашей компании в
таллиннском порту таможней арестован вместе с судном. Лечу срочно разбираться, вызволять,
такие убытки, мать их за ногу! Но Я должен вам сообщить: я кое-что выяснил, что вы меня
просили, помните? В агентство частное детективное пришлось обратиться. Миша был мне друг,
я не могу оставаться безучастным к его судьбе... А вчера мне как раз из агентства данныие
пришли. Я тут же поехал к Елене, к вдове, слышите меня?
- Да, слушаю внимательно, Станислав Сергеевич.
- Мне кажется, я близок к разгадке первопричины происшедшего с Мишей! Они, ну
сотрудники агентства, установив ли, откуда был сделан тот звонок в день его смерти и куда
ездил Миша. Это медицинский центр "Логос". Никита, сотрудник агентства и там побывал,
говорил с врачом. Они подняли медицинские документы. Оказывается, Миша проводил там
что-то вроде экспертизы по установлению отцовства, понимаете? У него, видимо, появились
какие-то сомнения насчет ребенка, сына! Никита, а в тот роковой день как раз были готовы
результаты - ему врач по этому поводу и звонил. Они там темнят, недоговаривают, но...
кажется, результат был отрицательный, понимаете меня? Он, бедняга очутился один на один
перед фактом, что Вася, возможно, и не его сын, вы понимаете, о чем я? Я вчера ринулся к
Лене. Она не хотела со мной сначала даже говорить об этом. Но я заставил ее. Мишка был мне
друг, почти брат... Быть может, я был излишне не эмоционален с ней, груб даже, но... Я был
просто взбешен, собой не владел. Я пытался заставить ее сказать мне всю правду, что у них там
происходило в семье, пытался получить признание, что она обманула его, но... Никита, вы же
понимаете, что такое женщины, как, даже загнанные в угол, они лгут вам прямо в глаза! Она...
Одним словом, она прямо ни в чем не призналась, но и не отрицала, понимаете? А если все это
было именно так, то не было для Мишки большего удара, чем узнать, что мальчик, ради
которого он жил, которым дышал все последние годы, не его и... Ужасный удар, ужасный! Я
узнал также и адреса центров и клиник, куда он и Елена обращались за лечением от бесплодия,
помните, мы с вами и об этом говорили? Тут много адресов. Одну минуту, погодите, достану
список... Сейчас... Первым такой вот адрес идет: туркомплекс "Истринское водохранилище",
какая-то Школа холисти... холистической психологии. Хованская Юлия Павловна. Телефон,
факс. Сотрудник из агентства звонил туда, там сказали, что школа давно сменила адрес. Вы
слышите меня, Никита? Это же семь, даже восемь лет назад было! Следующий адрес читаю...
- Станислав Сергеевич, подождите, - оборвал его Колосов. - Нам срочно надо
увидеться. Если где-то через час с небольшим я к вам подъеду, я не очень помешаю вашим
сборам?
- Да нет, что вы, приезжайте. Все собрано. И я один на даче. Жена пока в больнице.
Знаете адрес? Хотя у кого спрашиваю, старый болван...
- Адрес есть. - Колосов посмотрел на часы. - А в аэропорт я вас утром сам отвезу, не
волнуйтесь. До встречи, - Он опустил трубку на рычаг. У него было такое ощущение, что
сообщение Модина не явилось такой уж неожиданностью, После новостей по делу Полунина
подсознательно он ждал чего-то подобного...
Фары на шоссе. Катя столбиком застыла на обочине, и фары приближающейся машины
слепили ее. Она все еще никак не могла придти в себя и отдышаться. И сейчас ей хотелось
лишь одного: скорее добраться до телефона, позвонить Никите. Пусть он немедленно выезжает
и разбирается во всей этой чертовщине сам.
Автомобильные фары смахивали на желтые береговые прожекторы. В машине - а это
была "девятка" темного цвета - наяривала музыка. Катя, как сломанная кукла, шагнула на
дорогу. Господи, песня "Любэ" из автомагнитолы. Как она была сейчас рада ей!
"Девятка", взвизгнув тормозами на полной скорости, затормозила, и из окна высунулся
Кузнецов. Катя бессильно облокотилась на капот: слава богу... Ноги просто отказывались ее
держать.
Встревоженный Кузнецов выскочил из машины, распахнул дверь и усадил Катю на
переднее сиденье. От него сильно разило спиртным. Он наверняка так припозднился где-нибудь
в пивном баре на шоссе. Как и Сорокин, он был в темном костюме и даже при галстуке. Да ведь
сегодня день похорон, подумала Катя. Точнее, не день, а уж ночь. Боже, какой же это
нескончаемый, безумный день, какая сумасшедшая длинная ночь...
- Катя, что стряслось? Что с вами... с тобой? Вся дрожишь! - Кузнецов заглядывал ей в
лицо. - Что вы делаете одна на дороге? Половина первого уже! А где Нина? Что-то случилось?
Катя хотела ответить, но язык не повиновался. Ее действительно трясло как в лихорадке.
- Ну-ка погоди. - Кузнецов нагнулся и извлек из-под сиденья початую бутылку водки,
скрутил пробку. - Ну-ка глотни. Да пей, говорю, сразу полегчает!
Это был просто вселенский позор: водка, и какая - "брынцаловка", из горла, на темной
пустынной дороге в компании полузнакомого полутрезвого дачного соседа! Но было уже не до
приличий и церемоний. Катя глотнула послушно из горла. Захлебнулась, закашлялась. Водка
огнем обожгла горло. Глаза защипало. Кузнецов деловито взболтнул жидкость в бутылке,
словно это было пиво, и приложился со смаком сам. Потом завинтил пробку и вернул бутылку
на место. Сел за руль.
- Ну? Легче? То-то, знай наших. Объяснишь ты мне, в конце концов, что ты тут
делаешь?
Перед глазами Кати все поплыло. Испанское вино, легкий шум после него в мозгах,
прилив решительности и сил, этот сумасшедший бег в ночи, фреска Сан Аполлинаре Нуово в
альбоме, комментарии библейского псалма, Май-гора, руки Смирнова, судорожно царапающие
землю, искаженное злобой лицо Хованской и тот таинственный потерянный ореховый прут,
из-за которого все вдруг нарушилось и пошло прахом в том странном ритуале, спуск по склону
- напролом через заросли и крапиву, ноющие ссадины, ушибы и синяки, предчувствие
опасности, невидимой и жуткой, погоня по пятам, страх, тисками сдавливающий сердце, и тот
грохот в небе, рев взлетающего самолета - все это Катя и помнила и не помнила. И даже эту
вот горькую огненную водку на губах и слезы... жалкие соленые слезы, такие же жгучие и
горькие, слезы растерянности, страха, полнейшего разочарования в слабых своих силах.
Впечатления этой ночи уже не вмещались ни в какие условности, запреты и табу. Катя не
могла больше сдерживаться. Что она наговорила тогда Кузнецову? Понял он хоть что-то из ее
слов? Впрочем, его понимание или его сочувствие в тот миг было для Кати не так уж и важно.
Просто перед ней сидел обычный, нормальный человек, пусть и не совсем трезвый, как и она,
но нормальный, который слушал ее, не перебивал и не задавал глупых вопросов. И потом, ведь
Шурка Кузнецов был... "Он, кажется, не одобряет всего того, что так сближает нас", -
всплыли в Катиной замутненной страхом памяти холодные слова Хованской. И воспоминание
это тоже вселило в Катю надежду.
Кузнецов сначала приглушил, а затем и вообще выключил музыку. Снова потянулся за
бутылкой.
- На-ка, выпей еще, расслабишься немножко, - сказал он.
- Н-не могу, - Катя замотала головой. - У меня и так язык заплетается. Шура,
Шурочка, милый, но что же это за люди-то, а? - Она всплеснула руками. - Кто же она, эта
Юлия Хованская? Кто?
- Ведьма.
- Кто?! - Катя уставилась на Кузнецова: шутит, что ли, племянничек? Но лицо его было
мрачным, серьезным и брезгливым.
- Ведьма она, - сказал он. - Ну, сейчас разные там шуруют по объявлениям: магия,
мол, черная и белая, колдуны, волхвы и шаманы потомственные. Ну и прочая шишголь.
- Но она же... но ведь ты же...
- Со сдвигом по фазе она? вот что. - Кузнецов сплюнул в окно. - Я тетке тысячу раз
твердил: гнать надо в шею эту шизоидную дуру! Не очень-то ее, правда, выгонишь. Они с
теткой не разлей вода с некоторых пор, Юлия, эта чертова коза, видите ли, себя ведьмой
истинной воображает! Не смотри на меня так, Кать. Ну да, ведьмой. К экстрасенсорике,
целительству у нее, правда, кой-какие способности есть. И в медицине она неплохо сечет, в
гомеопатии. В прошлом она, я слыхал, медсестрой вроде в ведомственном кагэбэшном
госпитале работала чуть ли не четверть века. А на старости лет с катушек сдвинулась -нате
вам! Тетку с панталыку сбивает, вроде мастерство ей свое какое-то там передает. А тетка Шура
и рада стараться. Вы, бабы, Кать, ей-богу, - иногда смотришь на вас и не понимаешь - голова
у вас на плечах или горшок со щами.
- Шура, но это же... да разве такое возможно... вот сейчас, в наши дни... разве можно
сейчас в это серьезно верить? - Катя чувствовала себя от водки совсем, совсем пьяной. Голос
Кузнецова доносился до нее словно из тумана. - Разве можно?
- Ты ж говоришь, Олега только что с ней вместе на этой чертовой горе видала! Выходит,
можно. Мы с тобой в такое не верим, а эти... Старая чертовка сама фанатически верит, я ж
говорю - баба со сдвигом! Она и мне не раз твердила: вера, мол, наша горами двигает, не то
что людьми. Ну-ка, расскажи еще раз, что они там вытворяли?
Катя, стараясь ничего не позабыть, повторила, как могла, Кузнецов слушал все с той же
брезгливой гримасой.
- Ну-ну, как раз в ее душе представленыще. Олег-то мой у нее двое суток под замком
сидел! Ей-богу, не вру. Это у нее обряд очищения перед таинством называется. Дурдом! Я
возмутиться пробовал: это ж дикость, говорю, вы же взрослые люди. Как они все там на меня
окрысились! Эта ведьма, тетка - она вечно под ее дудку пляшет - и даже старикан мой
цыкнул: не твое, мол, дело, не вмешивайся. Ну а что я, драться, что ли, с ним буду?
- Но почему сам Смирнов... Он же такой знаменитый... Он же нормальный,
образованный, то есть, я хотела сказать, цивилизованный человек, не дикарь же... почему он
позволяет этой женщине...
- Да он с ума по жене сходит, Кать, сбрендил совсем. - Кузнецов снова мрачно
сплюнул в окно. - Пунктик у него - понимаешь? Был мужик как мужик, а на старости лет
вдруг сломался пополам, как ветка.
- Какая еще ветка? Ореховая?
- Что? Да нет, это я так, образно говорю. Наташка - ну, жена его, стерва, конечно, но
красивая! Злая, умная. А у него детей ни от одной из всех его баб не было прежде, ну и
припекло в конце концов, понимаешь? Ему же за шестьдесят уже. В гроб скоро пора ложиться.
А знаешь, что для мужика в таком возрасте жена молодая и первенец значат? Свет клином,
одним словом, Кать. А ребеночек-то хоть и родился на белый свет, а оказался-то даун.
Катя смотрела на Кузнецова. Она пока ничего еще не понимала. Он тяжко вздохнул.
- Ну да, я и говорю - олигофрен-калека. У них, у старика-то моего с женой, все
наперекосяк и пошло, как он ее с таким вот ребенком из роддома забрал. Она его прямо
обвинила: на что ты, старая развалина, годишься, даже ребенка не можешь нормального
сделать, повесил, мол, на шею урода-полудурка... Она ж актриса. О сцене небось мечтает, о
славе неземной. А тут ребенок недоразвитый и муж-старик бессильный. В общем, там у них
сразу ад начался кромешный, дома-то... Олег словно помешался на всем этом, зациклило его.
Наташку-то он без памяти любит, ревнует зверски. Вот ему в голову и втемяшилось: может, все
еще наладится. Второй ребенок родится, нормальный, здоровый, ну и будет снова семья.
Представляешь, второй ребенок в его-то возрасте? Это ж как на Монблан восхождение! -
Кузнецов хмыкнул. - А Наташка-то его сейчас не то что к себе в постель, на порог даже не
пускает, во как! Он квартиру четвертый месяц в Олимпийской снимает. Ну и мечется с горя как
угорелый.
- А Хованская-то чем же может... вся эта мерзость чем может ему в его проблемах
помочь? - прошептала Катя.
Кузнецов снова двусмысленно и зло хмыкнул.
- Чем-чем... Это мы с тобой такие умные-вольнодумные понимаем, что ничем. Бред все
сивой кобылы, срам один. А Смирнов... Старик сейчас, Кать, словно в другом измерении
живет. Как глухой он, понимаешь? За соломинку последнюю готов ухватиться. За тень
надежды - кто бы ни подал там ее: Бог ли в церкви, Дьявол ли на Лысой горе. Душу готов
Дьяволу продать, лишь бы только... я же тебе говорю: был мужик как мужик и вдруг пополам
на девчонке сломался. Он никого уже не слушает. Только эту ведьму, Юлию нашу, чтоб ее там
черти разорвали!
- Шура, но ведь там, на горе, вчера ночью... - Катя снизу заглянула в мрачное лицо
Кузнецова. - Да ведь ты не знаешь еще ничего! Шура, да ведь там на горе такой ужас...
Она рассказала ему про Колоброда. Кратко, как могла. Кузнецов слушал, и лицо его все
больше темнело и ожесточалось.
- Ты что на шоссе-то выскочила? - спросил он, помолчав. - Куда ты направлялась-то?
- К магазину, к телефону! Я в милицию хотела звонить.
- Поехали вместе. Сейчас я тебя отвезу. - Он решительно нажал на газ.
Телефон у магазина - это была обычная ободранная будка с выбитыми стеклами, - к
счастью, работал. Катя набрала 02. Слышимость была замогильная. Фамилию Колосова
пришлось кричать дежурному по ОВД по буквам. "Убыл он, только что в Москву уехал на
машине", - донеслось в ответ до Кати сквозь треск и хрип точно с того света. Она повесила
трубку. Кузнецов ждал ее в машине, курил.
- Ну? - спросил он нетерпеливо.
- Ничего не слышно. Не дозвониться, - солгала Катя. Он протянул ей пачку сигарет.
- Я не курю, спасибо.
- Тогда садись. Домой довезу. В принципе-то, - он задумчиво жевал сигарету, - ну а
что ты могла им сказать? Ну куролесили на горе два чокнутых старичка... А дальше-то что?
Они ж менты, им все разжевать нужно, в рот положить. Да и тогда они еще вряд ли проглотят.
"Надежен свинцовый череп, - как поэт сказал, - заплакать жандарм не может". Это ж менты!
Ладно, Кать, ничего. Я домой сейчас приеду, с теткой утром же поговорю. И этой нашей дуре
свихнутой, Хованской, мозги вправлю живо. Пора кончать с этим дурдомом.
- А почему твоя тетя живет с ней? Отчего Хованская чувствует себя в вашем доме
полной хозяйкой? - жалобно спросила Катя.
- А она и есть хозяйка. - Кузнецов свирепо вырулил на дорогу. - Тетка ей полдачи в
прошлом году продала. Они теперь что-то вроде компаньонок.
Они ехали по темному шоссе. Тут Катя впервые вспомнила про Нину: господи боже, а
она-то, наверное, психует-переживает! Кузнецов курил, стряхивая пепел в открытое окно.
Неожиданно у остановки автобуса он притормозил. Автобус, высадив последних пассажиров,
одинокий и пустой в этот поздний час, разворачивался на шоссе по направлению к
Старо-Павловску.
- Глянь-ка, Кать, кто там у нас чешет, - шепнул Кузнецов, кивая на обочину.
В свете фар "Икаруса" они увидели Ищенкова. Он размашисто шел по дачному проселку
по направлению... Это Катя затруднялась сказать - то ли домой, то ли к... Май-горе.
- Подвезем Вовочку? - хмыкнул Кузнецов. Катя судорожно замахала руками: только
Ящера нам тут и не хватало сейчас! Маньяка-детоубийцы... Внезапно она поняла: Кузнецов
ничего не знает про Ящера. Сказать ему? Нет, лучше подождать. Они отпустили его. На нем не
обнаружено следов крови. Они просто не имели права держать этого человека дольше...
- Кать, слушай... я спросить тебя хочу. Можно?
Она кивнула. Встретилась с Кузнецовым взглядом в зеркальце над лобовым стеклом.
- Кать, а что... Нинку муж бросил? Совсем там у них все прахом или же... - Кузнецов
теперь ехал медленно, явно не торопясь доставить свою попутчицу домой.
- Муж ей изменил. Потом уехал. Она ждет от него ребенка, как видишь.
- А она тебе что-нибудь говорила... любит она его еще или как?
Катя, мысли которой были сейчас заняты совсем иным, только плечами пожала. Господи,
тут о таких вещах серьезных речь идет, а этот дачный ловелас все о своем!
- Борис отец ее ребенка, Щура, - сказала она как можно строже и внушительнее,
насколько, конечно, позволил хмель, круживший голову.
- А про меня она что-нибудь говорит, нет? - тихо спросил Кузнецов и вдруг остановил
машину. Облокотился на руль.
- Иногда говорит.
- Плохо или хорошо?
- Хорошо, Шура. Вы же с самого детства с ней друзья.
- Костька с ней гулял, когда мы пацанами тут, на даче, были. А сейчас... Надо же...
Кать, а
...Закладка в соц.сетях
