Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...глупость, что поверили ему.
Он снова покраснел:
— Ну, нет, я не такой дурак. Иногда приходится раскошелиться, чтобы
получить свои деньги обратно, но я получу их.
Его уверенность встревожила меня. Только бы узнать у него все, только бы
убедить его объединиться со мной. Может быть, я уговорю его, если пообещаю
вернуть долги...
— Мистер Хиббард, сколько мой муж вам должен?
— Ну, скажем, около десяти тысяч долларов.
Я откинулась на спинку стула в изумлении.
— Десять тысяч! — Я рассмеялась. — После вычета расходов на
его содержание доля Сент-Клера от выручки за урожай будет очень далека от
этой суммы.
По его напряженному лицу я поняла, что он вновь разозлился, и это было
понятно. Сент-Клер обошелся с ним очень дурно, не заплатив ему, когда деньги
на это у него были. Я решила, что это сыграет мне на руку. Чтобы свести
счеты с Сент-Клером, он, может быть, согласится союзничать со мной.
— Мистер Хиббард, — заговорила я быстро и решительно, — мы с
вами в одной лодке. Сент-Клер с обоими обошелся отвратительно. Почему бы нам
— вам и мне — не договориться кое о чем.
Он прищурился:
— И что же вы предлагаете?
— Я выплачу вам все долги моего мужа. — Когда я произнесла эти
слова, тысячи вопросов сразу промелькнули в моем сознании. Где я достану
такую уйму денег? Это поглотит весь годовой доход и доход от продажи леса —
но, как бы то ни было, я должна их достать. Я смотрела на него. Его глаза
уставились в детские ручки, и я почти слышала, как щелкает у него в голове
от подсчетов, но меня это воодушевило. По крайней мере он не отверг мою идею
полностью и сразу.
Затем он поднял глаза на меня:
— Я прекрасно понимаю, миссис Ле Гранд, что взамен вы чего-то хотите от
меня, так сказать, возмещения расходов. Я прав.
— Совершенно правы, — прямо ответила я ему.
— Там что же вам от меня нужно?
— Послушайте, мистер Хиббард, — медленно проговорила я, — вы
и я прекрасно понимаем друг друга, — и, сказав это, я с удивлением
осознала, что это правда; мы прекрасно понимали друг друга. — Сент-Клер
Ле Гранд обманул нас обоих. У вас он взял огромные деньги, не имея
возможности вернуть их. А когда у него появилась эта возможность, он
прикарманил их, хотя они по праву принадлежали вам. Со мной он обошелся не
лучше. Я тяжким трудом подняла Семь Очагов, вернула поместью возможность
приносить доход. И он теперь хочет продать его. Он мягко перебил меня:
— А вам не хочется, чтобы это случилось.
— Этого не должно случиться. Ради своего ребенка я должна предотвратить
это.
— И вы думаете, что я смогу помочь вам в этом?
— Да. У вас есть кое-какие сведения.
Мы сидели, скрестив наши взгляды, и я видела, что у него в глазах блеснуло
нечто похожее на ликование. Позади него в окне сверкнула желтая молния и
осветила землю в зловещей тишине. Бессознательно я отметила про себя, что
предстоит новая гроза, но сейчас для меня ничто не имело значения, кроме
того, что скажет Хиббард.
Когда он проговорил: "Миссис Ле Гранд", то, хотя он говорил и тихим голосом,
я почувствовала, как он напряжен.
— Да, мистер Хиббард.
— Вы упоминали о так называемых сведениях о вашем муже, которые есть у
меня. Только что это за сведения?
— Это то, что я бы хотела узнать от вас.
— И в обмен на эти так называемые сведения вы оплатите долги Ле Гранда?
— Совершенно верно.
Он поджал губы, и его жирное личико стало похожим на гримасу шкодливого
мальчишки:
— А если я скажу вам, что у меня нет таких сведений?
— Я знаю, что это неправда. Вы сами говорили в тот день в Семи Очагах.
Вы называли это "необычным соглашением". И позавчера вы явились в Семь
Очагов, угрожая моему мужу тюрьмой.
Бессмысленная улыбочка снова замаячила передо мной, а жесткие голубые глаза
загорелись:
— И все же я повторяю, что у меня нет никаких сведений.
Я только смотрела на него, не веря своим ушам.
— А даже если бы они у меня и были, — он говорил так вкрадчиво,
так льстиво, — почему вы решили, что я с их помощью стану помогать вам?
— Да из-за денег, — откровенно ответила я. Он усмехнулся мне в
лицо:
— Я получу свои деньги. Но вам помогать не стану, миссис Ле Гранд.
Раньше я бы согласился, но вам это было ни к чему. Тогда вы держались гордо
и независимо. Сейчас у вас, кажется, поубавилось гордости, не так ли?
Его твердые голубые глаза и крепко сжатые губы ясно говорили о том, с каким
удовольствием он отказывает мне, как тешит он свое самолюбие, которое я так
оскорбила в тот день в Семи Очагах, и я поняла, что не смогу уговорить его.
Тут я была бессильна. Поэтому я тут же встала, но не смогла на прощание
удержаться от ответного выстрела:
— Наверное, мне придается обратиться к властям. И пусть они добудут
информацию, которую вы отказались дать мне.
Он тоже поднялся и нагнулся ко мне через стол:
— Вам лучше поостеречься, прежде чем обращаться к ним, миссис Ле Гранд.
Я презрительно посмотрела на него:
— Вот как? Но вас я не боюсь.
Он тяжело оперся на стол и жесткими голубыми глазами посмотрел на меня, как
разозленный кот:
— И все же говорю вам, берегитесь. О вас ходит достаточно неприглядных
слухов. Власти могут задать вам несколько вопросов и о вашем сегодняшнем
визите ко мне. Порядочная женщина не станет так страстно запихивать своего
мужа в тюрьму. — Он выдержал паузу. — Да вам и не удастся это
сделать. Сент-Клер Ле Гранд обводил вокруг пальца и не таких, как вы.
Мне не оставалось ничего, как быстро отвернуться и, обойдя столики,
направиться к выходу, что вел в вестибюль. Я проиграла, и мой провал вызвал
к жизни все мои прежние страхи. Удастся ли мне что-то сделать? Я
сомневалась. И моя жизнь в Семи Очагах промелькнула передо мной, словно
освещенная вспышкой молнии. Мне снова пришлось трудиться и огорчаться, снова
пришлось бороться. Но я поняла, что воевала с тенью Сент-Клера, обрекая при
этом все свои усилия на поражение с самого начала, и ни разу я не сразилась
с реальным Сент-Клером. И последние слова Хиббарда звенели в моем мозгу как
похоронный звон: "Он обвел вокруг пальца и не таких, как вы". Я вдруг
поняла, что это правда. Мне никогда не одолеть Сент-Клера — и все-таки я
должна, должна это сделать.
Проходя по вестибюлю, я взглянула на часы. Не было еще и восьми. Значит, до
открытия банка еще целый час. Но где же мне провести это время? Раньше я
могла бы зайти к Флоре Мак-Крэкин, но теперь это невозможно, а об ожидании в
холле "Магнолии" под любопытными взглядами клерка, где я могла еще раз
столкнуться с Хиббардом, нечего было и думать. И все-таки мне надо было куда-
то пойти.
Открыв дверь, я ступила на улицу и остановилась, потрясенная открывшейся мне
картиной. Желтые вспышки молний, что я видела через окна столовой, освещали
небо неземным светом, и тишина была почти невыносимая. Представшая перед
моими глазами мокрая от дождя улица с закрытыми наглухо ставнями была
абсолютно безжизненной. Ни один лист не дрожал, ни одного человека не было
на площади.
Во всем этом сверхъестественно тихом мире, окутанном каким-то пугающим сном,
я была единственной живой душой.
И в этот момент, оглядевшись по сторонам в поисках какого-нибудь убежища, я
увидела Сент-Клера. Он стоял, прислонившись к стене "Магнолии", закутанный в
длинный плащ, и смотрел на меня страшно, и в глазах его была решимость,
внушающая ужас.
Я стояла окаменев, когда он подошел ко мне, и вдруг испугалась. Это была
реальность, и реальность была страшнее любого кошмарного сна.
Я съежилась на корме лодки, когда мы плыли вниз по Проливу под небом
невиданного желтого цвета, и смотрела, как он работает веслами, и ненавидела
его бледное лицо и руки, такие белые на фоне мокрого дерева. Ненавидела его
и желала ему смерти, всей душой отчаянно хотела его смерти. Он так просто
отобрал у меня деньги, как у ребенка, а у меня не было ни воли, ни сил
сопротивляться. Я подумала, что могла бы сделать что-то. Могла бы закричать,
позвать на помощь, колотить в двери жителей Дэриена; но вспомнила, что они
обо мне думают, и не закричала. Я также хотела вернуться в "Магнолию", но
там был Хиббард. И я не сделала ничего. Я позволила ему взять деньги,
позволила ему своей бледной рукой схватить меня за плечо и привести к этой
лодке. Теперь я сидела как слабоумная, словно моя воля, столкнувшись с чем-
то таким, чего не могла понять и не могла вынести, уступила и поспешила
улететь, оставив меня в оцепенении.
"Но это безумие, — сказала я себе, — а мне, как никогда в жизни,
сейчас нужен холодный рассудок, ведь лодка качалась как скорлупка на угрюмых
речных волнах". Но не волн я боялась, а Сент-Клера, который, даже
раскачиваясь за веслами, не переставал смотреть на меня с той страшной
решимостью в глазах, а лицо его своей мертвенной неподвижностью говорило о
том, что он готов на все. Я понимала, что стоило ему сделать одно резкое
движение в лодке, и он избавится от меня навсегда, моя смерть мод водой
станет всего лишь еще одним несчастным случаем во время грозы. Как будто
издалека я услышала голос Руперта: "И всегда во время шторма кто-нибудь
тонет; если у кого-то хватит ума выйти на лодке, то — раз! — и она
непременно перевернется".
Но, думая об этом, я себя уговаривала. Осторожнее, как бы этот дьявольский,
проникающий в душу взгляд не понял, о чем мои мысли. Я перевела свой взгляд
на берег, напрасно надеясь увидеть другую лодку или еще одну живую душу, но
никого не было вокруг. Только пустынная линия берега и катящиеся под
шафрановым небом волны. И Сент-Клер, который, хотя и работал веслами,
казалось, сидел неподвижно и горящими, безумными глазами смотрел на меня.
Если бы он заговорил! Если бы я могла заговорить — о грозе, о надежно
спрятанном рисе и хлопке, о чем-нибудь обыденном и нормальном, чтобы унять
этот безумный блеск его глаз; но я не могла, и, отчаявшись от своего
безволия, я думала, как оно бессмысленно, это отчаяние. Но даже если бы я и
заговорила, он бы не услышал меня.
Но тут надежда, которую я уже похоронила, вдруг ожила. Мы подъезжали к тому
месту, где надо было поворачивать лодку, чтобы попасть в канал, подъезжали к
дому. И ничего не случилось. Может быть, если я буду сидеть так же тихо и
неподвижно, ничего и не случится.
Но теперь изменилось небо. Желтый свет мелькнул еще раз среди черных туч, но
тишину разорвал ветер, который взвыл и яростно начал разгонять волны. Лодка
раскачивалась и танцевала на воде, временами чуть не переворачиваясь; и Сент-
Клеру пришлось усиленно сбивать волны, которые поднимались все выше и выше
по мере того, как усиливался ветер.
Возможно, эта борьба со стихией ослабила напряжение, которым он был охвачен,
а может быть, это только придало ему новых сил; но он заговорил. И я,
которая только что мечтала о том, чтобы он сказал что-нибудь, теперь я
мечтала, чтобы он замолчал, потому что его бесстрастный голос был мертв, а
ярко горящие глаза ни на секунду не отрывались от меня.
— Думала, что ты такая ловкая, да? Но, оказывается, это не так.
— Не понимаю, о чем вы!
— Отлично понимаешь... — Он помолчал, пережидая, когда лодка,
поднятая волной, снова выпрямится. — Я с самого начала видел это. Я
увидел, что ты извиваешься, как похотливая кошка, чтобы получить
свое. — Змеиная улыбка мелькнула на его лице и пропала. — Но ты
ничего не получишь. А теперь, — яростный блеск в глазах потух, они
стали узкими, как у зверя перед прыжком, — теперь будешь делать то, что
я скажу.
Я не отвечала — не смела. Потому что в его искаженном лице, в напряженно
стиснувших весла руках и во всем теле было что-то, что наводило на меня
ужас; и он видел, что я его боюсь.
— Испугалась? А лодку перевернуть так просто — и ты уже под водой.
Да, это я понимала, как понимала и то, что лучше сидеть молча. Но его
издевательский тон, насмехающиеся глаза вывели меня из благоразумного
молчания.
— Не посмеешь, — презрительно ответила я. — Тебе не
вывернуться на этот раз, как удалось выкрутиться с Бобом Кингстоном — и
Лорели.
Его голос перекрыл мои слова:
— И не из такого можно выкрутиться, когда у власти ублюдочные янки.
Стоит только немного раскошелиться. А завтра у меня будет денег, сколько
угодно.
Хотя мое положение сейчас было опасно, но луч надежды, что блеснул при слове
"завтра", согрел мое сердце. Он сказал "завтра". Значит, Семь Очагов еще не
проданы. Может быть...
Он по-своему истолковал выражение моего вдруг просветлевшего лица.
— Могу заверить, что если ты думаешь, я позволю тебе извлечь из этих
денег какую-то выгоду, то ты полная дура.
— Не нужны мне твои деньги.
Он засмеялся над этими словами жутким беззвучным смехом, в безрадостном
смехе этом слышалось лишь безумие.
— Не нужны деньги? — повторил он. — Да ты душу за них
продашь, жадная тварь. — Смех прекратился так же внезапно, как гаснет в
комнате свет. — Но тебе ничего не достанется. Завтра я выставлю тебя с
твоим грязным щенком так же, как ты выгнала Таун, без гроша в кармане.
Я медленно проговорила, забыв от гнева свой страх и забыв об осторожности:
— Если ты это сделаешь, я всем поведаю о твоем позоре, о твоих
извращенных пристрастиях. Я расскажу всем, как ты украл деньги у Сесили, как
убил Боба Кингстона и Лорели...
Я говорила злобно и решительно, но вдруг осеклась. Его лицо стало мертвенно-
бледным и исказилось до неузнаваемости, я вцепилась в борта лодки и
отпрянула назад, так как он аккуратно положил весла и, невзирая на сильную
качку, поднялся во весь рост и шагнул ко мне, вытянув бледные руки.
Когда же я, отодвигаясь назад, смотрела в его посиневшее лицо и уже почти
чувствовала, как его белые пальцы дотянулись до моего горла, слишком высокая
волна подхватила, закружила лодку как лист и снова бросила ее вниз. Я
увидела, как зашатался, Сент-Клер, хватая руками воздух, и как его тело
тяжело шлепнулось в воду. Все еще отодвигаясь назад, цепляясь за борт лодки,
я видела, как вода сомкнулась над ним.
Лодка крутилась и могла вот-вот перевернуться, и воля вернула меня к
действию. Ползком я добралась до весел. Тут я увидела, как он вновь появился
над водой, лицо было обращено ко мне, руки тянулись к лодке, но нас
разделяло слишком большое для этого пространство.
Его глаза повелительно смотрели на меня над водой?
— "Греби сюда, — нетерпеливо заорал он. — Греби в мою
сторону.
Я машинально схватилась за весла. Несколько энергичных движений веслами — и
я подплыву к нему. Но я не торопилась ему на помощь. Быстрее же,
дура, — снова крикнул он. Но, пораженная внезапной мыслью, я сидела не
двигаясь и смотрела на него, а в голове у меня вертелось: "Зачем спасать
его? Спаси — и завтра ты с Дэвидом окажешься бездомной..."
Но даже на расстоянии, которое увеличивалось по мере того, как лодку
относило от него все дальше и все ближе к берегу, он читал мои мысли. И
теперь он опять скомандовал, абсолютно уверенный, что я подчинюсь ему:
— А я говорю, греби ко мне.
Но я так и не двинулась. Я только смотрела на него, и, догадавшись, что от
меня он помощи не дождется, он попытался плыть, но сильной волной его
отбросило назад. И тогда, поняв все, он издал жуткий вопль, этот
нечеловеческий крик звенел в моих ушах, как крик рассвирепевшего зверя; и я
сидела и смотрела, как его лицо снова исчезло под водой. Когда я поняла, что
больше оно не появится, то взялась за весла и направила лодку в канал.
Глава XXVIII
Следующие дни проходили передо мной как панорама кошмарного сна, лишенного
какого-либо смысла, — кошмара, в котором главной фигурой была я. Как
будто я стояла и наблюдала сменяющиеся картины, которые абсолютно не имели
никакой связи с действительностью и нисколько не трогали меня. Я видела себя
стоящей в нижнем зале Семи Очагов, вода стекала с моего плаща, и слышала
свой голос, объявляющий о том, что Сент-Клер утонул. Подозрительные глаза
Марго смотрели на меня из-за спинки кресла-каталки, где нелепо съежилась
Старая Мадам, словно, когда она закричала, из нее вытягивали жилы. Потом, не
знаю через какое время, я увидела на лестнице Женевьеву (странно, что мне
запомнились яркие розетки, которыми был усыпан ее пеньюар), ее изумленные
глаза и смешно раскрытый рот. Потом ее отец уводил ее со ступенек, но мне
показалось, что подозрительно посмотрел на меня и он.
Весь день сидела я в своей комнате, опекаемая напуганной, но преданной Тиб,
чувствуя опасливую тишину во всем доме, как в разгромленном и покинутом
врагами лагере. Она заполняла весь дом, несмотря на бесконечные стоны Старой
Мадам, что доносились из ее комнаты и не прекращались с того самого первого
ее крика. Я же была, как пловец, который долго боролся с морскими волнами и,
достигнув берега, лежал не в силах ни радоваться, ни сожалеть.
Но я не чувствовала никакой вины. Я знала, что позже все, что я сделала,
предстанет передо мной обвиняющим бледным, мертвым лицом, но пока я была
бесповоротно убеждена, что должна была поступить так, как поступила. Каждое
слово, каждый шаг, навязанный мне Семью Очагами, да и всей моей жизнью,
безошибочно вели меня к тому, что случилось, и я устало раздумывала, всегда
ли вина выглядит вот так — чудовищной паутиной, в которую попадаешь и откуда
не вырваться.
Потом Тиб уговорила меня лечь, и я прямо в одежде рухнула на кровать и
заснула — и видела сон. В этом сне Руа вместе со мной стоял на берегу
голубого пруда. Был чудеснейший весенний день, мягко светило солнце, а на
деревьях пробивалась нежная зелень. Я была счастлива так, как никогда в
своей жизни не была я счастлива. Не было ни прошлого, ни будущего. Только
синий пруд и Руа — с дразнящим смехом заглядывал мне в глаза. Но вскоре мое
счастье растаяло и сменилось кошмаром. Заглянув в пруд, я увидела на его дне
Сент-Клера, лежащего неподвижно с этим мертвым лицом. Даже во сне я поняла
правду. Я, которая так мечтала избавиться от Сент-Клера, теперь уже никогда
не освобожусь от него. Теперь меня всегда будет преследовать это бледное,
мертвое лицо.
Скрип двери моей спальни мгновенно вывел меня из забвения. Это был Тиб.
Когда я села на кровати и машинально пригладила волосы, она сообщила, что
много мужчин ищут в реке тело Сент-Клера. Она же сообщила позже, что Крэмы
уехали, несмотря на рискованное путешествие в Дэриен в такую погоду, лишь бы
не оставаться в Семи Очагах; и она же сказала мне на следующее утро, что
тело Сент-Клера вынесло на поверхность в Мэри-де-Вандер. Они не привезут его
в Семь Очагов, сказала она. Они забирают его в Дэриен. Назначено
расследование.
К этому расследованию, которое должно было быть назначено на понедельник, я
подготовилась тщательно. С помощью Тиб я перешила свое черное платье, в
котором должна предстать перед подозрительными и недоверчивыми горожанами,
чтобы по крайней мере мой внешний вид не подвергался критике. Подгоняя и
ушивая его, я думала, что это траурное одеяние было насмешкой, что это не
заставит никого поверить в то, что смерть Сент-Клера разбила мне сердце.
И это подтвердилось, как только я ступила на пристань в Дэриене. Четверо
мужчин с небрежно висящими через плечо ружьями тут же обступили меня. И
когда я, повернувшись к одному из них, спросила, не считаюсь ли я уже
арестованной, он сплюнул коричневую табачную жвачку в белую пыль и кивнул в
сторону толпы, собравшейся на пристани. Оглянувшись, я увидела, что они
стояли наготове, как гончие псы, и с радостью были готовы накинуться на
злодейку, которая снова оказалась здесь, где когда-то так гордо проходила
мимо них.
— Считайте как хотите, — сказал мой страж, — но, пока вы
здесь, благодарите шерифа, что он не захотел оставить вас им на съедение.
Прямота его ответа и вид толпы, жаждущей увидеть мое унижение, ясно показали
мне, какой опасности я подвергаюсь. Но не это стало причиной моего самого
горького разочарования. Оно охватило меня позже, когда, подходя к лавке
Ангуса Мак-Крэкина, под свист и улюлюканье, я увидела Руа. Он прислонился к
дверям магазина и стоял в стороне от толпы. Его глаза смотрели на меня
поверх снующих между нами голов так холодно и презрительно, будто я была
уличной женщиной. Больше всего остального, что происходило вокруг, меня
взбесили эти глаза. В голове у меня пронеслось: "Он согласен, чтобы я все
это выносила, не подойдет ко мне и даже не помашет рукой!" И, в порыве
страстного желания получить от него какой-нибудь приветственный знак, я
задержалась на ходу и посмотрела прямо ему в глаза. Но, уловив какую-то
слабину, волнующаяся толпа немедленно окружила меня почти вплотную,
отделяемая только моими охранниками. Они была так близко, что до меня
доносился запах пота и кукурузной водки. И я обратила свой вызывающий пыл на
них. Я нарочно взглянула на каждого, кто совал ко мне свои физиономии. Они,
должно быть, ощутили, как глубоко презираю я их, и, словно устыдившись,
отодвинулись назад, чтобы я решила, что виноваты те, кто напирал на них
сзади.
Я двинулась дальше с надменно поднятой головой, и, хотя толпа продолжала
толкаться и не отставала, я уже не обращала на них внимания. Внутри же я
чувствовала, как отчаяние забирает меня. Руа покинул меня. И эта община,
грубая и чужая, должна судить меня, решить, виновна я или нет, и я
почувствовала себя такой одинокой, как никогда.
Я едва помнила, как мы подошли к магазину Ангуса Мак-Крэкина и как входили в
него. Помещение преобразилось. Прилавок выдвинули на середину, там восседал
следователь, из сосновых досок и ящиков были сооружены ряды сидений для
свидетелей и зрителей. Все места уже были заняты, и у стен стояло полно
народу. Когда я шла за своим телохранителем к своему месту в первом ряду,
послышался гул голосов; это были возгласы облегчения тех, кто ждал начала
представления, это было голодное, жестокое ожидание жертвы, что обычно
рождается в толпе.
Сначала, сидя на своем месте, я постоянно чувствовала многочисленные глаза
этой толпы на себе, будто их взгляды проникают под одежду и дотрагиваются до
моего обнаженного тела. Но потом я стала думать о другом. Коронер, пузатый
потный человек в рубашке с короткими руками, теребил в руках пачку бумаг,
что лежала на стойке, как будто эти бумаги придавали ему уверенности и
значительности блюстителя закона. Его присяжные, шестеро замызганных
фермеров и белых оборванцев, должны были выяснить обстоятельства смерти Сент-
Клера и решить, должна ли я предстать перед судом графства. На них я даже не
взглянула так как увидела, что в дверях опять появился Руа, задержался у
входа поболтать со всякими бездельниками, беззаботно смеялся и щелкал своим
кнутом по голенищам снег, как будто он просто зашел выпить и перекинуться
шуткой со своими знакомыми в баре.
Внезапная волна движения и немедленное затишье возвестили о том, что
следователь объявил о начале разбирательства. Но я плохо слышала, что он
втолковывал своим помощникам и всем собравшимся. Что-то говорил о том, что
это не судебное заседание, а только попытка выяснить обстоятельства смерти
Сент-Клера Ле Гранда, что он требует порядка и привлечет к ответственности
каждого, кто нарушит закон или помешает процедуре. Но речь его
сопровождалась хихиканьем из зала, он был известен своей трусостью и
пристрастием к бутылке.
Слушания проходили в ужасной обстановке, и следователь, и свидетели
выражались так неформально, что никакого уважения к закону и порядку не
чувствовалось. Так или иначе, было установлено, что Сент-Клер Ле Гранд
являлся гражданином графства Глинн, штат Джорджия, что он скончался в том же
графстве при обстоятельствах, которые следует выяснить. Его тело было
вынесено на трясину Мэри-де-Вандер, и рыбак, который его обнаружил, поведал
— с большим удовольствием — обстоятельства, при которых тело было найдено, и
дал подробное описание этого тела.
Я чувствовала, что публика недовольна. И отлично понимала почему. Им
интересно было услышать только меня, может быть, я, пересказывая им свою
версию, сделаю промах, и тогда они смогут обвинить меня. И когда следователь
выкликнул мое имя, наступила тишина, которая висела и тогда, когда я шла к
кухонному стулу, установленному теперь у прилавка.
Эта тишина стояла и в продолжение всего моего рассказа, и никто не спускал с
меня глаз. Хотя я знала, что они б
...Закладка в соц.сетях
