Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...ела молча, представляя себе те картины, что вызвали в моем воображении
его слова. Немного погодя я прошептала:
— Ты сказал про своего отца, Руа. Значит, Сент-Клер всегда занимался
этим?
— Дело не только в кнуте, — сказал он. — Но даже ребенком он
уже испытывал наслаждение от того, что делал кому-то больно. И он рассказал
мне, как восьмилетним мальчишкой Сент развлекался пытками, как однажды отец
застал его...
Ослабев от ужаса, я крикнула:
— Но если твой отец знал об этом, почему он вставил Сенту Семь Очагов?
— Ничего подобного! — сказал Руа. — Он поделил поровну все —
деньги, землю и дом — между Старой Мадам, Сесиль и Сентом. Но Сенту нужно
было все забрать в свои руки, и он не успокоился, пока не добился своего. Со
Старой Мадам у него не было проблем — она всегда баловала его; не могла
отказать ему ни в чем.
— А что же было с Сесиль?
Сенту пришлось бы отчитаться перед мужем Сесили за ее долю. И все же смерть
Боба Кингстона была признана несчастным случаем. О да, Сент большой мастер
на такие дела. Никто, кроме Старой Мадам и Сесиль, не знал, что там
произошло на самом деле, а Сент знал, как заставить их молчать, даже Сесиль.
— Сент губил все, к чему прикасался. Мой отец почти разорился и умер
из-за него, потом и Сесиль. Когда он растратил ее деньги и деньги своей
матери, а долги уже могли разорить и его самого, то женился на Лорели. Мне
было тогда всего восемнадцать лет. Когда я впервые увидел ее, то мечтал, как
мы будем вместе кататься верхом и веселиться. Она была моей ровесницей,
такая хорошенькая и жизнерадостная. — Его голос упал. — Но мы так
никогда и не повеселились, как я мечтал. После свадебной ночи Лорели больше
никогда не радовалась жизни.
— Ты хочешь сказать — этот кнут? — прошептала я.
— Да.
— Но зачем она осталась с ним? Никто не мог ее заставить остаться;
почему она не ушла?
— Она любила его, Эстер. О, я не могу объяснить почему, но она любила
его до самой смерти. Бывают такие женщины.
— Бывают непростительно глупые женщины.
Он не отозвался на мои слова и продолжал, будто и не слышал их:
— Когда я вернулся с войны, то увидел, что Сент сделал с ней. Он-то
откупился и остался дома. Меня не было три года. Когда же я вернулся, то
застал Лорели спившейся и полубезумной, а у Таун появились мальчики.
— Она и об этом знала?
— К тому времени она знала уже все, что только можно знать.
— И все же осталась, — сказала я.
Он быстро повернулся ко мне и взял меня за подбородок.
— А чем же ты лучше нее? — спросил он. — Теперь ты тоже все
знаешь — о кнуте, о детях Таун, о безумии Сента. И все же ты осталась.
Он крепко держал меня за подбородок, и я не могла отвернуться или отвести
глаза. Но мне нечего было ему ответить. Не могла я ему сказать, как много я
теперь потеряю, если сбегу; как я могла объяснить ему, что меня
останавливала мысль о том, как мне придется здесь бросить то, что заработано
с таким трудом; и я, не говоря ни слова, смотрела на него. Он вдруг отпустил
мой подбородок, притянул меня к себе и снова заговорил.
— Ты ведь знаешь, что тебе надо уйти оттуда, Эстер? Забирай мальчика и
уходили? Ты можешь подать на развод, а когда получишь его, мы уедем на Запад
и построим свою ферму. — Он улыбнулся, заглядывая мне в глаза: — Из
тебя получилась бы прекрасная фермерша, Эстер.
Фермерша! При этих словах я вырвалась из его объятий, потому что вспомнила
всех фермерских жен, которых повидала на своем веку. Они проплывали передо
мной чередой, эти тоскливые серые женщины, все — разбитые тяжким трудом и
бесконечными родами; и я поняла, что ни за что не стану фермерской женой. Но
Руа, приняв мое молчание за согласие, все говорил, прижавшись щекой к моей
щеке, и торопливый голос его, казалось, подстегивал время для исполнения его
мечты. И я правда уже представляла ту сказочную картину, что он нарисовал:
хижина на поляне, долгие дни, полные солнца, и долгие ночи, полные любви.
Его мечта была такой зримой и такой чистой; но я, слушая его, только
погрустнела, так как помнила и о мучительной засухе, и о кусачих морозах, и
о зимах, длинных и холодных. И бесконечный тяжелый труд, и бесконечная
борьба за выживание.
Это мне было хорошо знакомо, и воспоминания об этом жгли меня и тогда. Но я
убежала от этого. И ни за что не вернусь к такой жизни.
"И все же, — сказала я себе, когда Руа приблизил свои губы к моим и мы
заговорили с ним на языке, доступном лишь влюбленным, — почему я не
могу иметь в жизни и любовь, и достаток? Наверняка по закону Сент-Клера
можно заставить обеспечивать меня и Дэвида. Когда я завтра встречусь со
Стивеном Перселлом, то посоветуюсь об этом и узнаю, сколько я потеряю и
сколько смогу получить. Конечно, только глупец может ради любви отказаться
от всего, чего он добился с таким трудом, а я не была так глупа. Но если бы
у меня в жизни были и любовь, и деньги..."
Я ничего не сказала Руа, но, когда его пальцы дотрагивались до моего лба и
водили по моим губам, голова моя была занята мыслью о разводе. Даже образ
разведенной женщины, какой она мне виделась всегда, не пугал меня —
печальная фигура, мишень для пересудов, прозвище "соломенная вдова", которое
преследует ее повсюду как позорная тень. Но в тот вечер это все не могло
напугать меня, потому что в тот вечер я впервые услышала восхитительный язык
любви, впервые в жизни ощутила прикосновение любимой руки к своей груди. И
хотя я упрекнула Руа, но меня это совсем не рассердило.
Да. Завтра же поговорю со Стивеном Перселлом о разводе.
Глава XXVI
На следующий день, когда я входила в приемную конторы Стивена Перселла, где
по-прежнему щебетали разноцветные попугайчики, словно время повисло
бездвижно с тех пор, как я была здесь последний раз; я находилась в самом
радужном настроении, и вопрос о разводе занимал меня даже сильнее, чем дела,
связанные с продажей урожая. Негр в белом сюртуке сообщил о том, что мистера
Перселла нет в городе и что мистер Шарплесс, другой адвокат фирмы, примет
меня; мое радужное настроение спустилось, как проткнутый воздушный шар. Хотя
я не имела дел с мистером Шарплессом — мое знакомство с ним ограничивалось
довольно прохладными поклонами при встречах, — тем не менее я его
недолюбливала. Более того, я инстинктивно чувствовала, что он отвечает мне
тем же.
Когда я вошла в его кабинет, он своими пронзительными глазками из-под
кустистых бровей стал разглядывать меня довольно нагло и с налетом циничного
любопытства, и я удивилась, чем он так заинтересовался. А его ответ на мое
прохладное, но вполне учтивое приветствие был небрежным, если не сказать
грубым.
— Перселла вызвали из города, — гавкнул он. — Важное дело.
Просил передать вам, когда зайдете. — Он открыл ящик стола, и его
коротенькие пальцы, пошарив, вытащили пачку бумаг. — Вопрос о
покупателях, что ли?
Я отвечала, что написала мистеру Перселлу с просьбой подобрать надежных
покупателей для моего риса и хлопка, но не успела я закончить фразу, как он
снова гавкнул:
— Да, да — понятно. — Он бросил документы на стол передо
мной. — Баркли и Блэкли. Спросите Джонаса Блэкли. Он купит ваш урожай —
даст хорошую цену. — Он поморщился: — Только и разговору, что о вашем
урожае. Женщина янки доказала нам, говорят.
— Не поняла, что доказала...
— Что тут понимать? Говорили, что нельзя уже ничего сделать. Рис —
гиблое дело — свободных негров не заставишь работать. Ну а вы доказали им.
Теперь все снова захотели все начать сначала. Вернуть добрые старые времена
— деньги, прекрасные лошади, парусные регаты. — Он снова сморщился, это
у него означало улыбку, как я поняла. — Ни за что не сделать. Рис —
гиблое дело. Гиблое, как мертвый янки.
Я засунула документы в ридикюль и, поблагодарив, повернулась уходить, но он
опять гавкнул:
— Минуту, пожалуйста. Кое-какие новости. Думаю, вам не мешает узнать.
— Да? — повернулась я.
Его рука затеребила массивную золотую цепочку, что висела у него на животе,
и пронзительные глазки с интересом уставились мне в лицо.
— Вам известно, что Ле Гранд собирается продать имение — целиком и
полностью?
Продать?.. — я пыталась перебороть приступ слабости, чувствуя, как
мороз пробежал по коже.
— Продает. Семь Очагов, — повторил он с удовольствием. —
Некоему Крэму. Крэм наводил здесь вчера справки. Узнавал о вашем урожае,
спрашивал про лес...
Меня поразило, что хищные глазки злорадно сверкнули, и я удивленно подумала:
"Почему этого человека так радует мое несчастье? Он что, тоже слышал
сплетни, что ходят обо мне? И ему тоже приятно видеть, как оборотистая янки
получает по заслугам".
Я выкрикнула в порыве отчаяния:
— Но он не может продать Семь Очагов.
— Не может? — Его кустистые брови подскочили. — Почему это?
Они принадлежат ему. А Крэм заплатит очень прилично.
Со спокойствием, которое наступает вслед за отчаянием, я спросила:
— Кто он такой, этот Крэм?
— Да никто насмешливо скривился он. — Белый оборванец, который
сделал деньги на войне — Бог знает, каким путем. Теперь хочет стать
аристократом. Туда же. Богат как Крез. Ах, да — имеет дочку.
— Дочку?
— Да, дочку. Отрада всей его жизни. Думает, что деньги принесут ей то,
чего не мог дать он, — старинную виллу, общество, положение.
Все, — без сомнения, в злорадной улыбке многозначительный намек, —
за что женщины готовы душу продать.
Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, абсолютно понимая мысли друг
друга. Я знала, что он думает обо мне и что он хотел, чтобы мне это было
известно. Но никто из нас не проронил ни слова, и когда я увидела, как
беспокойная рука снова потянулась к золотой цепочке, то пожелала ему всего
доброго и, невозмутимая хотя бы внешне, покинула контору. "Он не должен
почувствовать, — сказала я себе, вспоминая злорадный блеск в его
отвратительных глазках, — какая паника охватила меня и преследовала,
когда я садилась в экипаж, и будет преследовать, — поняла я, — до
тех пор, пока Семь Очагов снова не будут в безопасности".
О том, что происходило у Блэкли и Баркли, у меня осталось слабое
воспоминание. Но все же кое-что я припоминаю. Я долго торговалась с ними, и
так ожесточенно, что каждый раз Джонас Блэкли смотрел на меня, будто прямо
на его глазах женщина превращается в монстра. Но я была непреклонна. Я
твердо стояла на своей цене, сколько бы они ни убеждали меня в обратном, не
уступила ни цента. Я с улыбкой смотрела, как Блэкли все стирает и стирает
пот с румяного лица, а я настойчиво повторяла все ту же цифру. Наконец,
когда он уже выдохся, мои требования были приняты, и, все еще обильно потея,
он заполнил два чека, один на продажу риса, другой — на хлопок. Еще не
высохли чернила на чеках, а я уже ехала в банк, где оставила их, взяв только
сумму, необходимую для выплаты жалованья нефам.
Пока я ждала, когда отсчитают эти деньги, которые я попросила выдать мне в
мелких купюрах, я заметила оживление, необычное в таком солидном банке, и
вскоре поняла, что я сама тому причиной. Пересчитывая деньги, кассир за
решетчатым окошком пробормотал что-то, а посетитель рядом уставился на меня
во все глаза. Мистер Телфер, осанистый мужчина, президент банка, подошел
поприветствовать меня и поздравить с богатым урожаем:
— О вас говорят не только в Саванне, но и на всех островах
побережья. — Он низко склонился над моей рукой. — Только на
прошлой неделе нас посетило столько землевладельцев, чтобы обсудить проекты
финансирования работ на плантациях. Вы вселили в нас всех надежду.
Но его поздравления не вызвали во мне энтузиазма: что проку в моем успехе, в
том, что теперь в банке столько денег, что меня и Семь Очагов с радостью
обслужат и в будущем году? Сент-Клер собирается продать Семь Очагов. И я
понимала, насколько эта опасность была близка и реальна. Мне нужны были Семь
Очагов и все, чем они обеспечили бы мое и Дэвида будущее, больше всего на
свете.
На следующее утро, выйдя на палубу, я увидела, что вчерашнее беззаботное
солнце пропало. Небо было от края до края затянуто серой пеленой, а вода
зловеще спокойна. Стоя у борта, я слышала, как капитан, здоровый детина
разбойничьего вида со шрамом на щеке и перекошенным от этого глазом, что
придавало ему пиратский вид, сказал, что надвигается шторм. Все утро наше
судно еле-еле пробиралось между коварными мелями, а воздух становился все
тягостнее, пока все вокруг не застыло в мертвой неподвижности и наш пароход
не стал похож на игрушечный кораблик, плывущий по нарисованному морю.
Понимая, что последует за этой зловещей тишиной, я благодарила Бога за то,
что велела все-таки Вину встречать этот пароход, хотя тогда и не была
уверена, что успею вернуться на нем. Но, когда мы причалили в Дэриене, я
увидела его, поджидающего возле баркаса Зэбо, и очень обрадовалась. Мы могли
успеть в Семь Очагов до того, как начнется гроза.
Я велела Вину быстрее перенести в нашу лодку мой багаж, чтобы нам удалось
оказаться дома, пока не начался шторм и волнение на реке, — и не успели
еще последние пассажиры сойти с парохода на берег, а наши весла уже гребли
от Дэриенской пристани. Через минуту мы уже плыли вниз по реке. Чувствуя
себя так, словно я отсутствовала не две ночи, а две недели, я налетела на
Вина с вопросами. Как там Дэвид и Руперт? Что происходило, пока меня не
было?
Как всегда, негромко и неразборчиво, он отвечал:
— Руперту луч'че сегодни. А Тиб сказывала, малыш не ел, что давали, и
она вулновала об нем.
Я с досадой вздохнула. Привыкшая к детям, расцветающим на бобах да на жирной
пище, Тиб думала, что и мой слабенький Дэвид справится с такой едой. Это
было выше ее понимания: что ребенку дают по многу раз в день лишь
разбавленное молоко, да еще крошечными порциями. Она такая старательная, но
усвоит ли она это когда-нибудь?
Меня оторвал от этих мыслей голос Вина.
— Прости, Вин, я тебя не слышала.
Его глаза сначала присмотрелись ко мне, словно он хотел понять, какое
впечатление может произвести та меня его сообщение.
— Я 'казал у нас гости в доме.
Я выпрямилась.
— Гости? В доме?
— Да, 'мэм. Они приехали 'чера с мирстером Сентом. На пар'ходе
ис'Саванны. Вы с ими разминулись.
— Кого же привез мистер Ле Гранд, Вин? — Мой голос был резким, но
сдержанным, потому что я догадывалась, что он ответит.
— Жентамена и молодую леди.
— Как их зовут?
В этот момент течение, которое всегда так мешало заворачивать лодку в канал,
отвлекло полностью внимание Вина, и от него я не получила ответа. Но я и так
знала его после вчерашней встречи с мистером Шарплессом. "Некий мистер
Крэм, — сказал он, — наводил справки". И, будто это было вчера, я
вспомнила слова Стивена Перселла, произнесенные им в гостиной Семи Очагов,
тогда еще над садом танцевали стаи мотыльков: "Некто мистер Крэм, но мы
предпочитаем не иметь дело с такими клиентами". Я почти слышала его мягкий
южный выговор, с которым он произнес эту фразу. Я не думала тогда, строя с
ним планы борьбы с Сент-Клером, что какой-то Крэм, которого я никогда не
видела и даже ничего о нем не слышала, вдруг станет тем орудием, с помощью
которого мои планы будут разрушены.
И вот он уже в Семи Очагах, куда Сент-Клер привез его, чтобы показать Крэму,
что он получит за свои деньги. Я вспомнила о том, в какой порядок привела я
дом, как возделала землю и сколько боролась за то, чтобы она снова стала
плодородной, мне стало плохо при мысли о том, что все это должно пропасть.
Но как можно отнимать это все у меня? Это не его дом и не его земля. Они
мои. Я же сама вызвала к жизни это имение из грязи и запустения, так же как
дала жизнь Дэвиду. Но хотя я и твердила себе: "Это все мое", меня убивала
мысль, что все равно оно может быть продано, может принадлежать этому Крэму;
и меня опять охватила паника. Наклонившись вперед, я все подгоняла и
подгоняла Вина, и сидела холодная и натянутая, пока мы не толкнулись носом в
причал.
Когда я вошла в дом и на мгновение остановилась, го из столовой до меня
донеслись голоса и звонкий женский смех. Сент-Клер обедал с гостями. Тихо
подойдя к дверям, я стала на пороге и тут же заметила, что стол уставлен
самым дорогим фарфором и хрусталем, самой изысканной едой, а в стаканах
плещется янтарное вино. Затем я обвела стол глазами и увидела, что во главе
восседал мой великолепный муж, на другом конце самодовольно ухмылялась
Старая Мадам, а между ними — двое гостей, для которых и была выставлена вся
эта роскошь.
Они не заметили меня, занятые беседой друг с другом. Бормотание Старой Мадам
поглотило внимание этого Крэма, который сидел ко мне спиной, а Сент-Клер,
томно вращая в пальцах бокал с вином, прислушивался к девушке, что сидела
справа от него и, стреляя выпуклыми глазами, с видом "дамы из общества", как
она себе это, видимо, представляла, лопотала ему на ухо:
— Вы, наверное, думаете, что я с причудами, мистер Ле Гранд, но я не
виновата. Папа ужасно балует меня. И когда я сказала ему, что ни за что не
хочу жить в Чарльстоне — я предпочла бы какой-нибудь старинный дом, —
ну, он тут же уступил мне. Нет, — добавила она поспешно, — в
Чарльстоне в некоторых отношениях совсем ничего. И повеселиться можно — балы
и все такое, но — слишком уж много чванства.
Тут она увидела меня и раскрыла рот от удивления. Затем положила руку на
плечо Сент-Клера:
— Мистер Ле Гранд, там кто-то пришел...
Все повернулись в мою сторону, Крэм тоже повернулся на стуле, чтобы увидеть
меня. Сент-Клер без тени удивления или неловкости протянул:
— О, вы уже вернулись, — затем самым обыденным жестом указал на
меня: — Моя жена, мистер Крэм, Эстер, Мисс Женевьева Крэм.
Я поздоровалась довольно приветливо и, отказавшись от предложения Старой
Мадам поставить прибор и для меня, повернулась, чтобы тут же пойти к Дэвиду
и Руперту, но голос Сент-Клера остановил меня: — Вы удачно съездили?
Этот вопрос, заданный голосом заботливого мужа, не обманул меня, я видела,
как расчетливо блеснули его глаза, что говорило лишь о том, что его
интересует, какую выручку я привезла. Но я решила, что его алчность не будет
удовлетворена. Пожав плечами, я ответила как можно беспечнее: Так
себе, — и он даже не попытался скрыть злобное разочарование, которое я
успела заметить в его взгляде, прежде чем он снова повернулся к своей
соседке. — Миссис Ле Гранд, — сказал он ей, — выращивает риск
и хлопок.
Мистер Крэм развернулся на стуле еще больше, и его свинячьи глазки пробежали
по моей фигуре:
— Слыхал о вашем урожае, мэм. Если я куплю Семь Очагов, вам придется
поделиться со мной, каким образом добиваются таких успехов.
Взгляд Сент-Клера скользнул опять ко мне, вилка Старой Мадам зависла в
воздухе, и ясно было, как им не терпелось узнать, что за впечатление
произвели на меня эти слова. Но я оставалась невозмутимой и нисколько не
удивленной. Я решила не подыгрывать этой сцене, когда мистер Крэм произнес,
если я куплю Семь Очагов. Итак, вопрос о продаже имения еще не был решен.
Возможно, это еще придется решать мне.
Сент-Клер повернулся к девушке, Женевьеве:
— Вы могли бы работать как собака и выращивать рис и хлопок?
Она игриво стукнула его веером.
— Даже и не подумаю, я такая лентяйка. Спросите папу. — Ее
выпуклые глаза перебегали с одного на другого, остановились на мне, и я
заметила, как ребячливое и невинное выражение их сменилось холодным и
жестким: — Наверное, вы думаете, что я чудачка, да, миссис Ле Гранд?
Не имея желания отвечать на такой бессмысленный вопрос, я пробормотала:
"Извините" — и пошла к детям. На какое-то время мысли о чужих людях в этом
доме и о причинах их появления здесь отступили на задний план, ведь из
кроватки мне улыбнулся Дэвид и протянул свои худенькие ручки, чтобы
потрогать мое лицо; Руперт, сидевший со смертельной скукой на лице, когда я
открыла дверь, тут же просветлел, и приветственные гримаски Тиб согрели меня
и отогнали дурные мысли.
На кухне, как я и думала, стоял гвалт, Марго носилась взад и вперед, Маум
Люси колдовала над своими котелками и чайниками, словно Дирижер, пытающийся
заставить инструменты оркестра играть по очереди, под аккомпанемент своего
ворчания:
— Марстер Сент сам распорядился б'ужине — я на ногах целый день — ни
минуты од'дыха с обеда.
Заглянув в ее кастрюльки, я обнаружила, что меню было обильным и изысканным,
жареные индейки и пирог с голубятиной, лангусты в винном соусе, салат из
устриц, огромная свиная лопатка со сладким картофелем, тосты, джемы, желе и
приправы. Сент-Клер, как я поняла, решил вернуться к былой роскоши, на
которую я так резко наложила запрет, — и по-прежнему не считался с
расходами, я заметила также батарею бутылок с золотыми горлышками, которые,
как Марго сообщила мне, были присланы сюда еще вчера.
Но я не задержалась на кухне. Возвращаясь в гостиную, я встретила по дороге
Вина с подносом, уставленным бутылками и стаканами, и от него узнала, что
Сент-Клер с Крэмом заперлись в башне. Это сообщение меня так встревожило,
что я не смогла взяться за многочисленные неотложные дела по дому. Я ходила
по комнате, настолько поглощенная мыслями, что едва замечала, какой
разыгрался шторм — над домом стоял такой грохот, словно табун диких лошадей
проносился по небу; и стало так темно, что Марго пришлось зажечь в доме
свечи, хотя было всего четыре часа.
Наконец я взялась за свое шитье, села в гостиной, откуда могла наблюдать за
лестницей, и стала с тревогой ожидать появления Сент-Клера и Крэма, в
надежде на то, что по их лицам смогу догадаться об исходе переговоров.
Когда, около пяти, они наконец-то спустились, я тут же стала разглядывать
их, желая поскорее угадать ответ на вопрос, что мучил меня.
Они почти не разговаривали, и если упрямое выражение лица Крэма, словно
говорившего: "Будь я проклят, если соглашусь на это", воодушевило меня, то,
взглянув на Сент-Клера, я умерила свой энтузиазм. Слишком хорошо знала я это
внешнее спокойствие и невозмутимость, под которыми таилась холодная
непоколебимая решимость. "Как долго, — думала я, — сможет Крэм
сопротивляться этой неумолимой воле?" Что он понимал это, было очевидно; он
был похож на дрожащего поросенка, который, однако, упрямился. Он сел у огня,
теребя в жирных ручках платок — как капризный ребенок, который не может
получить понравившуюся ему игрушку. Наблюдая эту нерешительность, я умирала
от волнения. Ведь этой игрушкой были Семь Очагов. Получит ли он ее, несмотря
на непомерную цену.
Тут в напряженную тишину гостиной — Сент-Клер и Крэм сидели молча, только
битва между двумя волями ощущалась в атмосфере комнаты — ворвалось видение,
Женевьева, сногсшибательное видение в бледно-голубом бархате, чудовищно
драпированном на турнюре, с обнаженными пухлыми плечиками, выглядывающими из
каскада кружев, а взбитые локоны поддерживал гребень, усеянный драгоценными
камнями. И вся такая трепетная и игривая! Какие шаловливые остроты отпускала
она в адрес Сент-Клера, который, расположившись у каминной доски, наблюдал
за ней, как терпеливый мастифф наблюдает за резвящимся щенком.
Я, конечно, поняла, что глупая девочка влюблена в Сент-Клера, и нехотя
отметила, что это вполне простительно и объяснимо. Его элегантная фигура,
томно облокотившаяся у камина, тем более на фоне приведенной мною в порядок
гостиной, могла показаться привлекательной и более разумной женщине, чем
Женевьева Крэм; и, по ее мнению, несомненно, у него была масса достоинств.
Старинный род, имя, просторные земли, положение в обществе, которое отец так
жаждал купить ей и которого, как я догадалась, ему не предоставили в
разборчивом Чарльстоне.
Пока мы вкушали восхитительные блюда Маум Люси и пили золотое вино за
роскошным столом, ветер и дождь бились в окна и свечи трепетали, как
испуганные духи. Это напомнило мне другой ужин за этим столом, когда ветер
так же бился в ставни и двери и свечи так же оплывали, как сейчас. Тогда за
этим столом сидела Лорели, накануне той ночи, когда она утонула, —
...Закладка в соц.сетях
