Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...кулистые и веселые люди жаждут
трудиться, так как, разгуливая по Дэриену без дела, они казались вполне
довольными жизнью.
Уже на бирже мой оптимизм поубавился. Не сразу, так как Капитан Пик,
маленький, похожий на кролика человечек, был сама любезность и услужливость,
и я решила обращаться с ним поуважительнее, понимая, что от этого ничтожного
чиновника, раздувающегося от важности, во многом зависит успех моего
предприятия. Я сообщила ему, что мне нужны пятьдесят человек для работы на
плантации, но что я не могу платить им ежемесячно, однако смогу содержать их
до самой уборки урожая, когда буду в состоянии расплатиться с ними
полностью. Он указал, с величайшим сожалением, что это против правил,
установленных на бирже. Каждый негр, кроме жалованья, должен по контракту
получать кров не только для себя, но и для всей своей семьи. Я настаивала,
не забыв уточнить, что я сама из Новой Англии, и он несколько смягчился. Но
не раньше чем я достала из сумочки банкноту и незаметно сунула ему через
стол, я поняла, что убедила его. Окинув быстрым взглядом крошечный офис, он
ловко спрятал деньги под стопкой бумаг и вытянул из нее же бланк для
заполнения. Теперь он стал забрасывать меня вопросами. Есть ли у меня,
спрашивал он, достаточно пригодное жилье для негров?
Я ответила, что домиков для этого у меня предостаточно и они будут
содержаться в порядке.
Его кроличий носик снова задергался. Известно ли мне, что контракт
предусматривает и выделение участка земли, где негры могут выращивать овощи
для себя, и что им наряду с жильем должна быть предоставлена пища?
Я заверила мистера Пика, что в курсе. Он взял карандаш.
— Итак, где находится ваша плантация, мисс?
— Это место известно под названием Семь Очагов.
Карандаш повис в воздухе.
— Вы сказали, Семь Очагов, мисс? Это вниз по реке, где она попадает в
пролив?
— Ну да.
Он нервозно пожевал свои жиденькие усики и, запинаясь, стал бормотать что-то
неубедительное о том, как трудно будет подобрать людей, которых я просила.
— Но ведь их здесь болтается полным-полно. Какие могут быть
трудности? — возразила я.
Он замямлил что-то в прежнем духе. Господа Ли с Батлер-айленд забирают
большую часть негров; майор Мид с Кэннен-пойнт подрядил сотню негров к
Пахоте. Если я зайду как-нибудь в другой раз, он попробует чем-нибудь
помочь...
Я была разочарована, выходя с Рупертом из здания биржи, и вспомнила о всех
своих сомнениях по поводу Семи Очагов. Озадаченный взгляд капитана парохода
и изумленные глаза жены лавочника, как только я упоминала о том, что
направляюсь в Семь Очагов. Теперь то же сомнение я прочитала в кроличьих
глазках мистера Пика, и здравый смысл уже подсказывал мне, что дело не
только в странности супруги Сент-Клера Ле Гранда. Однако я не намерена была
сдаваться. Я слишком хорошо знала, что если кто-то готов платить, то он
может преодолеть все препятствия.
Мы с Рупертом направились в другую часть Дэриена, где, как я узнала,
проживал в своем неряшливом доме некто Том Гриббл, который мог починить
рисовую мельницу. Договорившись с этим быстроглазым "белым оборванцем", я
узнала также от него, что по соседству продают мула. Он даже натянул на свои
выгоревшие волосы поношенную соломенную шляпу и проводил меня туда, где я
успешно сторговала животное.
Занятая мыслями о том, как бы начать работы уже с понедельника, я
отправилась назад в Дэриен, но тут мои раздумья прервал Руперт, который
вдруг встал как вкопанный.
— Дядя Руа, — сказал он.
Я увидела одетую в коричневое фигуру верхом на пританцовывающей Сан-Фуа.
Когда он заметил нас, то натянул вожжи и подъехал ближе.
Я посмотрела на Руперта, который неподвижно стоял на месте, и на лице его
были написаны самые противоречивые чувства. Словно он напрягал всю свою
волю, чтобы не поддаться соблазну.
— Ты что же, Руперт, — упрекнула я его, — не поздороваешься
со своим дядей Руа?
— Папа сказал, что я не должен с ним разговаривать.
— Но мне твой папа таких указаний не давал, — напомнила я. —
Иди — поздоровайся с дядей.
Его лицо прояснилось, и, бросив мою руку, он бросился к одетому в коричневую
оленью кожу всаднику.
— Дядя Руа! — закричал он.
Руа Ле Гранд помахал мне одной рукой, а другой обнял Руперта и взъерошил ему
волосы:
— Привет, малыш Руперт!
Я подошла к ним:
— Добрый день, сэр.
— Приветствую вас, Эстер Сноу. А что вы оба делаете в Дэриене? Приехали
на ярмарку?
— Какую ярмарку?
— Вы разве не слышали? В Дэриене ярмарка. С каруселью.
Руперт сжал мою руку.
— О, Эстер! Давай сходим на ярмарку, — взмолился он.
— А где эта ярмарка? — спросила я.
— На большой поляне в лесу, в другой части города.
— И что же там происходит?
— Довольно убогое веселье, но не для тех, у кого вообще никаких
развлечений. — Он многозначительно посмотрел на меня.
— Там, наверное, есть звери.
— Облезлая обезьяна и медведь. Да еще пара чахлых свиней.
— А что такое — как вы сказали — карусель?
Руперт приплясывал от нетерпения.
— Что такое карусель, дядя Руа?
— Новое устройство, которое кружится вот так, — показал он
рукой, — пока играет музыка.
Руперт был в восторге.
— Эстер, пожалуйста, давай сходим.
Я положила руку ему на плечо.
— Скажите, сэр, это место далеко отсюда?
— Пешком далековато, но ведь есть Сан-Фуа.
— Втроем на одной лошади?
— Вы вместе с Рупертом весите не больше одного. Сан-Фуа даже не
заметит, — улыбнулся он.
Я размышляла, а Руперт дергал меня за руку. Глядя на его возбужденное лицо,
я подумала, что у него действительно слишком мало развлечений, Руа был прав.
Я решила ехать на ярмарку.
Руа легко усадил меня на Сан-Фуа, объяснив, как повернуть седло, и оно
превратилось почти в дамское сиденье. Руперт оседлал Фуа впереди меня, и
лицо его сияло от предвкушения приключений. Затем Руа прыгнул на лошадь
позади меня и взял вожжи в свои руки. Для этого ему пришлось обвить меня
руками, но я решила, что обращать на это внимание будет излишней
щепетильностью. Итак, мы поскакали по направлению к лесу.
Это было такое удовольствие, ехать по лесу. Осенние листья шуршали под
копытами Сан-Фуа, и воздух был ароматным и свежим. Свистели куропатки, и с
пением взмывали вверх жаворонки. Я никогда не видела такого первобытного
леса, как леса в Джорджии — кипарисы, виргинский дуб и душистый лавр, все
было опутано плетями смилакса, которые перебирались с одного дерева на
другое и обратно.
Любуясь этой красотой, должна признаться, что все время ощущала рядом
длинную смуглую руку, что держала вожжи, и запах табака, что доносился из-за
моего плеча. Один раз я не удержалась — не знаю почему — и повернула голову,
чтобы взглянуть на загорелое лицо у моего плеча. Глаза Руа улыбнулись моим,
и его левая рука крепче сжала меня.
Не знаю, что нашло на меня, ведь я никогда не позволяла себе флиртовать и не
отзывалась на пустые уловки. Напротив, я относилась с презрением к
распущенным женщинам, которые увлекались этим. Но сейчас я почувствовала,
что кровь прилила к щекам, как у глупой школьницы. И сердясь скорее на себя,
чем на него, я выпрямилась так, чтобы избежать прикосновения его рук.
Но он ничего не сказал на это, и через некоторое время мы были уже на
ярмарке, устроенной на небольшом расчищенном участке леса. Мы спешились, и,
пока Руа привязывал Сан-Фуа к дереву, мы с Рупертом направились туда. Как
Руа и говорил, это было довольно убогое мероприятие — выстроенные в круг
безвкусно раскрашенные палатки, в центре которых находилась знаменитая
карусель, которая представляла собой не что иное, как две широкие доски,
сколоченные крест-накрест и вертящиеся на вращающемся в центре стержне, а на
концах этих досок были устроены сиденья. Но жители Дэриена стекались туда
довольно живо. Места на карусели все время были заняты, а перед одной
палаткой человек пятнадцать безумно хохотали над кривляньями двух клоунов,
которые пели и плясали, а в перерывах между песенками продавали микстуру от
кашля.
Руперт был в восторге. И в самом деле трудно было удержаться от радостного
смеха в такой чудесный день. Даже меня захватило это веселье, и я с таким же
нетерпением заходила в палатки, по которым таскал нас Руа, послушать пародии
на негритянские песни и подивиться на дикаря. Между представлениями мы пили
розовый лимонад и ели хрустящее имбирное печенье. В тире, где за десять
центов вы могли трижды попытаться подстрелить злодейски намалеванного
генерала Шермана, я почувствовала укол совести, когда Руа метко послал свою
пулю прямо в свирепый ярко-синий глаз, которым наградил славного солдата
художник.
Но толпа одобрительно заревела.
— Так ему, — вопили они, — проклятый янки. Руа вручил мне
приз, крошечный бумажный веер, расписанный цветами и птицами. Когда я
убирала его в сумочку, его глаза дразняще следили за моими, ведь он заметил,
как я смотрела на его выстрел в генерала Шермана.
Сумерки уже опускались на поляну и затуманили очертания леса, что подступал
со всех сторон, когда мы верхом на Сан-Фуа двинулись обратно к Дэриену.
Руперт, усталый, но счастливый, положил голову мне на грудь, и я вдруг
заметила, что своей головой прижимаюсь к груди Руа. Я мгновенно выпрямилась,
но его рука мягко притянула меня к себе назад, и его губы коснулись моего
уха.
— Милая Эстер Сноу, — нежно прошептал он.
Я не отвечала. Я не могла ему возражать. Незнакомое, но сладкое чувство
пронзило меня. И мне показалось, что никогда еще мне этот мир не казался
таким волшебным местом. Даже Дэриен больше не был унылым блеклым городком
среди белых песков, а стал сказочным городом, чьи огни манили чудесными
приключениями.
Но как только он снял меня с Сан-Фуа на пристани и мои ноги коснулись земли,
очарование исчезло. Дэриен вновь стал Дэриеном, а я училкой-янки,
заброшенной в эту глушь в услужение к господам.
Я стеснялась встретиться с его глазами, когда он передавал мне спящего
Руперта. Он сам спешился и стоял, обняв кобылу за шею.
— Доброй ночи, — сказала я, не поднимая глаз от Руперта, который
буквально висел на моих юбках.
Но он еще не прощался. Вместо этого он спросил:
— Как вам живется в Семи Очагах?
Позабыв свой недавний стыд и зная, как удивит его мой ответ, я сказала:
— Неплохо. Теперь я управляю домом, землей и неграми. Сегодня я
приобрела мула и наняла Тома Гриббла для починки мельницы.
Он посмотрел на меня так, будто не поверил ни одному слову.
— Управляете? — с сомнением переспросил он.
— Да. На мне лежит забота об урожае. Я постараюсь сделать все, как я
считаю нужным. — Я помолчала, а когда заговорила вновь, то не смогла
удержать торжества в голосе: — Вот как мне живется в Семи Очагах, сэр.
Он продолжал смотреть на меня с легкой улыбкой — странной, открытой и
насмешливой, но была в ней и нежность.
— Эстер Сноу! Так вы превратились в надсмотрщика?
Я не смогла удержаться от смеха, таким растерянным стало его лицо. Но я
упрямо проговорила:
— Семь Очагов снова станут приносить доход. Вот увидите.
— А вы будете носить комбинезон?
— Болотистые почвы жирные, как сливки...
— А сапоги? И кнут за поясом?
— Их будет обрабатывать множество батраков...
— И вы будете их сечь кнутом, если они станут лениться?
— Все, что нужно, — это немного денег. Купить новый плуг и
починить мельницу...
Тут он расхохотался, и смех его был уже не такой веселый.
— На такие вещи вряд ли найдутся деньги, Эстер Сноу. Тогда как столы
должны ломиться от угощений и вина. Без этого мы, южане, никуда. Мы помешаны
на роскоши, а без необходимого мы можем обойтись.
Я нетерпеливо воскликнула, но он остановил меня поднятой рукой:
— Но я верю, что вы справитесь, Эстер. Вы решили поправить здесь дела.
Много-много дней уже никто и не помышлял об этом.
— Но тот, у кого такое хозяйство, как Семь Очагов, должен работать не
покладая рук.
Он пристально смотрел на меня в сгущающихся сумерках. Наконец промолвил:
— Рыба всегда гниет с головы, Эстер. Запомните это.
Сначала я не поняла, что он хочет этим сказать, а когда до меня дошло, я
была раздосадована тем, что он так безответственно критикует своего брата,
который несет такое бремя. Так я ему и сказала.
Он рассмеялся над моими словами горьким смехом:
— Сент несет тяжкое бремя? — Губы его искривились. — Это что-
то новое!
— И никто ему не поможет, ни вы, никто другой, — продолжала
я. — Его жена еще одно неразумное дитя у него на руках.
Минуту он стоял молча. Затем вскочил на Сан-Фуа и посмотрел на меня сверху
вниз.
— Когда она приехала в Семь Очагов, — медленно произнес он, —
на свете не было существа прелестней. — Он взял вожжи. — Будьте к
ней добры, Эстер. Во всем доме у нее нет ни одного друга.
— Нет друга? — воскликнула я. — А ее муж, ребенок, свекровь — и разве вы не друг ей?
Он смотрел в сторону болот на лиловую линию горизонта.
— Да, — сказал он, — я пошел бы за ней прямо в ад,
босиком. — Затем внезапно он повернул Сан-Фуа в сторону леса и скрылся
в сумерках. Я осталась на пристани с Рупертом, сонно хныкающим мне в подол.
И спускаясь к причалу, где в лодке нас ожидал Вин, я все раздумывала над
словами Руа.
Глава VI
Уже прошла осень и наступила зима, дни стали прохладными, а те слова Руа
время от времени вспоминались мне, и каждый раз я думала, что, когда будет
удобный случай, я постараюсь продемонстрировать свое доброе отношение Лорели
Ле Гранд. Но, прежде чем такой случай подвернулся, я поняла, что Лорели не
без подозрения относится к моему присутствию в доме. Однажды, отвернувшись
от шкафа с бельем, я заметила, что она стоит в дверях комнаты, в которой я
работала, и не мигая смотрит на меня. И когда я объяснила, что отбираю
белье, которое Марго должна починить, ее рот скривился, как мне показалось,
в презрительной усмешке; и после, что бы я ни делала по дому и где бы ни
работала, постоянно видела, как тонкая фигура ее маячит около.
Старая Мадам была настроена по-другому, хотя я знала, что она в курсе того,
как все постепенно переходило под мое руководство. Но с ней не было проблем;
прожорливая старуха, казалось, еще больше расслабилась в своей праздности,
получая удовольствие от того, что в доме стало гораздо больше комфорта,
которым она теперь могла наслаждаться. Но потому ли, что ей действительно
нравилось, что в доме стало уютнее и она подчеркивала это, или потому, что
она видела, как это настораживает невестку, но заметила, что она, ненавидя
молодую женщину, изводит ее этим. Иногда их вражда, большей частью
сдерживаемая молчаливым негодованием, прорывалась наружу. Часто, укладывая
Руперта спать, я слышала хохот Лорели (это был безумный хохот), который
доносился из гостиной в ответ на что-то сказанное ей Старой Мадам; и
однажды, спускаясь по лестнице, я увидела, как мимо меня промчалась Лорели,
дыша тяжело, как загнанное животное. Но, войдя в гостиную, я застала Старую
Мадам неподвижно сидящей у огня, в состоянии полнейшего покоя.
— Сегодня жена моего сына совсем плоха, мадемуазель, — снизошла
она до объяснения, когда я подошла к стулу за своим рукоделием. И добавила
многозначительно: — Моему сыну приходится столько выносить.
Эти инциденты меня не тревожили. Я хорошо знала, в каком расстройстве
пребывают нервы Лорели, чтобы осуждать Старую Мадам. Но меня беспокоило, как
они действуют на Руперта, потому что я видела, что он, сам лишенный
равновесия, попадал в эти стычки между двумя дамами и его буквально
разрывали на части. Иногда по вечерам, когда Лорели, сильно навеселе,
спускалась пообщаться с сыном и ласкала его (сразу было видно, что она его
боготворит), Старая Мадам, которая большей частью не обращала на ребенка
внимания, злорадно, обещая ему всякие лакомые кусочки, старалась переманить
его от матери на свою сторону. Тогда Лорели, попадаясь на уловки старухи, с
отчаянием, написанным на лице, прижимала Руперта к себе. Старая Мадам,
словно этого она и добивалась, протягивала руки и произносила с всепрощающим
спокойствием в голосе:
— Не обращай внимания, Руперт, — твоя мама сегодня не в
себе, — и Руперт, обратив прищуренный, вопросительный взгляд на
измученное лицо перед ним, вырывался из ее рук с криком: "Пусти меня, мама,
пусти!"
Каждый день на рассвете я собирала работников и раздавала им задания, а
когда они отправлялись на хлопковые и рисовые поля, я шла проверить, сделана
ли вчерашняя работа. И каждое утро — или это казалось мне — я обнаруживала
следы небрежности и лени. Карликовые пальмы были выкорчеваны, но свалены там
же, где упали, хлопковое поле было обожжено лишь наполовину, хотя у Сея и
Боя было времени достаточно для того, чтобы проделать эту работу дважды. И
что больше всего меня возмущало, так это учтивое невинное выражение лиц, с
которым они все выслушивали мои упреки.
Мне же они надоедали бесконечными жалобами на болезни и страдания, которые
им причиняет работа, причем у каждого была своя болячка, и это являлось
серьезной причиной для отказа от работы. Маум Люси страдала от болей в спине
и по многу дней едва ползала по кухне, согнувшись чуть не пополам. Марго
умирала от головной боли и носила на голове повязку, чтобы ее утихомирить. У
Вина болели ноги. Он " 'сегда мучился нагами", а Сей и Бой, здоровые
мускулистые парни, хватались за животы и тяжко стонали, как только им
приходило в голову побездельничать. Тем не менее каждую субботу все они
являлись в контору, которую я временно устроила в крошечной кладовке, за
своим жалованьем, несмотря на то, что по болезни лодырничали не один день.
И все же дела продвигались. И когда наступил декабрь — теплый и влажный,
больше похожий на апрель, — хлопковые поля были обожжены и очищены Сеем
и Боем, и они приступили к очистке каналов на рисовых топях. У забора в лесу
высились кипы заготовленных дров, а полки в летнем домике Марго заставила
бочонками с диким медом. В кладовках у Маум Люси рядами выстроились банки
яблочного и черносмородинового джема, и изготовленные Марго ароматные
лавровишневые свечи были аккуратно сложены стопками рядом с кусками мыла из
щелока, которое мы варили в железных котлах во дворе.
Даже их суеверия — подлинные или притворные — становились препятствием в
работе. "Плохая луна" запросто могла помешать выполнению очередного задания.
Жуткий крик совы означал возможную смерть, если раздавался около дома в
сумерках; а когда у Маум Люси подгорал хлеб, виною этому была не ее
беспечность, а какой-то враг, который "наколдовал на нее".
Я знала, что эти колдовские поверья были привезены в Америку африканскими
жителями. И хотя я с легкостью отмахивалась от мрачных историй, которые
рассказывала Маум Люси, я знала, что и она, и остальные негры верят в них. И
когда я заставала ее за приготовлением таинственных снадобий на кухонном
очаге и ехидно спрашивала, кого она собирается заколдовать на этот раз, она
встречала мой взгляд холодным как лед взором и отвечала, что это лекарства,
приготовленные из трав и растений, которыми она снабжала дом. Вот это,
говорила она, указывая костлявым пальцем, лечит от простуд и лихорадок —
отвар из древесного гриба и сассафраса; а это останавливает кровь из носу, а
если вот этот порошок носить в мешочке на шее, то он убережет от кровавого
поноса.
От Вина я узнала, что скорпион с красной головкой, который лежит в болотных
зарослях, умеет лаять как собака. (Правда, он признался, когда я поднажала,
что сам ни разу не слышал этого лая.) Еще он поведал мне, что ящерицы,
снующие по саду, живут в старых пнях. Он даже называл их по именам — тех, у
которых оранжевый хвост, и другие виды. Однажды он позвал меня посмотреть на
хамелеона в зеленой, как листва, шкурке с белым поясом и объяснил, что в
брачный период он подползает к самке и почтительно кланяется, а горло его
раздувается и становится ярко-розовым.
— Показывает, какой молодец, — заключил он.
От Вина же я узнала о "жутком часе" — тот мрачный час на рассвете,
когда появляются привидения. Это случается, добавил он, когда женщина в
белом одеянии бродит по Мэри-де-Вандер, заламывая прозрачные руки. А когда я
спросила, что за глупость ходить по трясине, он посмотрел на меня
изумленными моей дерзостью глазами и рассказал, что это была "маладая
мистис" и как старый муж выгнал ее в страшную грозу. И с тех самых пор, если
она появляется над Мэри-де-Вандер, ломая себе руки, это значит, что кто-то
утонул.
Не знаю, эта ли история навеяла на меня мысли о Лорели Ле Гранд, но я опять
вспомнила о просьбе Руа быть с ней поласковее. И вот как-то вечером, когда
Сент-Клера не было дома, я, уложив Руперта спать, остановилась у ее двери и
постучала.
Когда я вошла, она сидела перед камином — уже почти погасшим — неподвижно,
глядя на его тлеющие красные огоньки. Она обратила ко мне огромные карие
глаза:
— Да, мисс Сноу?
— Если вы еще не спите, я подумала, что могла бы посидеть и поболтать с
вами немного, миссис Ле Гранд.
Она беспокойно зашевелилась в кресле.
— Да, конечно. Присаживайтесь, мисс Сноу. Это сюрприз для меня.
— Я часто хотела заглянуть к вам, но не была уверена, понравится ли это
вам, — колебалась я.
Она поспешно перебила меня:
— Да, вы правы. Совершенно правы. — Она отвела глаза от моих и
неловко улыбнулась. — Понимаете, я часто — часто — не совсем хорошо
себя чувствую.
Я поняла, что попытка оправдаться взволновала ее, и решила направить беседу
в более спокойное русло. Я рассказала ей о Руперте, о том, как быстро он
постигает новые знания, уверенная, что разговор о сыне заинтересует ее, но
во время моего рассказа я заметила, что она лишь бессмысленно смотрит на
стену за моей спиной, и, когда я остановилась, она продолжала молча сидеть и
смотреть в пустоту.
Я решила поговорить на другую тему, чтобы справиться со своим недоумением.
Эта женщина была слишком больна (или одурманена алкоголем), чтобы связно
говорить. Поэтому я, как можно мягче, завела разговор о Семи Очагах, о том,
каким странным показалось мне это место и как поразило меня своей
таинственной красотой.
Она оживилась:
— Да, да, поначалу и мне оно показалось очень странным, —
лихорадочно согласилась она.
— А где вы жили раньше, миссис Ле Гранд?
— В Саванне. Там был мой дом — в Саванне. У меня был такой
замечательный дом, мисс Сноу. Только тетя Мари, и слуги, и я. По ночам,
пытаясь заснуть, я представляю себе цветущие жасмины, что росли у нас в
саду. Они были такие свежие и душистые... — Ее голос затих.
— Вы часто бываете там?
Снова эта жуткая гримаса.
— Часто? О нет. С тех пор как умерла тетушка Мари, нет. Только
представьте, мисс Сноу, в моем доме теперь живут какие-то люди. Совсем
чужие, я их не знаю. Я всегда мечтала о том, что мы с Рупертом вернемся
туда. — Она с мольбой подняла на меня опустошенные глаза. — Теперь
мы никогда не сможем туда вернуться...
Она сидела, безутешно глядя в пространство, потом вдруг встала, подошла к
столу и вернулась с маленьким портретом, облеченным в позолоченную рамку,
который положила мне в руку.
— Посмотрите, — сказала она, — это я в день свадьбы с Сентом.
Вы не находите, что я была недурна?
Я взглянула на юную девушку с ямочками на щеках и увидела огромную разницу
между ней и одичавшей женщиной, которая сейчас ждала моего ответа.
— Вы были прелестны, — сказала я ей, и действительно это было так,
если миниатюра говорила правду.
Она чуть не выхватила ее из моей руки, держа перед собой, жадно вглядывалась
в свое изображение, а затем проговорила своим торопливым голосом:
— Я была самой красивой в Саванне, и самой счастливой, как теперь я это
поняла. Тогда я об этом и не знала. Знаете, я не была знакома с жестокостью,
никогда не слышала ни одного грубого слова. Я даже не знала, что жестокость
существует на свете. Меня окружали только моя тетя Мари и слуги
...Закладка в соц.сетях
