Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...ение списка работ, чтобы завтра же они развернулись по плану. Так что
еще два часа я просидела в маленькой конторке, и до нас доносился
беззаботный хохот новых работников, которые разлеглись перед хижинами,
наслаждаясь последним днем отдыха. Когда я поняла, что Шем усвоил все мои
наставления о том, как должна продвигаться работа, я велела ему идти к
остальным и отдыхать, а сама пошла вымыться и переодеться.
Но, открыв дверь своей спальни, я замерла. В комнате уже не было моих вещей,
стол был пуст, открытая дверца шкафа обнажала его пустоту. Пока я работала,
Марго переселила меня в большую спальню; и, развернувшись, я бросилась
наверх, быстро прошла через зал и распахнула дверь комнаты Лорели.
Сент-Клер стоял, непринужденно облокотившись на каминную полку. Когда я
замешкалась на пороге, он заговорил:
— Вы довольны?
Осмотревшись, я заметила свои вещи, разложенные на туалетном столике Лорели.
Мой скудный гардероб разместился в ее просторном шкафу. Я пожала плечами.
"Почему бы и нет, — спросила я себя, — какая разница, где
ночевать?"
— Да, вполне. Хотя я предпочла бы остаться в другой комнате.
— Ваши предпочтения, как вы выразились, тут ни к чему.
— Похоже, что так. — Я постаралась говорить приветливее. — Вы
всегда поступаете только по-своему.
Бледные, обведенные черными кружками зрачки уставились на меня, и в голосе
не слышалось ответной приветливости:
— Есть вещи, в которых я лучше разбираюсь.
— Например — где мне спать?
— Да.
Я снова пожала плечами.
— Мне абсолютно все равно. А теперь — выйдите, пожалуйста. Мне надо
переодеться к ужину.
Когда дверь за ним затворилась, я вымылась и переоделась, признавшись — по
крайней мере себе самой, — что комната, предназначенная для хозяйки
Семи Очагов, с кроватью под пологом, глубокими креслами и трюмо, была
гораздо удобнее, чем та, что отводилась гувернантке. Больше всего я была
довольна дамским письменным столом, отделанным слоновой костью, и я
представила, как, убежав от болтовни Старой Мадам после ужина, буду за ним
составлять счета.
Вдруг мне стало душно и в комнате, и в доме, и я быстро, чтобы не быть
перехваченной по дороге Рупертом, сбежала вниз по лестнице и, выйдя через
заднее крыльцо, устремилась к хижинам. Здесь мне открылась картина мирного
домашнего вечера. Женщины, тихо напевая, сновали в хижины и обратно, а на
ступеньках перед дверьми расселись мужчины, и так умиротворенно выглядели их
лица, словно они знали средство от всех напастей. Джон Итон, привалившись к
дереву на поляне, играл на вагране, и его черные глаза плясали вправо и
влево под причудливый, похожий на взмахи птичьих крыльев, ритм своей
мелодии, что разносилась в сумерках.
Шем, чинивший упряжь для мула, завидев меня, поднялся и приложил руку ко лбу
в почтительном приветствии. Он передал мне расчетные книжки, которыми я
снабдила каждого негра и в которых должны были учитываться расходы и суммы,
положенные к выдаче, когда придет время расплачиваться. Я взяла их, чтобы
просмотреть после ужина, и повернула к дому, шагая по узкой дорожке, что
вилась вдоль реки и болота, которое было сейчас тихо и неподвижно. Даже
птичий пересвист стих, и дикая утка сидела на болотной траве, не
потревоженная никем. Сумерки, как молчаливая, загадочная женщина, мягко
обнимали неподвижный пейзаж.
Не дойдя до самой короткой тропинки, ведущей к дому, я увидела Сан-Фуа,
привязанную неподалеку, и Руа, прислонившегося к дереву прямо передо мной.
Отведя глаза, я хотела пройти мимо, но он остановил меня, схватив за руку.
— Подождите, — скомандовал он.
Я остановилась и повернулась к нему.
— Это правда — то, что я услышал?
— А что вы слышали?
— ...Что вы вышли замуж за Сента?
— Да. Правда.
Он все еще держал мою руку, но при этих словах отбросил ее от себя и гадко
рассмеялся.
— Значит, теперь вы стали шлюхой, — сказал он.
— Вы не сможете меня оскорбить. — И я двинулась дальше, но он
преградил мне путь.
— Но ведь это так. Вы продались, как самая обычная потаскуха. — Он
снова рассмеялся.
— Не думал, что вы так недорого себя цените. Я бы смог тоже предложить
свою цену.
— Я не стану торговаться ни с вами, ни с кем другим.
Его лицо было перекошено от гнева, и, подойдя близко, он поднял пальцем мой
подбородок:
— Какая же вы дура.
Я снова попыталась уйти, но он пошел за мной.
— А я еще больший дурак. Я даже подумать не мог, что он сможет до вас
хоть пальцем дотронуться. Даже когда Таун предупреждала меня, я ей не верил.
"Она слишком холодная, слишком щепетильная", — говорил я ей. А вы в
конце концов оказались у Сента в постели. Господи!
— А если я люблю своего мужа.
Тот же насмешливый, обидный смех:
— Любите Сента? О нет, Эстер. Я точно знаю, что любите вы меня.
Он подошел еще ближе и, притянув меня к себе, больно поцеловал меня в губы.
Тогда я поняла, что он сказал правду. На словах я могла отрицать, но сейчас
мои губы ответили ему, что это правда. Я любила его.
Подняв голову, он смотрел в мои глаза сверху вниз:
— Эстер, Эстер, зачем вы это сделали?
Я, не отвечая, смотрела в его глаза, чувствуя себя виноватой за то, что
любила его, и ни на секунду не забывала о том, он — отец двоих сыновей Таун.
Я выскользнула из кольца его рук и взглянула на него сквозь сумерки. Теперь
раз и навсегда я должна выяснить свои отношения с Руа.
— Я хочу, чтобы вы поняли, Руа. Я никогда не изменю своему мужу.
Его брови изогнулись.
— Разве я просил вас изменить, Эстер? Насколько я помню, —
вкрадчиво проговорил он, — мы обсуждали совсем другую тему — ваш брак.
— Вы не знаете причин, по которым я согласилась на этот брак, и поэтому
презираете меня...
Он перебил меня, и странная улыбочка появилась на его лице:
— Не знаю причин, Эстер? О, прекрасно знаю все ваши причины. Вы хотели
стать хозяйкой в Семи Очагах — важной леди с землями, слугами и деньгами.
Это все, что нужно саквояжникам с Севера, которые приезжают на Юг.
Я медленно произнесла:
— А вам ведь этого не понять, Руа.
— Да я лучше пересплю с диким зверем, чем с женщиной, которую не люблю,
даже если мне придется отказаться от самых заветных наград.
Я подумала о Таун и едва сдержала презрительный тон:
— Вы молоды и романтичны, Руа.
— Я не знал, что это постыдные качества.
Я промолчала.
— К тому же — со мной вы тоже могли бы обрести дом. — Он швырнул
мне эти слова.
Теперь уже расхохоталась я:
— С вами? Жить в лесу? Ждать, когда вы вернетесь домой от своих
потаскух? Не думаю, что я бы выбрала такую жизнь, даже если бы ее мне и
предложили. И потом вы никогда не говорили мне о женитьбе.
Он подошел к Сан-Фуа и вскочил в седло.
— Вы правы, — сказал он. — Я не говорил. У меня была такая
дурацкая мысль — после той встречи у меня, — что постепенно вас можно
завоевать, надо только действовать осторожно, чтобы не оскорбить ваше
драгоценное целомудрие. Я не понял, что вы уже давно перезрелая слива,
готовая упасть в руки любого мужчины.
Меня охватила такая ярость, какой никогда прежде я не знала.
— Я больше не желаю вас слушать, — проговорила я тихо, со
смертельным бешенством в голосе. И тут я потеряла контроль над собой. —
Оставьте меня, — завопила я. — Оставьте меня сейчас же!
От моего крика Сан-Фуа встала на дыбы, и с проклятиями Руа яростно двинул ее
в сторону леса, что стеной чернел на горизонте; я стояла там, провожая
глазами лошадь и всадника, пока они не исчезли под деревьями; и удары копыт
Сан-Фуа раздавались в моем сердце.
Когда немного погодя я проходила через нижний зал, из гостиной меня
окликнула Старая Мадам, и я остановилась в дверях. Она сидела у огня с
очередным подносом на коленях, и, когда я сказала: "Да", она облизнула свои
жирные пальцы, прежде чем ответить мне. Ее близорукие глаза окинули меня
оценивающим взглядом, и она промолвила:
— Мой сын спрашивал вас. Где, в самом деле, вы ходите? Он хочет, чтобы
вы поднялись к нему в комнату.
Когда я открыла дверь башенной комнаты и вошла, Сент-Клер сидел за карточным
столиком в халате и даже не повернулся, пока я не спросила: "Что вы хотели?"
Потом неторопливо положил карты и посмотрел на меня. На его лице не
шелохнулись даже ресницы.
— Я только хотел довести до вашего сведения, — голос его звучал,
как обычно, словно он вел учтивую беседу в гостиной, — что я не позволю
дурачить себя.
Мне оставалось только стоять и смотреть на него. Я не имела понятия, о чем
он говорил, хотя и уловила в его голосе многозначительный намек.
— Кто-нибудь попытался вас одурачить? — спросила я безразлично.
— Да. Вы и попытались.
— Этого у меня и в мыслях не было. Может быть, вы объясните, в чем
дело?
— Вам станет все ясно, когда вы узнаете, что мне известно о
прелестнейшей сцене, что разыгралась между вами и Руа.
— Известно? — начала я, затем, вспомнив, как Руа обнял и поцеловал
меня, я умолкла, и молчание мое только доказывало мою вину.
Наши взгляды перекрестились, и он протянул:
— Я всегда знал, что между вами и Руа что-то было.
— Как вы могли знать то, чего не было.
Он не обратил внимания на мои слова и, не дослушав, перебил их своими:
— Но мне трудно понять, как женщина, которая так гордится своим
"здравым умом", может тратить время на Руа, который увивается за каждой
шлюхой, что попадается ему на глаза.
— Не делайте из мухи слона. — Я постаралась говорить спокойно и
рассудительно. — Тут не о чем даже говорить.
Он снова заговорил, пока я еще не закончила, словно я и не говорила вовсе.
— От Руа у меня всегда они неприятности. Я не собираюсь, чтобы он
доставил мне еще одну с вашей помощью.
Отрицать справедливость его претензий я могла не больше, чем его права
порицать брата. Возможно, кроме Таун, было много, чего я не знала; но глядя
на него, сидящего с таким безжизненным лицом, с видом превосходства — по
крайней мере в его же собственных глазах, — я возмутилась тем, что он
полагал правым только себя и вынуждал меня оправдываться перед ним.
— Вам не придется беспокоиться о неприятностях от Руа, если это
касается меня, — сказала я.
— Я и не собираюсь беспокоиться. Но я этого не допущу.
— Вы собираетесь изображать ревнивого мужа? — спросила я как можно
беспечнее, пытаясь перевести в шутку эту сцену, которая мне показалась
пошлой.
Но в его словах не было ответного миролюбия:
— Ревность тут ни при чем. Я не позволю себя дурачить.
Он не спеша повернулся к карточному столику. Я повернулась на каблуках и
вышла из комнаты. Его голос догнал меня на ступеньках винтовой башенной
лестницы.
— Пусть Марго принесет мне поднос с ужином, — крикнул он, — и
бутылку бренди.
Спускаясь вниз, я думала, кто же мог видеть меня и Руа. Кто это поспешил
доложить новость Сент-Клеру? Я также подумала, что, возможно, вообще за
каждым моим шагом шпионят и сообщают ему, и не считает ли Сент-Клер, что он
вправе судить обо всех моих действиях и по малейшему поводу навязывать мне
свою волю. "В таком случае, — криво усмехнулась я, — ему придется
понять, что я не собираюсь никому уступать и сдаваться, как сдалась Лорели".
Я проходила через нижний зал на кухню — сказать Марго насчет подноса с
ужином. В это время большие часы, что стояли там, пробили шесть. Меня вдруг
осенила мысль, что ровно сутки прошли с тех пор, как я стояла в гостиной и
услышала сообщение, "протянутое" Сент-Клером: "Мисс Сноу и я поженились
сегодня". Только сутки.
Глава XII
Рассвет следующего утра застал меня уже одетой и на пути к хлопковому полю,
так как я велела Шему сразу же начать подготовку полей к пахоте. Я хотела
узнать, справится ли он, хотя капитан Пик высоко отзывался о нем — будто мне
повезло с ним, — я сама должна была убедиться в его способностях. В
конце концов капитан Пик мог и перехвалить его.
Но оказавшись на поле, я поняла, что мне не о чем волноваться. Негры,
шумевшие вчера после ужина, отдыхая у своих хижин, теперь тихо стояли перед
Шемом, который раздавал им задания. Когда он закончил, они взяли мотыги и
вилы и, весело переговариваясь, отправились на расчистку полей.
Я смотрела на них и начинала различать среди общей массы отдельные лица.
Дядюшка Эрли, его волосы поседели с годами, но он оставался проворным, как
крикетная клюшка; Джон Итон (ни за что не положилась бы на него, решила я);
Клэренс, с увечной рукой, которой он запросто мог уложить быка, его лицо с
приплюснутым носом так и излучало добрый юмор, и Большая Лу, чьи огромные
ягодицы качались при ходьбе, а необъятная грудь колыхалась при каждом
приступе смеха, который поминутно лился из ее горла.
Рупер уже сидел на кухне за нашим столиком у окна, когда я вернулась, и
торопливо, забыв о манерах, которым я его учила, расправлялся с завтраком.
Он не замедлил сообщить мне, что после завтрака собирается на хлопковое поле
помогать неграм. "Шем говорит, что я могу подвозить им воду", — гордо
объявил он. И когда я спокойно указала ему на то, что сначала он должен
заняться уроками, он откинулся на стуле и недовольно посмотрел на меня через
стол.
— Ну Эстер! Я сегодня не хочу заниматься.
— Но мы уже пропустили три дня, Руперт.
— Ну и что. Маум Люси сказала, что у вас с папой еще долго будет
медовый месяц и что тебе будет не до уроков.
Я тут же посмотрела в сторону старухи, которая стала усиленно греметь
котелками у камина с очень занятым видом. Что за чушь вбивает она мальчику в
голову?
— Сегодня мы будем заниматься, как всегда. Он сгорбился на стуле и
продолжал сердиться.
— Я хотел глянуть, как они работают в поле, — проворчал он.
— Посмотреть, — исправила я его. — Ну послушай,
Руперт, — ты ведешь себя как ребенок. Сядь прямо и ешь.
Он поморщился при слове "ребенок", но выпрямился и стал есть, а я решила,
что конфликт исчерпан. Но когда он снова заговорил, я поняла, что он еще
злится. Его голос был спокойным и протяжным, а тон — вежливо-ироничным:
— Ты хорошо себя чувствуешь сегодня, Эстер?
Он так похоже передразнил отца, что мне стало смешно.
— Прекрасно, спасибо. Но почему вдруг такая забота о моем здоровье?
Он намазал маслом хлеб с изысканной аккуратностью.
— О, я просто поинтересовался. Марго говорит, что Таун колдует на тебя,
как колдовала на маму, и ты, так же как мама, утонешь.
— е Fais — tu fais — il fait, — бубнил голос Руперта монотонно,
как муха, что бьется о стекло, и почти без успеха. — Ну, теперь мне
можно пойти?
— Еще раз повтори, и тогда можешь идти.
Он зевнул и с тоской посмотрел за окно, но с неохотой зазубрил глаголы
опять. Я тоже с трудом подавляла свое нетерпение, ведь и мне поскорее
хотелось отправиться туда, на поля, посмотреть, как идет работа; мне совсем
не сиделось в этой классной, с этими скучными французскими глаголами.
Но неожиданно оба мы были избавлены от скуки. Дверь отворилась, и, подняв
глаза от французской грамматики, я увидела на пороге Сент-Клера с письмом в
руке.
— Да? — вежливо спросила я.
— Нам необходимо отправиться в Саванну сегодня же вечером, —
протянул он. — Скажите, чтобы Марго собрала вещи. Мы можем пробыть там
несколько дней.
— Но я не могу ехать в Саванну. А как же работы на плантации, негры.
— Ваш староста присмотрит здесь за ними — и получше вас.
— Но я не хочу ехать — мне незачем туда отправляться.
Он слегка шевельнул рукой, в которой находилось письмо.
— Оказывается, есть причина. Поверенный в делах моей первой жены
просит, чтобы мы явились в его контору. И как можно скорее.
— Но что поверенному вашей первой жены нужно от меня?
Его птичьи глаза пристально смотрели на меня.
— Об этом мы узнаем завтра.
Руперт бросился к нему: "Папа, можно я поеду с вами. Пожалуйста, папа". Он
схватился за полу отцовского халата; но Сент-Клер, не глядя на поднятое к
нему лицо мальчика, неторопливо отодрал от себя его маленькие пальчики.
— Почему бы нам не взять его? — предупредила я отказ, который
совершенно ясно должен был последовать в ответ. — Я была бы рада, если
б он поехал с нами.
— Вы-то — наверняка, — понимающая улыбочка, — но у меня нет
ни малейшего желания терпеть его надоедливые выходки. — Не дожидаясь
дальнейших просьб, он своей томной походкой направился к залу.
Руперт стоял, стиснув кулаки, его миниатюрное личико было переполнено
чувствами.
— Ненавижу папу, ненавижу! Так бы и разбил ему нос до крови.
Как ни пыталась, я не смогла найти нужных слов, чтобы отругать его.
Если бы не воспоминание о маленькой одинокой фигурке Руперта на причале,
смотрящей вслед удаляющейся по проливу лодке, я бы была весьма довольна,
оказавшись в шумной толпе на борту "Капитана Флинта" в тот вечер. Там
собралось множество дам и джентльменов, отправлявшихся по делам в Саванну.
Они были веселы и оживлены, джентльмены выпивали в баре, а их дамы, в
огромных новых турнюрах, которые я видела еще только на картинках, порхали,
как гигантские бабочки, по салону и палубе.
Однако мы с Сент-Клером не включились в общее веселье, хотя я видела, что,
проходя мимо, многие джентльмены заговаривали с моим мужем. Но они говорили
с настороженной учтивостью, как если бы не особенно радовались этой
случайной встрече. Даже капитан Пеллет — тот самый, что привез меня в
Лэриен, был как-то напряжен при приветствии. Я заметила, что дамы
поворачиваются и смотрят вслед высокой элегантной фигуре моего мужа, который
— как и всегда — не обращал внимания на окружающих. Как только он проходил
мимо них, они начинали шептаться, прикрывшись изнеженными ручками.
В тот вечер я стояла на палубе одна и была так занята своими мыслями, что не
заметила двоих мужчин, которые недалеко от меня стояли, облокотившись на
перила, пока до меня не донеслись их голоса и сразу не приковали мое
внимание. Потом я разглядела, что это капитан Пеллет и какой-то толстяк,
лица которого не видно было в ночи; я с удивлением поняла, что они говорили
обо мне.
— Я привез ее сюда прошлой осенью, — слышался голос капитана
Пеллета. — Она говорила, что собиралась стать гувернанткой в семье Ле
Гранда. А теперь каким-то чудом стала его женой. Никогда бы не подумал.
— Смазливая кобылка, — безлицый грубо расхохотался, — но не
то, что ему хотелось бы. И такие разговоры ходят... Ведь первая его жена
утонула. — Он снова рассмеялся, и я почти видела неприличное
подмигивание, которое сопровождалось следующими словами: — Говорят —
самоубийство.
— И она тут же вышла за него? — спросил капитан.
— Еще первая остыть в могиле не успела. Капитан с отвращением сплюнул в
воду.
— Никогда бы не подумал, — повторил он. — Она выглядела
настоящей леди. И такой растерянной! Бог мой! Я боялся даже заговорить с
ней.
— А она наняла в Дэриене черномазых, — безлицый заговорил
тише, — собирается сеять рис и хлопок. О, она собралась развернуться
вовсю, — теперь вдруг его голос стал злым, — как и все эти
стервятники, что слетаются сюда склевать нас до костей. Ну ничего — мы
доберемся до таких, как она, и до всех остальных. И до проклятого Союза
лояльных.
Они пошли прочь, все еще разговаривая, а я осталась размышлять над
услышанным. Ясно, что мое замужество уже стало предметом для сплетен, и
воображение тут же представило мне и поджатые рты, и подозрительные взгляды,
встречающие эту новость, передаваемую по всему городу. Несомненно, они не
доверяли мне и презирали — для них я была лишь алчной женщиной, которой
удалось оторвать себе желанное положение. Но мне их презрение представлялось
презрением попрошайки, который слишком ленив, чтобы добиваться успеха, но
презирает того, кто своим трудом обретает его. "Только дураки, —
говорила я себе, — будут прислушиваться к мнению других, когда эти
другие — рабы своего невежества и предрассудков".
Так что, возвращаясь в свою каюту мимо дам на палубе, я спокойно отвечала
холодными глазами на их любопытные взгляды и прошла, высоко подняв голову.
На следующее утро под пронзительный скрип буксиров и глухие крики сирен мы
сошли на берег в Саванне и по булыжным мостовым поехали к Пуласки-хауз,
новой комфортабельной гостинице, в которой даже было газовое освещение.
Саванна напоминала морской порт в духе Старого Света, с узкими домиками,
тесно прижавшимися друг к другу и выходящими прямо на улочки, с чугунными
воротами и скрытыми за ними садами. Мягкий, но настойчивый оттенок старины
создавал определенную ауру, как запах соленого ветра и приторный аромат
магнолий.
Как только мы поднялись в свою комнату в Пуласки-хаузе, большую, прохладную,
с высоким потолком, Сент-Клер сообщил, что нам надо отправляться к адвокату
немедленно; так что я успела только умыться и привести в порядок волосы, что
мне пришлось делать в присутствии мужа, который ожидал, расположившись в
глубоком кресле. Казалось, он не обращает внимания на то, чем я занята, но
мне было неловко, как любой женщине, если ей кажется, что кто-то слишком
пристально наблюдает за ее туалетом; и мне пришлось дважды переколоть
шпильку.
Когда я причесывалась, он проговорил:
— Если бы вы захотели, то выглядели бы красивой женщиной.
Его слова подтвердили мое подозрение о том, что он не так уж невнимателен,
как притворялся, поэтому сказала резко:
— Меня это не волнует.
— Вам нравится выглядеть простушкой?
— Я никогда не стремилась стать признанной красавицей. А поскольку я
простая женщина — то и одеваюсь просто.
— Это годилось, когда вы были гувернанткой. Теперь это вам не подходит.
— Может быть, вы хотите, чтобы я носила такие турнюры, в каких были
дамы на пароходе? — язвительно спросила я.
— Я хочу, чтобы вы как можно меньше походили на квакершу.
Я подавила желание сказать, что одеваюсь так, как мне нравится, и впредь
будут так делать. Вместо этого я пожала плечами и, надев шляпу, объявила,
что готова.
Легким движением он поднялся из кресла и направился к тому месту, где я
стояла, около бюро; и я увидела в его глазах что-то, от чего во мне
шевельнулось беспокойство.
— Пойдемте? — быстро проговорила я и потянулась за сумочкой,
лежавшей на бюро, чтобы предупредить сама не знала что. Молча он положил
свою руку на мою и прижал ее к столу.
— Эстер...
— Да? — Я подняла на него глаза.
Холодная улыбка на секунду тронула его губы.
— Вы ведь ненавидите меня, да?
Сначала я ничего не сказала. Я лишь стояла и смотрела на него до тех пор,
пока он требовательно не сжал мою руку. Тогда я медленно проговорила:
— О ненависти между нами не может быть и речи. Вы мой муж.
— И о любви тоже?
— И о любви.
Опять эта бледная ненавистная улыбка:
— Однако вы с готовностью принимаете мои супружеские ласки.
Я почувствовала, как краска заливает мое лицо — так бесстыдно было это
сказано, то, что я принимала, считая это своим долгом, казалось мне
отвратительным и низменным; я стояла, не в силах поднять на него глаза.
Затем, собрав свою волю, я прямо заявила ему:
— Если я с готовностью принимала то, что вы назвали "супружескими
ласками", так только потому, что считаю их частью нашей сделки.
Он отпустил мою руку.
— Тем не менее могу поклясться, что они были вам не так уж и
противны, — было удивительно, как его безжизненный голос мог выразить
так много. — Или вы закрывали глаза и представляли на моем месте Руа?
Я не ответила на это разоблачение моей тайны — я была не в силах овладеть
голосом, который мог выдать, что это правда; т
...Закладка в соц.сетях
