Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...ла первый же порыв повернуться и бежать. Я знала, что
бежать было нельзя. Только оставшись и покончив с угрозой, могла я
освободиться сама и освободить Семь Очагов от заразы. Осторожно вынула я
пробку из банки с маслом и подняла ее.
Оказавшись опять снаружи, я свернула вуаль и шаль в узел и бросила назад в
лачугу, где огонь уже начинал лизать крошечными язычками солому. На
мгновение я увидела Джона Итона, свернувшегося кошкой посреди прожорливых
огненных языков...
Отойдя подальше, я наблюдала, как пламя поднимается ввысь и окрашивает
туман, повисший клубами над лесом, в малиновый цвет, и я прижала к носу
рукав, чтобы заглушить сладковатый запах горящей плоти. Я говорила себе, что
сейчас все закончится: что старые бревна хижины горят как бумага — и не
останется ничего, кроме кучки пепла.
И, словно огонь обладал силой возвращать время, я внезапно увидела себя
ребенком — ребенком, стоящим возле другого огня в другом лесу — в лесу,
который примыкал к нашему приюту. Были сумерки, нас было трое детей, но
считалось, что мы уже достаточно большие для тяжелой работы. В тот серый
вечер мы собирали хворост для растопки огромных плит и теперь собрались
вокруг костра, чтобы согреть посиневшие ручки. Снег, пушистый и мягкий, тихо
падал... тонкие сосульки свисали с голых веток. Небольшой костер, который мы
заботливо поддерживали, горел и горел, а мы, не двигаясь, стояли вокруг —
Дженни, худенькая и задумчивая, Альберта, с личиком мудрой обезьянки, и я,
самая младшая, с огромными на худом личике глазами, — стояли, словно
завороженные теплом; и, как будто пламя растопило лед в моей детской груди,
будущая жизнь показалась мне теплой и светлой. О, в тот день я знала, что в
жизни меня ждут только радости. Теперь же, стоя около горящей лачуги, я
разразилась горькими слезами, и мне казалось, что я не перестану плакать
никогда.
Глава XXII
На следующее утро, однако, когда я проснулась около пяти, моей слабости и
вялости как не бывало, и в семь часов, позавтракав, я отправилась к хижинам
и в лазарет, несмотря на жару, уже набравшую силу, и на тяжесть в теле,
которое до сих пор казалось мне неподъемным. Сознание опасности словно
впрыснуло мне в кровь какой-то мощный стимулятор, который делал подвластными
мне и самое жаркое солнце, и самые невероятные препятствия.
В лазарете я осмотрела больных, в поисках зловещих симптомов, но не нашла
их. На самом деле не было ничего более серьезного, чем обычные летние
заболевания — кишечные расстройства, малярия и случай "порчи ног" "ядовитой
росой". И, выходя оттуда, под бесконечные жалобы и стоны, я чувствовала
облегчение.
Тем не менее моя бдительность не ослабевала. Каждый день я ходила в лазарет
и выслушивала те же безобидные жалобы, бурные выражения благодарности за
принесенные подарки — студень из телячьих ножек, крепкий бульон и тому
подобное, и в доме тоже была настороже. За каждым — Сент-Клером, Старой
Мадам, Рупертом и особенно за Тиб — я внимательно и постоянно наблюдала.
Однако, когда спустя неделю Руперт заболел, я не паниковала. Слишком много
непредвиденных осложнений возникало в последние дни, так что меня застать
врасплох уже было невозможно, и я со спокойной решительностью изолировала
его в своей комнате и всем запретила туда входить. День и ночь сидела я у
его постели — пока он метался в жару и дрожал от озноба, — соблюдая все
меры предосторожности, смачивала ли я его губы уксусным раствором или
прикладывала нагретые кирпичи к ногам.
Но через сутки мое беспокойство исчезло. Не было ни покраснения кожи, ни
кровавой рвоты. Я говорила себе, что болезнь Руперта — это просто одна из
многочисленных болотных лихорадок, и я пичкала его хинином, традиционным в
таких случаях средством. Через несколько дней моя уверенность ослабла, и мне
стало опять не по себе, не меньше, чем когда я испугалась чумы, потому что
лихорадку Руперта хинин не брал. Наоборот, температура его неуклонно
повышалась и доходила до такой точки, что он начинал бредить. После этого
она так же стремительно падала, и у него начинался озноб, который тряс его,
как злобная собака пойманную крысу. Когда же это проходило, он лежал
совершенно обессиленный. Глядя в его исхудавшее лицо, на его тело, которое
таяло на глазах, я боялась, что он умирает.
Теперь все время я проводила в комнате больного. Я не различала дней и
ночей; время не имело никакого значения, потому что значение стали иметь
только холодные уксусные примочки и горячие кирпичи, сменявшие друг друга в
зависимости от приступов лихорадки. Измотанная, я думала, что не знаю, что и
хуже: жар и его пугающе бессвязное бормотание в бреду или озноб, когда,
схватив меня за руку, он жалобно умолял:
— Не дай мне замерзнуть опять, Эстер, не дай замерзнуть!
Иногда, пока я сидела у его кровати в этой печальной комнате, в дверях
появлялся Сент-Клер и спрашивал о Руперте, но таким равнодушным и
отчужденным тоном, что мне не верилось, озабочен ли он хоть чуть-чуть.
Старая Мадам тоже была не особенно обеспокоена. Если я проходила через
нижний зал на кухню, она отрывалась от своего подноса:
— Ну как там мой внук, мадемуазель?
— Ему хуже, мадам. Его жар еще сильнее, чем вчера.
Она тут же шикала и смотрела на меня с притворным сочувствием; потом она
беспокойными пальчиками, воровато, как белая мышь, начинала шарить по
тарелке; "Лихорадка всегда так проходит, мадемуазель. Потом моему внуку
станет лучше". Ее пальчики уже ухватили лакомый кусок. И, уходя на кухню, я
знала, что Старую Мадам не тронут ни здоровье Руперта, ни что другое, пока
Марго таскает ей с кухни подносики.
Но на десятый день его болезни я уже опасалась за жизнь Руперта серьезно.
Его температура снова подскочила, потом озноб истерзал его так, что он лежал
в оцепенении, похожем на смертельный сон, и меня охватила паника. Хотя было
уже поздно, я бегом послала Тиб за Вином, а когда он наконец явился,
отправила его в Дэриен за доктором Туаттаном. В ожидании их возвращения я
без конца ходила по дому, от кровати Руперта и до входной двери, откуда было
видно канал, и обратно в свою печальную комнату, чтобы снова безутешно
склониться над Рупертом. И вот, когда я в очередной раз остановилась так у
его постели, вдруг почувствовала, что на пороге появился Сент-Клер.
— Моя мать говорит, что вы, наконец-то, послали за Туаттаном.
Быстро, боясь, что наши голоса потревожат Руперта, я пересекла комнату и
остановилась перед ним в дверях:
— И что вы хотите сказать этим "наконец"? — спросила я холодно.
— Я хочу сказать, что вам давно следовало послать за ним. Почему вы
этого не делали? Чего вы боялись?
Я не собиралась отвечать. Тем не менее сомнение зародилось у меня в голове.
Что ему было известно — как он мог узнать, что я опасаюсь желтой лихорадки?
Или этот вопрос вырвался у него из постоянного желания упрекать, даже если
упрек незаслуженный?
— Это все, что вы хотите сказать? — спросила я.
— Нет. Я хочу вам сказать, что из-за вас я опоздал на пароход в
Саванну. Вин должен был везти меня в Дэриен. Но для вас, мне кажется, это не
имеет значения.
— Ни малейшего. Имеет значение то, что Руперту нужен доктор.
— Все равно — это черт знает что — опоздать на пароход.
Подойдя еще ближе, я заглянула прямо ему в лицо.
— Вы что, не знаете, что Руперт опасно болен? Опасно! И все из-за вас.
Недобрая улыбка появилась на его губах:
— Значит, меня уже облекли силами провидения. Только в чем же моя вина?
— Вы посылали его на рисовые болота. Если бы вы только захотели его
погубить, то лучшего способа нельзя и придумать...
Эти слова вырвались у меня случайно, в запальчивости и без всяких намерений,
так что я не было готова к тому, что за ними последовало. Его белая рука
размахнулась и больно ударила меня по губам. Я услышала его голос, зловеще
спокойный: "Думать надо, когда говоришь, дура", и, оглушенная
неожиданностью, я только стояла и во все глаза смотрела на него, закрыв
рукой разбитый рот. Глаза, которые в свою очередь вцепились в меня взглядом,
были такими злобными, такими безжалостными, что я не удивилась бы, если бы
вдруг почувствовала его руки на своем горле.
Но прежде чем я успела заговорить, даже прежде чем я успела осознать, за что
он ударил меня, я увидела Вина, выглядывающего из-за плеча Сент-Клера, его
глаза перебегали с меня на него, и я услышала, как он говорит: "'Десь докта,
миз Эстер". Громоздкая фигура доктора Туаттана обозначилась позади Вина.
Я все еще не могла заговорить. Как каменная стояла я, когда Сент-Клер
протянул:
— Ах, это вы, Туаттан. Взгляните на моего сына. Вот, Эстер, тебе надо
познакомиться с доктором Туаттаном. Моя жена, доктор, — скоро ей самой
понадобятся ваши услуги. — И совершенно непринужденно он прошел мимо
меня и проводил его в комнату: — Вот мальчик, доктор.
Я стояла в ногах кровати, пока доктор, наклонившись над постелью, осматривал
Руперта, его немытые руки нажимали на маленький живот то тут, то там, потом
передвигались, чтобы пощупать пульс на безжизненном запястье, — но я
едва замечала, что происходит. Потому что Сент-Клер подошел и стал возле
меня и положил свою белую руку на полированную спинку кровати, и я,
завороженная ужасом, взирала на эту руку. Я снова чувствовала быстрый удар
по губам, снова слышала зловещий голос, предупреждающий меня о том, чтобы я
молчала; и вдруг эта безобразная сцена, — прежде чем я поняла, —
предстала передо мной так ясно, словно я вышла из темного чулана на яркий
свет. Я поняла, что, когда я, не задумываясь, выкрикнула эти обвинительные
слова, он испугался, что Вин и доктор Туаттан, поднимаясь по лестнице, могли
их услышать и если услышали, то от слов, как от камешков, брошенных в озеро,
пойдут многочисленные и опасные для него круги, которые, если разобраться,
могут обернуться для него катастрофой. По какой-то причине, произнесенные
случайно, мои слова таили для него угрозу. Теперь я поняла эту причину. Я
сказала правду. Он хотел смерти Руперта.
Но Руперт не умер. Прошли дни — казалось, что это были годы, хотя на самом
деле только недели, — и приступы лихорадочного жара уже стали не такими
тяжелыми, и озноб уже не так жестоко сотрясал его, словно взбунтовавшись
против наказания, больное тело отвоевывало себе все больше времени для
отдыха и собиралось с силами. Как-то сумеречным августовским вечером я
очнулась из полудремы, сидя в кресле возле кровати, и увидела, что он
смотрит на меня; глаза его были чистыми и ясными.
— Эстер, — позвал он слабым голосом.
— Что, Руперт?
— Я был болен, да?
— Очень болен, но теперь ты поправляешься.
Он лежал не двигаясь, но продолжал смотреть на меня ясным взглядом. Затем он
опять заговорил:
— Эстер...
— Да, Руперт.
— Это неправда — то, что я сказал тогда...
Я сидела тихо, в какое-то мгновение я забеспокоилась — прояснился ли его
разум на самом деле? — но когда он заговорил дальше, я поняла, что он
имеет в виду:
— Я вовсе не ненавижу тебя. И никогда этого не было.
Я взяла его за руку.
— Я знала, что это неправда. Я все поняла.
Он медленно произнес:
— Я видел, как папа ударил тебя там, у двери...
— Ударил меня? — Я беспечно рассмеялась. — О нет, Руперт. Это
тебе приснился дурной сон.
Но он настойчиво повторил:
— Я видел. В тот день, когда приехал доктор.
Я решила успокоить его:
— Ты был так болен. Твой папа волновался за тебя и был расстроен.
Он отрицательно покачал головой.
— Нет. Папа ударил тебя — я слышал, что ты ему сказала.
— Слышал?
— И ты была права, Эстер, — это папа виноват, что я
заболел, — он хотел этого.
Я увидела, что в его темных широко открытых глазах стоит еще один вопрос, и
испугалась этого вопроса, поэтому, чтобы отвлечь его, заговорила о том,
какой чудесный бульон Маум Люси приготовила для него сегодня; я
обрадовалась, когда глаза его слегка загорелись при упоминании о еде. Но по
дороге на кухню я все думала о его словах и даже пришла к выводу, что, может
быть, и не совсем сожалею о болезни Руперта. В этой лихорадке сгорели все
сомнения и вся ложь, которой Сент-Клер пытался разлучить нас, — она
вернула его мне и, более того, лишила Сент-Клера возможности воспользоваться
этим способом еще раз. Нет, я даже могла быть в чем-то благодарна болезни
Руперта. По крайней мере здесь я победила Сент-Клера.
Август, со своей неослабевающей жарой, катился к сентябрю, когда лихорадка
наконец ослабила горячие объятия, а озноб полностью исчез. Но все же она еще
удерживала сомнительную победу. Потому что Руперт стал похож на собственную
тень и был таким слабым и вялым, что я порой сомневалась, вернется ли
прежний вид к этому истощенному тельцу, к этим ставшим похожими на куриные
лапки ручкам, к острым, как лезвия ножей, ребрам, торчащим на впалой груди.
Но я даже не представляла себе, что месяцы должны были пройти, прежде чем
болезнь, напавшая на него из малярийных болот, отпустит его полностью. Снова
и снова его охватывали внезапные приступы горячки, когда жар сменялся
ознобом, словно болезнь не могла смириться с тем, что ей придется его
оставить.
Но вот настали дни, когда эти приступы больше не повторялись, и мы с Маум
Люси и Тиб принялись усиленно откармливать его питательной едой и
прохладительными напитками, и теперь игры и чтение книжек сменялись часами
спокойного сна. Постепенно тело его утратило ужасающие очертания. Ребра
больше не торчали, птичьи лапки вновь превратились в прежние живые руки
Руперта, искусно мастерили бумажные кораблики и пускали их в морское
плавание по одеялу.
Однажды утром, в начале сентября, ему было разрешено встать с кровати и
переместиться в кресло-качалку, чтобы позавтракать; и тогда я, оставив его в
обществе Тиб, смогла наконец спуститься на парадное крыльцо и с помощью Шема
медленно и неуклюже залезла в повозку. Впервые за все время болезни Руперта
я выезжала на поля. И сегодня я обязательно должна там быть, ведь начинался
сбор хлопка. Когда Шем взял вожжи и цокнул терпеливому мулу, я
разволновалась, как девушка перед свиданием с возлюбленным, которого давно
не видела.
Сидя рядом с Шемом в повозке, я не могла надышаться этой красотой, мои глаза
не могли насмотреться и на сады, и на воду и устремлялись к огромным полям и
рисовым затонам за ними, простирающимся до самого горизонта. Я видела, что
сентябрь уже обнимал лето своими смуглыми нежными ладонями. То тут, то там
золотился среди зелени желтый или алый листок, а кусты сумаха напоминали
горящие на костре вязанки хвороста.
Под цокот копыт нашего мула Шем говорил о том, как проходит сбор урожая.
Стелла сегодня обещала собрать девяносто фунтов. Он хихикнул, когда
заговорил о Линетте, которая, не желая уступать Стелле — причине ее раздоров
с мужем Тобом, — тоже работала как дьявол. Но все же, продолжал он,
чтобы собрать хлопок вовремя, ему пришлось нанять еще рабочих в Дэриене. И
после этого настанет черед риса. Все, о чем нам оставалось
беспокоиться, — это погода, говорил он, глядя на чистейшее небо.
Когда мы остановили мула, я вышла полюбоваться на огромное снежное поле;
ряды раскрывавшихся коробочек протянулись так далеко, что не охватит глаз, и
эта картина так взволновала меня, что, будь я более чувствительной женщиной,
из глаз моих брызнули бы слезы. Это было воплощение мечты, мечты,
достигнутой с таким трудом, что сама она растворилась в этих трудах. Неужели
так всегда, удивлялась я, — что в борьбе за ее достижение теряется
очарование самой мечты.
Снова забравшись в повозку, я сидела возле Шема и наблюдала за неграми,
согнувшимися между бороздами, за их руками, срывающими и бросающими
коробочки почти со скоростью света, некоторые работали молча, другие
перекликались между собой или что-то напевали себе под нос. Я видела дядюшку
Эрли, его руки, стремительные как стрижи, Стеллу и Тоба, которые старались
работать на одной полосе, но отдельной от Линетты, сморщенной и сердитой, с
бешеной скоростью собиравшей хлопок, но не спускавшей подозрительных глаз с
обоих. Шем снова хихикнул:
— Ах эта Стелла! И вовсе не нужен ей 'тот Тоб. Она играет с ним, как
кошка хвостом, чтобы позлит' Линетт. Линетте надоб знат', что Стелле не
нуж'н никого, кроме одного му'чины...
Развеселившись, я спросила:
— А в кого же Стелла влюблена?
— Джона Итона. Вы помните Джона Итона, миз Эстер?
Мое веселье тут же прошло. Я снова увидела перед собой тело Джона Итона,
свернувшееся на соломе посреди жадных языков пламени, — не знала я,
что, оказывается, Стелла ждет его.
С нарочитой небрежностью я спросила:
— А куда он делся, этот Джон Итон?
Шем озадаченно покачал головой:
— Ни'тто не знает. Даже и Стелла. Кто говорит, что подался в Саванну,
кто видел его в Дэриене перед Четвертым июлем. А Стелла! С ума сходит, как
подумает, что его засекли или сожгли ку-клуксы, ведь Джон Итон такой
дерзкий.
Он повернул мула к рисовым полям, но, пока мы ехали туда, мое настроение
упало. Но когда мы вышли из повозки и встали на краю рисовых затонов и я
увидела золотые стебли, блестевшие в солнечном свете, печальные мысли о
Джоне Итоне и Стелле покинули меня. Потом я вовсе забыла о них, когда Шем
заговорил о рисе. Он насчитал не менее двухсот зерен на стебле и сказал, что
это потянет на сорок семь за бушель, вместо стандарта по сорок пять. И
порадовавшись его гордости — гордости за хорошо сделанную работу, — я
решила, что, когда урожай будет собран, куплю ему большие серебряные часы,
какие, я видела, вносят преуспевающие надсмотрщики; наверняка я смогу купить
такие в Дэриене, и не слишком дорого.
С помощью дополнительных работников, нанятых Шемом в Дэриене, к концу недели
хлопок был убран, упакован и готов к отправке агентам в Саванну. Проверяя с
Шемом подсчеты, я испытывала торжество игрока, который, несмотря на
невезение, наконец видит, что удача повернулась к нему лицом. Хлопок
принесет мне по меньшей мере три тысячи долларов, и если все пойдет хорошо,
рис принесет столько же и даже больше. Эта мысль облегчала работу и даже
ослабляла душную жару которая стояла в сарае, где мы сидели. И когда
количество мешков все увеличивалось и я сидела и слушала возгласы Шема: "Это
же первоклассный хлопок" и "Он пойдет по хорошей цене", я уже почти ощущала
выигрыш в своих ладонях.
В понедельник начался сбор риса, и в шесть я уже была в поле, несмотря на
бессонную ночь, когда меня изводили боли в спине, как изводит зубная боль.
Поднявшись, я думала, что не смогу идти. Комната кружилась у меня перед
глазами, а лицо, отраженное в зеркале, было изможденным и бледным. Но я
отбросила свои сомнения. Ничто не могло меня удержать от поездки на рисовые
поля.
Все следующие дни я пропадала на рисовом поле, поражаясь, как Шем
управляется с неграми. Они работали неустанно и быстро, так как все мы — и
работники, и Шем, и я — боялись дождя, который мог погубить снятый урожай.
Иногда, во время наблюдений за Шемом, слушая его: "Ско'ко нажал, Клэренс?
Надо сжать 'ще четверть до обеда"; "Давай сюда, Тоб, у нас еще полно что
з'делать" мне казалось, что мы устроили гонки с природой, хотя на синем небе
не было ни намека на облачко; только духота, что нависла в дрожащей дымке,
говорила о собирающемся шторме, но чистое небо все держалось над жатвой и
сушкой урожая, и мой оптимизм не угасал.
Но когда пришло время перевозок, я уже не радовалась так. Правда, небо было
ясным и синим, когда в то утро я ехала на поля, но белые пушистые облака,
плывущие лениво, словно бесцельно, все собирались на западе в большую стаю.
Я видела, как Шем беспокойно следит за ними время от времени, пока негры,
которые уже работали почти лихорадочно, поднимали узлы с рисом — такие
огромные, что наполовину закрывали носильщиков — и таскали их на
плоскодонки, привязанные у берега реки, с величайшей легкостью перешагивая
через каналы из одного болота в другое.
Они так резво работали, подгоняемые неутомимым Шемом, что, когда облачный
край неба потемнел, последний узел был уложен на плоскодонку, и все они
уведены в укрытие. И когда Шем поставил Клэренса сторожить урожай от воров,
то вернулся за мной. Когда мы сели в повозку, он пребывал в прекраснейшем
настроении. На кучевые облака, потемневшие за последние полчаса, он теперь и
не глядел, лишь бросил один подозрительный взгляд в их сторону и рассмеялся.
Теперь пусть угроза бушует хоть целый день, предложил он. Теперь пусть
разразится: рис в безопасности.
Я едва понимала, о чем он говорит. Боль, которая последние дни потихоньку
разрасталась у меня в спине, стала мучительной, и я напряженно сидела на
краю жесткого сиденья, вцепившись руками в его края, стиснув зубы. Смутно я
видела, как небо вдруг почернело, как деревья замотали головами, как дикие
лошади, как оранжевая стрела зигзагом пронзила небо; но я помнила только о
боли в спине, которая расползлась по телу и зажала бедра в смертельные
тиски.
Издалека до меня доносился голос Шема: "Терпите еще, миз Эстер. С'час будем
у дома". Но его слова не имели со мной ничего общего. Удар грома раздался
прямо над головой — я видела, как гигантский дуб раскололся пополам сверху
донизу, словно то дерево было частью боли, что пронзила и меня — как то
дерево, я должна была расколоться, — и какая-то женщина кричала и
кричала, но только тогда, когда Шем взял меня на руки, чтобы внести в дом, я
поняла, что кричала это я.
Я лежала на кровати — не на своей, — на моей кровати лежал
Руперт, — это же была кровать гувернантки. Боль подступала и уходила —
как лихорадка у Руперта, что поднималась и падала, поднималась и падала. Я
плыла где-то на грани сознания, сейчас опять падала в темное забытье, откуда
боль возвращала меня к реальности — звукам торопливых шагов, голосу Маум
Люси: "Эта ребенка приходит до сроку", голосу Марго, холодному и
вызывающему: "Можетта и не до сроку".
С болью смешивались звуки ветра, дождя, хлеставшего в окна, свет молнии,
освещавший комнату, звонкие раскаты грома. Но рис был в безопасности — и как
вовремя. Затем рис уходил далеко — только боль была близко. Я была деревом в
лесу. "Как молодое деревце" — сказал Руа. Я была деревом, и с каждым
ударом грома боль приходила опять. Почему эта женщина все кричит и кричит?
Я слышала, как произнесли имя доктора Туаттана. И через какое-то время —
похоже, вечность, я скорее почувствовала, чем увидела, фигуру Сент-Клера,
возвышающуюся надо мной. "С ней все в порядке, — протянул он. — Не
нужно вытаскивать доктора Туаттана в такой шторм". Тогда я засмеялась. Я
вспомнила голос Руа, произносящий: "Из тебя бы вышел неплохой доктор, Сент —
но "излечи себя, врачующий", интересно, понял ли Сент-Клер, чему я смеялась.
Затем снова ударил гром, а с ним пришла и боль — и вопли этой женщины
заглушили мой смех. Почему та женщина все кричит и кричит?
Я вернулась к мягкому звуку дождя, к свету от огня, пляшущему по стенам
темной комнаты, и были только я и дождь, и свет от камина, и освобождение от
боли. Я с наслаждением осознавала это облегчение, но осторожно, как долго
голодавший должен сначала осторожно попробовать свежей холодной воды. Я почему-
то знала, что ребенок мой родился — но живой или мертвый — я не знала и даже
не хотела знать. Я хотела только одного — лежать в темной комнате, не
двигаясь и не думая ни о чем, чувствуя, что иначе снова обрушатся проблемы,
от которых боль унесла меня.
Но немного погодя мое дремлющее сознание заработало и осознало первый звук —
слабый скрип, скрипело где-то в комнате, ритмично и неустанно, и каким-то
образом было связано и звучало в унисон с движением огромной тени на стене и
потолке; и когда в голове прояснилось, я поняла, что кто-то сидит на низком
стульчике у камина и раскачивается на нем. В тени на потолке я узнала
усыпанную косичками голову Тиб.
— Тиб, — сказала я и испугалась звука собственного голоса.
Раскачивание тут же прекратилось, и она подошла к моей постели с белым
свертком в руках и тревожно вглядываясь в меня. — Вы звали меня, миз
Эстер? — благоговейным голосом спросила она.
— Да. Это ребенок?
Даже в темноте я поняла, что она улыбается, но она не ответила. Вместо этого
она положила сверток около меня.
— Он
...Закладка в соц.сетях
