Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...рной прессы. Однако такими я себе их и
представляла. Это была убогая колония на краю плантации, состоявшая из
примитивных хижин с одним или двумя помещениями, сложенных из земляного
бетона, который Руперт называл
табби
, и с приплюснутыми к земле каменными
печками. Все они пустовали, кроме одной, где жили Вин и еще два, как сказал
Руперт,
черномазых
— Сэй и Бой.
Недалеко я увидела еще один дом, он стоял поодаль, будто считал для себя
недостойным слишком близкое соседство с убогими бараками, и был устроен
значительно лучше. Руперт объяснил, что до войны это был домик надсмотрщика,
а теперь в нем живет Таун. Когда мы подошли к нему, я увидела двух
темнокожих малышей, играющих на крыльце, а в дверях стояла темнокожая
женщина, пристально смотревшая на меня черными глазами.
Старая Мадам завтракала в столовой, когда мы вошли в дом, но была так
поглощена едой, что не заметила нас. Сент-Клера и его жены не было видно —
но еще не пробило девяти. Наверное, они поздно встают. Я слышала, что это
принято у южан.
Руперт привел меня в классную комнату, пыльное, захламленное место в задней
части дома, где стояли заброшенно стол и два стула. На них, так же как и на
полу, толстым слоем лежала пыль. Даже бумаги на столе были запылены, а в
углах пауки сплели огромные паутины.
Я не могла работать в такой грязи. Велев Руперту обождать, я отправилась на
кухню за метлой, ведром воды и тряпками. Марго, когда я попросила все это,
взглянула на меня с таким презрением, словно мое намерение делать такую
работу сильно уронило меня в ее глазах. Тем не менее она снабдила меня всем
этим, и, вооруженная таким образом, я вернулась в классную и с жаром
принялась за уборку, предварительно подоткнув юбку за пояс, чтобы уберечь ее
от пыли, поднявшейся столбом.
Руперт, облокотившись на стол, наблюдал, как я обернула тряпкой метлу и опустила ее в ведро с водой.
— Что это вы собираетесь делать?
— Я собираюсь вымыть пол этой мокрой тряпкой и протереть плинтуса.
В его глазах я увидела то же выражение, что и у Марго, как будто он глубоко
запрезирал меня. А когда я предложила ему взять другую тряпку и протереть
стол, он наотрез отказался:
— Пусть этим занимается Марго.
— Но Марго занята по дому другими делами. Но он был тверд.
— Это негритянская работа.
Я вежливо поздоровалась с ней и была бы не прочь остановиться и поболтать,
она показалась мне интересной особой. А кожа ее отливала как новая медная
монета, гибкое тело безупречно сложено, ее фигура в дверном проеме
напоминала статуэтку какой-то обольстительницы, отлитую из меди.
Но хотя она и ответила на мое приветствие довольно учтиво, к беседе она не
располагала, и я прошла дальше.
— А кто эта женщина? — спросила я Руперта.
— Это Таун.
— Она тоже работает в вашем доме?
— Таун вообще не работает, — ответил он, затем спокойно добавил: —
Таун — сука.
Хотя я и не одобряла подобных выражений, но не смогла удержать улыбку.
Наверное, этот своенравный наглец обижал ее детей и получил от нее
хорошенько. Ее уверенная фигура лучше всяких слов говорила о том, что с ней
шутки не пройдут. Но по дороге к дому я задумалась над его словами. Я знала,
что дети только повторяют то, что слышат от взрослых, и, поднимаясь по
ступенькам, ведущим в дом, я размышляла, кто же в Семи Очагах так обзывал
Таун.
Но солнце было уже высоко, и пришло время заняться уроками. Я поймала себя
на том, что ждала этих занятий с большим нетерпением. Руперт во время
прогулки удостаивал меня такой информацией о птицах, животных и растениях,
которая говорила не только о его наблюдательном уме, но и об отличной
памяти. Несомненно, при должном обучении он бы развивался очень хорошо.
— Лучше я сама сделаю это, чем буду жить в грязи.
— Вот как? — Его удивление было неподдельным. — Значит, вы не
леди?
— Не говори ерунды, Руперт. — Я говорила резко, так как меня
задело его отношение.
— От этого у вас такие смешные руки, да? Я остановилась и посмотрела на
свои руки.
— Разве они смешные?
— Да, у моего папы руки гораздо белее и мягче.
Я пригляделась к своим рукам и подумала, что он прав. Мои руки были знакомы
с тяжелой работой. Но они были вполне изящной формы и по крайней мере не
такие беспомощные, как ручки Старой Мадам. И я подумала, что, сколько себя
помню, этими руками я зарабатывала себе на жизнь.
Я оперлась на ручку метлы и серьезно заговорила с Рупертом; меня возмутило,
что этот юнец с таким презрением отзывается о честном труде.
— Разве ты не знаешь, Руперт, что человек, который трудится, достоин
уважения? Что достойным считается тот, кто способен сам позаботиться о себе?
— Разве? А негры на что? Моя бабушка за всю жизнь сама не надела чулок.
Мне показалось, что тут нечем хвалиться, но я не стала обсуждать это. Вместо
этого я напомнила ему, что только трудом мы можем оправдать свою жизнь; что
человек создан для того, чтобы совершенствоваться, и что только паразиты
живут чужим трудом.
Он слушал внимательно, но мне не показалось, что я его убедила.
— Возможно, одни рождены, чтобы работать, как вы, — рассудил
он, — а другие — чтобы не работать, как папа.
— Разве твой отец не трудится?
Его маленькая фигурка гордо выпрямилась.
— Папа — джентльмен.
— Но ведь не у каждого есть деньги, Руперт. Некоторые, как я, должны
работать, чтобы прожить.
Он пожал плечами.
— Но у папы тоже нет денег. Это мамины деньги. И у нас иногда бывают
такие скандалы — на прошлой неделе мама столько кричала...
Я не хотела обсуждать с ним это и переменила тему.
— Посмотри на комнату, Руперт. По-моему, теперь она выглядит гораздо
лучше.
Он посмотрел на влажный чистый пол, приведенный в порядок стол с аккуратной
стопкой бумаг.
— Да, — сказал он, — мне нравится. Я никогда не видел ее
такой чистой.
Я услышала, что дверь отворилась, и, повернувшись, увидела Сент-Клера Ле
Гранда. Руперт подбежал к нему.
— Посмотри, папа, — закричал он, — как тут чисто! Его отец
лениво обвел глазами комнату, поигрывая своей белой рукой массивной цепочкой
от часов, которая висела на его желтовато-коричневом жилете.
— Мы не привыкли к такой чистоте, мисс Сноу. — Он, как всегда,
неохотно выговаривал слова, и было непонятно, доволен он или нет, и я
ответила несколько язвительно:
— Я это заметила, сэр. Никогда еще не видела столько грязи. И столько
прислуги из негров.
— Негры, мисс Сноу, самые никчемные создания.
— Жаль только, что нет никакого порядка, — начала я, но замолкла,
испугавшись, что зашла слишком далеко.
Но он проигнорировал мои слова.
— Я уеду на день или два, — протянул он. — Занимайтесь с
Рупертом, как сочтете нужным.
— И миссис Ле Гранд уезжает с вами?
Веки его встрепенулись, и я заметила, какими бесцветными и холодными стали
его глаза.
— Миссис Ле Гранд? — переспросил он. Миссис Ле Гранд не слишком
здорова, чтобы путешествовать.
Не проронив больше ни слова, он вышел, тихо закрыв дверь и оставив нас с
Рупертом заниматься чтением, правописанием и арифметикой. Но во время чтения
и сложения сумм я вспоминала высокую фигуру Сент-Клера Ле Гранда в дверях,
скучающую и презрительную. И когда я случайно посмотрела вниз и обнаружила,
что, когда разговаривала с ним, мой подол был подоткнут за пояс, а нижняя
юбка выставлена напоказ, то залилась краской. Я упрекнула себя также за то,
что обрадовалась мысли, что на мне была моя лучшая нижняя юбка, украшенная
небольшой вышитой кружевной оборкой.
Глава III
Жизнь бессмысленна — или так только мне казалось всегда, — если в ней
нет порядка и содержания, однако в Семи Очагах я не находила ни того ни
другого. Дни катились один из другим, как серая лента, каждый из них
оставался таким же бесцветным, каким был предыдущий и становился следующий.
Нечем было вспомнить день вчерашний и нечего было ждать от завтрашнего.
Старая Мадам, закованная в шелк, сидела в своем кресле, бормоча о прошлом
величии, если ей удавалось перехватить меня и завязать беседу. Она постоянно
жевала какие-то кусочки, что приносила ей с кухни Марго. Когда она не ела,
что случалось редко, то размахивала и жестикулировала своими праздными
ручками, но никогда я не видела их занятыми каким-нибудь вышиванием, или
штопкой, или еще какой-нибудь полезной работой. Да и во всем доме я не
заметила особого трудолюбия. С утра Марго и Маум Люси болтали на заднем
крыльце, их спины были сгорблены, но работа стояла, и я заметила, что Вин
сразу после завтрака исчезал и появлялся только тогда, когда пора было
подавать к столу. И некому было спросить их, почему они не заняты делом, и
никто не бранил их за безделье.
Я поняла, и очень скоро, что жена Сент-Клера Ле Гранда нисколько не
интересовалась делами такого рода. Она редко спускалась раньше полудня, а
когда появлялась, еще в ночной сорочке под шалью, то сидела в гостиной, как
бледный дух, уставившись в пространство, потом вставала и шла опять наверх.
За ужином она обычно не появлялась совсем; а если и приходила, то глаза ее
блестели и щеки горели, как оказалось, от выпитого бренди, и она сидела за
столом, глупо хихикая, глядя в темные углы столовой, почти ничего не ела, и
рука ее дрожала, когда она подносила к губам стакан с вином.
Мне казалось постыдным, что такая молодая и красивая женщина — а она еще
сохраняла следы необычайной красоты — губит себя пристрастием к спиртному.
Но никто не пытался ей помочь. Напротив, мне показалось, что они поощряли ее
слабость. Я заметила, что Марго приносит ей в комнату бренди так же, как Вин
носит его Сент-Клеру. А когда Сент-Клер отсутствовал, что бывало не редко, и
Лорели обедала с нами, Старая Мадам следила, чтобы Марго не забывала
наполнять ее стакан; и когда она наконец поднималась и, спотыкаясь, брела
вверх по лестнице, глаза Старой Мадам следили за ней с тайным злорадством и
даже с торжеством.
Но в этом доме с неубранными комнатами и отсутствием каждодневного труда мы
с Рупертом неизменно следовали правилам, установленным мной, поскольку
привычка к систематической работе и порядку была внушена мне с детства. И
иногда мне казалось, что только этот ребенок и я заняты упорядоченной
деятельностью, тогда как остальные были так пассивны, что, казалось, все
вымерли. Я замечала такие вещи, что до крайности возмущали меня: кучи
нестиранного белья на полу, вещи в шкафах валялись в беспорядке. На кухне
было грязно и оставалось много лишней еды, целые окорока лежали, пока не
испортятся, горы белого хлеба оставались и зеленели от плесени! И поскольку
это задевало мою страсть к бережливости и чистоте, я как-то строго сказала
Маум Люси:
— Что вы собираетесь с этим делать?
Ее морщинистое лицо приняло враждебное выражение.
— О чем вы, мэм?
— Вот этот окорок. Не собираетесь же вы его выбросить?
— А что с ним еще делать?
— Есть много способов использовать его по назначению. — Я вынула
его из продуктов, приготовленных к выбросу. — Положите его в шкаф и
накройте. — Я пошла за ней к шкафу и заглянула через ее плечо: — Какие
грязные полки. Сначала надо их отмыть.
Она сердито проворчала что-то, когда я уходила, но на следующее утро я
заметила, что на кухне стало гораздо чище, а полки в шкафу были отчищены
добела.
На кухне я не остановилась. Довольно резко я обратила внимание Марго на
клубки пыли, что скопились в углах комнат и под кроватями, на мебель,
которую не протирали уже много дней, на шкафы и буфеты, которые необходимо
было привести в порядок. И я назначила понедельник днем стирки и велела ей в
этот день стирать в лоханях из кипариса, что стояли у мойки, и кипятить
белье в железном котле на треногой подставке на заднем дворе. И хотя глаза
ее загорелись от негодования, она выполнила мои указания.
На этом мое вмешательство в хозяйство не прекратилось. Строгими понуканиями
я заставила Вина скосить в саду сорняки и очистить его от поросли. Сначала
он принялся за работу неохотно, но потом увлекся приведением дорожек в
порядок и прополкой клумб и временами даже напевал за этим занятием.
Все это было каплей в море, поскольку на каждом шагу я видела признаки
запустения и небрежности. В домике с хлопкоочистительной машиной хранилась
большая часть урожая, кучи хлопка лежали в грязи, и, обследовав их, я
обнаружила, что они буквально кишели молью. Мне показалось непростительной
такая беспечность того, кто заправлял делами в Семи Очагах. Однако Сент-
Клера, казалось, это ничуть не волнует. Я подумала, что если руки работают
только, когда им этого хочется, а чаще не хочется, то неудивительно, что
хозяйство терпит убытки на каждом шагу — хлопок гниет в хлопкочистильне,
рисовые поля стоят невозделанными, а в амбаре гуляет ветер.
Но, несмотря на эти дополнительные заботы, помимо занятий с Рупертом, дни
мне казались скучными и однообразными, такими унылыми и монотонными, что я
стала искать малейших предлогов, чтобы выбираться в Дэриен. Муслин для
воротничка, новые чулки, шпильки, хотя я и не нуждалась в них немедленно,
становились удобной причиной для того, чтобы я могла хотя бы ненадолго
убежать из этого мрачного дома и от бесцельного прозябания в нем.
Каждый раз во время этих поездок я наведывалась к жене хозяина магазина,
Флоре Мак-Крэкин. И хотя ее муж встречал меня весьма неприветливо, его
маленькая хозяйка каждый раз оказывала мне такой сердечный прием, что было
ясно, как ей не хватает компании. Вытерев руки о передник, она вела меня на
свою опрятную кухоньку, где мы пили с ней крепкий чай со свежеиспеченным
хлебом и золотистым маслом; и хотя вначале мы говорили только о погоде,
нарядах и Союзе лояльных, который обрушился на Южные штаты и Дэриен, наша
беседа неизменно возвращалась к Семи Очагам. Я обнаружила, что у Флоры Мак-
Крэкин — как и у всего города — этот дом вызывает суеверный интерес, как у
ребенка в сказках — замок великана-людоеда; и я, сжигаемая любопытством,
осторожно выведала у Флоры Мак-Крэкин историю Семи Очагов.
Она была не очень хорошая рассказчица и не обладала даром красноречия;
скорее даже с трудом подбирала слова. Но постепенно, подстрекаемая моими
настойчивыми вопросами, она поведала мне эту историю. Она рассказала, что
первый Ле Гранд был уже стариком и имел взрослого сына, когда построил на
болоте этот дом. Кирпич он привез из Англии, а вещицы, которыми обставил
дом, были доставлены со всего света. Он смеялся (Флора Мак-Крэкин изумленно
таращила глаза при упоминании о таком безрассудстве), когда ему говорили,
что он строит дом на земле, которую индейцы почитали священной, и что
проклятье падет на того, кто осквернит ее. Когда строительство было
закончено, он привез в этот дом самое дорогое свое сокровище — свою невесту-
француженку. Совсем девочка — ей было не больше шестнадцати, как
рассказывают, и он прятал ее от посторонних и не спускал с нее своих
ревнивых глаз. Она одна гуляла по тропинкам среди зарослей самшита, а старый
муж следил за ней из узких окон своего дома. Однажды он застал ее в объятиях
молодого надсмотрщика, посадил их обоих в лодку и пустил ее по Проливу,
когда разыгралась страшная гроза. И больше никто и никогда о них не слышал.
Но говорят, она еще раз появилась в саду перед сильной бурей и бродила там,
ломая руки (Флора Мак-Крэкин задумчиво покачала головой). Не прошло и года,
как старый муж скончался. И будто бы случилось все это неспроста. На доме
лежит проклятие.
Хотя меня и подмывало сказать, что старые мужья и неверные молодые жены
попадаются не только в домах, на которых лежит проклятие, я воздержалась от
этого замечания и попросила ее рассказывать, что было дальше. И она
рассказала о Филиппе, сыне первого Ле-Гранда, который приехал из Франции,
чтобы вступить во владение Семью Очагами. И когда она говорила, я должна
признать, что, несмотря на свое косноязычие, ей нельзя было отказать в
выразительности. Портрет Филиппа, который она нарисовала своими простыми
словами, предстал передо мной так же ярко, как и портрет Пьера, его отца.
Пьера она изобразила старым хитрым денди, жестоким и подозрительным; а
Филипп оказался прекрасным парнем, любителем охоты и катания на лодке,
азартным картежником и сердцеедом. Но проклятие, продолжала она, упало и на
него, и очень скоро. Его второй ребенок был найден задушенным в своей
кроватке (здесь глаза женщины расширились от ужаса). И словно одного этого
несчастья было недостаточно, проклятие настигло Филиппа еще раз, и вскоре он
был убит выстрелом в спину на охоте, да еще своим лучшим другом. На
следующее утро после похорон его тело нашли откопанным, правая рука была
отрезана и исчезла. Семья решила, что это местные колдуны, а люди знали, что
это проклятие. Вдова Филиппа осталась жить в Семи Очагах, а своего старшего
сына послала учиться в Европу. Когда он вернулся и стал хозяином Семи
Очагов, то тоже привез с собой невесту из Франции — ту самую, что теперь
стала Старой Мадам.
— Наша Старая Мадам? — уточнила я.
— Да — Мари какая-то там, так ее звали. Это и есть Старая Мадам. Разве
она не ведет себя так, словно она королева? Да, говорят, она в жизни пальцем
не шевельнула — даже никогда сама не надела чулок! На это были рабы! Ее
лодку, в которой она приезжала в Дэриен и ездила в гости на острова,
расписанную золотом и набитую шелковыми подушками, сопровождали восемь рабов
в ливреях, чьей единственной обязанностью было катать миссис во время ее
выездов.
Слушая этот рассказ, я подумала о том богатстве, которое позволяло жить в
такой почти неприличной роскоши и праздности; я сказала об этом миссис Мак-
Крэкин.
Да, кивнула она, денег была пропасть. Ведь второй Пьер Ле Гранд был очень
умелым хозяином, несмотря, она поджала губы, на то, что сильно пил и в
отношении женщин у него была плохая репутация. Она слышала от своей матери о
богатых урожаях хлопка и о том, что по Проливу от Семи Очагов плыли целые
караваны, нагруженные рисом. У него была почти тысяча рабов, у этого Пьера
Ле Гранда.
— А сколько, — спросила я, — у него было детей?
— Только двое. Сент-Клер — тот, что живет там теперь, — и дочь.
— Дочь? А разве нет еще одного сына? Руа, по-моему, так его зовут?
— Да, мэм, но, понимаете, он был не совсем настоящим их ребенком...
— Что вы имеете в виду — "не настоящим?
— Она, то есть Старая Мадам, не была его матерью. Он был рожден вне
брака. Его отец взял мальчика в Семь Очагов, когда тот был совсем ребенком,
и вырастил его, как и других своих детей. Говорили, что Руа был любимцем
отца. Но когда тот умер, то Руа остался без гроша в кармане. Но Руа всегда
был немного дикарем.
"Так что теперь, — раздумывала я, — мне понятно многое в словах
Руа. Не сын богатого отца, а незаконнорожденная черная овечка в
прославленном семействе. Неудивительно, что его имя никогда не упоминалось в
доме, а сам он никогда не появлялся там".
Я просила маленькую хозяйку продолжать.
— Вы говорили, что была еще и дочь?
— Да, мэм. Сесиль. Но она умерла. Умерла года три или четыре назад. В
первый год войны это было. Помню, потому что...
Я перебила ее.
— Должно быть, снова проклятие. — Я не смогла скрыть иронии в
голосе.
Она серьезно смотрела на меня.
— Да, мэм. Проклятие.
Потом она рассказала мне о Сесиль. Милая крошка, вспоминала она, похожа на
молодую лань. Она была во Франции, при дворе Наполеона III. Об этом писали в
газетах Саванны. Но она вернулась домой, так и не выйдя замуж, хотя
говорили, что Сент-Клер (он стал главой семьи после отца) хотел выдать ее за
французского аристократа.
— Но она не соглашалась?
— Нет, мэм. Видите ли, ее возлюбленным был молодой Боб Кингстон,
простой бедный парень, солдат. И однажды ночью, когда Боб остался в Семи
Очагах, случилось несчастье...
— Какое?
— Он упал с лестницы. И сломал шею. — Ее добрые глаза смотрели
прямо на меня и губы задрожали. — Говорили, что это несчастный случай,
но некоторые утверждали, что это не так — его сбросили с лестницы...
— Сбросили? — не поверила я.
— Да, мэм. Не прошло и трех месяцев, как Сесиль умерла. От разрыва
сердца, — ее голос упал до шепота, — как сказали.
Ее маленькое растерянное личико было так серьезно и доверчиво, что я с
трудом удержала улыбку. Удержала, так как мне ничего не было известно, да и
никто другой не смог бы убедить Флору Мак-Крэкин в том, что молодой Боб
Кингстон (наверняка под мухой), может быть, просто споткнулся и полетел с
этой изогнутой лестницы. Да она и не хотела, как мне казалось, чтобы ее
убеждали в этом. Так что я придержала язык. "Зачем, — спросила я
себя, — разрушать тайну ее сказочного людоедского замка?"
— А что случилось с землей? Это, должно быть, война, изменила все... Я
замолчала, так как заметила, что она смотрит вдаль, словно не может
вернуться в эту обыденную жизнь.
Да, отвечала она, война все оборвала. Деньги Ле Грандов пропали — янки
сожгли весь их хлопок на Дэриенской пристани. Освобожденные рабы бежали;
постепенно поместье пришло в упадок. Хлопковые поля стоят невозделанные, и
медленно, но верно болото подбирается к рисовым затонам.
— Досада, — проговорила Флора Мак-Крэкин. — Какая
досада. — И, наливая мне новую чашку чаю, она с сожалением покачала
головой.
После таких бесед я возвращалась в Семь Очагов с картинами, возникшими в
моем воображении под действием рассказов Флоры Мак-Крэкин, и вновь
поражалась инертности, которой были все зачарованы в этом доме, с тоской
смотрела на когда-то плодородную землю, которая теперь лежала словно
пораженная болезнью. И почти незаметно для себя я стала размышлять, что
нужно для того, чтобы вернуть сюда богатство и благополучие.
Нужны негритянские руки, понимала я. Но я также понимала, что теперь их
можно раздобыть лишь через Биржу свободной рабочей силы в Дэриене, так как
слышала, что бывшие рабы, глотнув свободы, возвращаются на плантации, чтобы
наняться к старым хозяевам в качестве свободной рабочей силы, или ищут новых
работодателей. Значит, нужны деньги; это я тоже прекрасно понимала. Вдобавок
к ежемесячному жалованью каждую пару рабочих рук надо будет содержать до
конца соглашения. Пять тысяч долларов — это минимальная сумма, которая
потребуется, чтобы начать это дело. Но, может быть, если поговорить с Сент-
Клером Ле Грандом и убедить его, что я сумею осуществить свой проект, он
смог бы достать денег.
Идея, родившаяся из досужих размышлений, выкристаллизовалась в определенный
план, и я занялась расчетами всерьез. И по мере того как я в это
втягивалась, мне стала приходить в голову мысль о том, что, возможно, эта
запущенная плантация и есть шанс для меня обрести дом, о чем я мечтала
всегда.
Теперь, с четким планом в голове, я начала совершать долгие прогулки по
поместью, посещая сначала хлопковые поля, затем рисовые затоны. Оценивающим
взглядом я осматривала возвышенность, что тянулась от берега реки. Эта земля
прекрасно подходила для овощных посадок, так как, копнув ее острой палкой, я
обнаружила, что под сухим верхним слоем, слежавшимся за несколько лет, почва
черная и жирная. "Вот здесь, — сказала я себе, — и лежит основа
тех урожаев, которые могут вытянуть Семь Очагов из трясины праздности и
нищеты".
Однажды, совершая очередную прогулку по окрестностям, так серьезно планируя,
что и где посадить, будто уже занималась реальным воплощением своей идеи, я
пересекла поле и дошла до леса, в который упирались плантации. В нем было
сумеречно, прохладно и очень тихо. Не было слышно щебетания птиц, не видно
было стремительных белок, с интересом разглядывающих вас из-за веток
блестящими глазками; только сосны осмеливались шелестеть на ветру, и то их
шум напоминал скорее дрожащий шепот. И тут я поняла, что этот квадрат леса,
обнесенный самшитовыми зарослями и затененный высокими деревьями, не что
иное, как семейное кладбище. Надгробия располагались вокруг обветшалых
солнечных часов, на которые всегда падало хоть немного света. Веткой я
сгребла листву с их поверхности и прочла надпись, полустершуюся от времени.
"Время быст
...Закладка в соц.сетях
