Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...вие Лорели мне уже не надо
будет выполнять, а Семь Очагов будут избавлены от нее самой и от того, что
влечет за собой ее присутствие здесь.
Да, я должна позаботиться о том, чтобы Таун по своей воле покинула Семь
Очагов, и заняться этим надо сегодня же, как только Сент-Клер уедет в
Саванну, куда он собирался, как мне было известно, потому что я слышала, что
он приказал Вину быть готовым отвезти его в Дэриен.
Поднявшись, как обычно, в шесть часов, я пошла на кухню отдать распоряжения
насчет завтрака. После этого я снова стала обучать Тиб ухаживать за Дэвидом.
Это было довольно утомительно, но в тот день я наконец была вознаграждена и
с облегчением отправилась за подносом для Руперта, который в тот день
проснулся снова слабым и вялым. Наверняка через день-другой я смогу оставить
Дэвида на Тиб, если мне придется ехать в Саванну.
Только я принесла поднос с едой Руперту, который сидел в кресле у окна, безо
всякого интереса глядя в сад, как вошла Марго и сообщила, что Сент-Клер
желает видеть меня в гостиной. Повязав Руперту салфетку и задержавшись,
чтобы уговорить его приняться за обед (последние дни у него был плохой
аппетит), я пошла в гостиную, где Сент-Клер, разодетый как франт, ожидал,
стоя у камина, на пороге остановилась и нетерпеливо спросила:
— Вы хотели видеть меня?
— Да.
Я подождала, пока он заговорит, но он не торопился, я так же нетерпеливо
бросила:
— Слушаю вас?
— Я хочу знать, когда вы собираетесь продавать рис и хлопок?
— Как только смогу отправиться в Саванну.
— И это будет?.. — он оставил вопрос незаконченным.
— Как только я смогу оставить Руперта и Дэвида.
Он отмахнулся.
— Ну, надо поторопиться. Мне чертовски нужны деньги.
— Я уже сказала, как только смогу. — Я прекрасно понимала,
несмотря на спокойный тон, что он пытается давить на меня, и меня это
раздражало. — И вы можете быть уверены, что получите свою долю.
Его презрительный взгляд скользнул в мою сторону.
— Кстати, вы можете сказать, какова она может быть?
— Как я могу сказать, если еще не знаю, сколько получу за рис и хлопок?
Он секунду помолчал, затем протянул:
— Ну, я думаю, достаточно.
— А какую сумму вы считаете достаточной? — саркастически спросила
я.
— Мне вряд ли будет достаточно какой-то жалкой суммы. У меня есть определенные обязательства...
— Но вы уже заняли из денег Руперта на их уплату.
Он вновь пожал плечами, словно речь шла о чем-то незначительном, но я
отлично поняла, как если бы он сказал это словами, что тех денег ему на
уплату долгов не хватило. Он их, конечно, проиграл и теперь оказался в таком
же положении. Интересно, заплатил ли он Хиббарду?
Но сейчас он стоял, поправляя воротничок и манжеты холеными пальцами,
показывая, что собирается уходить. Но когда он с невозмутимым видом
направился к двери, я остановила его.
— Подождите минуту, — сказала я. — Нам надо кое-что уладить
раз и навсегда — теперь же.
Тогда он обернулся:
— Да?
— Речь пойдет о Таун.
Хотя ни один мускул не дрогнул на его лице, я почувствовала, что внутренне
он напрягся; но он лишь спросил и так, словно его абсолютно не волновал этот
вопрос:
— Опять Таун? Вы никак не можете отделаться от своей ревности к ней?
Я посмотрела на него с нескрываемым любопытством.
— Так значит, я ревную к Таун?
Его понимающая улыбочка умерила мое веселье.
— Вы всегда ревновали к ней.
Хотя наглость этого утверждения и разозлила меня, но какое-то нестерпимое
веселье прорывалось сквозь мой гнев. Я расхохоталась; и, пока я смеялась, он
неподвижно стоял, уставившись мне в глаза. Когда мой смех затих, он
протянул:
— Вас это забавляет?
— Да, очень.
— А могу я узнать, что же смешного во всем этом?
— Да, — выложила я, — я скажу — и с большим удовольствием.
Меня забавляет то, что вы считали меня такой дурой, которая поверит в ваши
гнусные россказни о Руа — ведь вы считаете, что я ревную Таун к нему, не так
ли?
— В ту ночь, когда вы увидели его на ее постели, — его улыбочка
была злорадной и вызывающей, — вы были похожи на жалкую кошку...
Я взорвалась:
— Да. Потому что вы хотели, чтобы я думала о Руа, что он... — я
запнулась. — И какое-то время я так и думала. Но теперь я кое-что
узнала. Оказывается, это вы всегда ходили к Таун.
— Вы свихнулись? — Его голос ничуть не повысился, только зловещее
спокойствие слышалось в нем.
— Нет, я прекрасно соображаю, наверное, впервые со времени вашей
женитьбы на мне. Мне все известно.
— И что же Руа наболтал вам?
— Он мне Не говорил ничего. Ему ничего не пришлось мне рассказывать...
— Понятно! Вам просто захотелось закатить сцену. Я смотрела прямо ему в
глаза.
— Прошлой ночью я проследила за вами, когда вы пошли к дому Таун. Я
видела все — через окно.
Он стоял словно статуя, неподвижная и бездыханная, но я заметила, как глаза
его бешено загорелись; но, будучи сама еще в гневе, я не испугалась их.
— И вы еще, — продолжала я, — смеете угрожать моему сыну и
мне! Что ж, предупреждаю. Берегитесь, если попробуете нам навредить. Тогда
весь свет узнает о вашей извращенной страсти.
Если бы перед мной извивалась гигантская змея, готовая прыгнуть на меня, то
и она была бы не так страшна, как он сейчас, и все же я чувствовала, что он
не посмеет прыгнуть; интуиция подсказывала мне, что я взяла над ним верх, и
я решила закрепить свое преимущество.
— Так вот — что касается Таун. Деньги Руперта и так довольно долго
содержали ее и ее детей. Теперь она должна начать работать, как и все
остальные. И я не потерплю вашего вмешательства. Понятно?
Я смотрела на него, не опуская глаз под его пристальным взглядом. Я видела,
как глаза его разгораются каким-то ужасным огнем, и догадывалась, что в нем
происходит страшная борьба, и тут я поняла, что имею дело с безумным. Я не
удивилась, если бы он вдруг издал жуткий вопль.
Но он, по крайней мере на этот раз, сохранил самообладание. Минуту мы стояли
друг перед другом, и никто из нас не отводил глаз, не желая уступить
другому, наконец он произнес:
— Я же сказал, чтобы Таун оставили в покое. — Голос его был
бесчувственный, как всегда.
— Таун должна работать...
— ...и если ей будут досаждать....
— Что вы тогда сделаете? — спросила я медленно и презрительно.
Сначала он стоял неподвижно и испытующим взглядом смотрел мне в глаза. А
затем, впервые за все время, что я знала его, он засмеялся. Это был смех,
какого я и представить себе не могла: это был ужасный беззвучный смех,
который, несмотря на то, что его не было слышно, заполнил всю комнату каким-
то кошмарным духом. Когда он прекратил смеяться, то повернулся, прошел своим
глухим шагом через парадную дверь и зашагал по дорожке к причалу. Я тут же
прошла через зал на заднее крыльцо и зашагала по тропинке, которая вела к
дому Таун.
Все мои дурные предчувствия, все мои страхи перед неизвестностью будущего
растаяли, словно поступки, подстегнутые гневом, растворили их. Я вдруг
перестала бояться.
Не дойдя до дома Таун, я уже увидела ее. Она стояла, прислонившись к двери,
как в тот день — как давно это было, — когда я только приехала в Семь
Очагов. Теперь я вспомнила надменный взгляд, которым она удостоила меня в
тот раз, и другие воспоминания о ее высокомерном нахальстве нахлынули на
меня: ее отказ от работы, плевок на рождественские подарки, моя крошечная
фигурка, утыканная колючками; и, когда бы я ни проходила мимо, ее
презрительно вздернутый подбородок! Все эти картины укрепили мое решение
изгнать ее из Семи Очагов и рассеяли жалость, которую я на мгновение
почувствовала, вспомнив, какой я видела ее вчера ночью, — будто побитую
собаку, которая все равно боготворит своего безумного хозяина. Решительным
шагом я подошла прямо к ней и встала рядом на пороге.
Она подняла на меня мягкие карие глаза, которые, однако, насторожились.
— Да, мэм, — сказала она и подождала.
— Мне нужно поговорить с тобой.
— Да, мэм, — мягко повторила она и снова подождала.
— О том, что тебе придется работать. — Несмотря на мой властный
тон, который должен был дать понять, что я не шучу, я решила держаться как
можно вежливее. — Завтра утром ты вместе с остальными неграми придешь и
получишь свое задание на день.
Она выслушала; лицо ее помрачнело, затем спросила:
— Хочите 'казать, чтоб я работала?
— Да, именно это.
— А мартсер Сент-Клер сказал, чтоб я заработала?
— Здесь распоряжаюсь я. Приказы ты должна получать от меня, так вот я
приказываю тебе работать так же, как и все остальные.
Не успела я закончить, как на ее лице уже возникла эта ненавистная
полуулыбочка. Сожаление и забавное удивление выражала эта улыбка, которой
обычно улыбаются в ответ на вопрос неразумного ребенка. Некоторое время она
стояла, улыбаясь так, затем мягко спросила:
— Вы ведь знаете, что я не заработаю, правда же?
Откровенность ее признания застала меня врасплох, хотя чего мне было еще
ожидать. Разве я не видела, как она высокомерно и самоуверенно держится,
будто знает нечто такое, что всегда обеспечит ей благополучие в этой жизни?
И я почему-то почувствовала себя пристыженной. Она, наложница, чувствовала
себя защищенной, а я, жена, не знала такого спокойствия — никогда не знала.
И при мысли об этом моя натянутая вежливость исчезла.
— Кем ты себя вообразила? — спросила я презрительно. — За
что, ты думаешь, твои дети и ты сама получаете здесь пищу и кров, в то время
как ты пальцем не шевельнешь, чтобы заработать все это?
Ее темные глаза пристально смотрели на меня.
— Я 'сегда принадлежу иму, — гордо произнесла она. — Я давно
принадлежу иму. Думаеш', пришла сюда и 'зяла его. Но ему ни нада такой белой
дохлятины, как ты.
— Как ты смеешь говорить со мной таким тоном? — перебила я ее. Она
же продолжала, как будто и не слышала:
— Что за любов' ты мож'шь дать ему? Я даю ему ту любов', какой ему
нада. — Она неожиданно шагнула, и темное лицо оказалось рядом с
моим. — "Вы, белые жен'чины, все похожие. Думаете, му'чина должен стать
щаслив, если вы разишите ему чуть-чуть поиграть с вами в ваше чистых
постельках.
Я стояла, скованная ненавистью к ней, к темной коже, к запаху ее
чувственного тела, который доносился до меня. Меня переполняло желание
ужалить ее как можно больнее, ее, которую я никак не могла уязвить.
Сквозь зубы я проговорила:
— Значит, тебе нравится, чтобы он пробирался сюда тайком и избивал тебя
как собаку, так, что ли? — Мой смех прозвучал резко и грубо.
Она же гордо отвечала:
— Он можжаит делат' со мной, что он хочет делат'. За этого он взял
меня. Когда вы женились, он уходил. — Опять эта снисходительная
улыбочка. — Но он возвернулся. — Она вдруг отшагнула назад и мягко
пропела: — Он 'сегда возвернется.
— Завтра, — теперь я говорила властным бесчувственным
голосом, — ты придешь за работой. Будешь получать два доллара каждую
неделю, можешь жить в этом доме, а также получать еду. А когда ты не выйдешь
на работу, твоя доля будет урезана. — Я сделала паузу, потом настойчиво
спросила: — Это ясно?
Она посмотрела на меня серьезным испытующим взглядом.
— Вам не нада, чтоб я заработала, да? Нада, чтоб я ушла прочь, так?
— Уйдешь ты или останешься, мне все равно. Но если ты останешься, то
должна работать.
Она медленно покачала головой.
— Нет, 'мэм, я не заработаю. Он хочет меня не для работы. Он хочет меня
для себя — вот, что он хочет.
— А я говорю, что если ты останешься, то будешь работать.
— Я не стану работат' — я уйду от этого места. Это вы хотите, так?
Я перевела дух — да, это то, чего я так хочу, чтобы она ушла отсюда без шума
и пыли; но я не подала вида. Вместо этого я постаралась снова заговорить как
можно вежливее.
— Если ты отказываешься подчиниться общим правилам, тебе, наверное,
лучше будет уйти.
Она мягко повторила:
— Я з'казала — я уйду.
— Ну что ж. Когда Вин вернется, я скажу ему, чтобы отвез тебя в Дэриен,
если ты будешь готова. — Потом, заметив в больших глазах проблеск
сомнения, я добавила: — Если ты действительно решила уехать.
— Да', 'мэм. — Ее голос упал почти до шепота. — Я уехаю.
Без малейших объяснений я повернулась и пошла назад, к дому; но ее голос — и
теперь он не был таким мягким — прозвенел гордо и уверенно.
— Я уехаю, — сказала она, — но я возвернусь назад. Он
приведет меня назад.
Она уехала. Поздно вечером я видела ее и Лема и Вилли на причале, у каждого
был свой узелок, и при виде их я почувствовала укол совести, Лем и Вилли
были похожи на двух испуганных кроликов, уцепившихся за юбку Таун. Где они
будут сегодня ночевать? И что будут есть? Я позвала Тиб и послала ее на
причал с двумя долларами для Таун. Из окна я видела, как она выполнила мое
поручение; но напрасно расточала я и свое сочувствие, и деньги, потому что,
когда Тиб протянула их ей, она схватила деньги и швырнула их в канал, а
потом вытерла руки о подол, словно запачкала их чем-то. Немного погодя,
когда она села в лодку, я видела по ее вздымающейся груди, что она все еще
горела от гнева, и, когда лодка отплывала вниз по каналу, она сидела, гордо
выпрямившись. Она с тоскою смотрела назад, на Семь Очагов, пока деревья не
скрыли их из виду.
Глава XXV
Два дня спустя Вин повез меня в Дэриен, где я собиралась сесть на пароход до
Саванны, и, как только мы поплыли по каналу, мое настроение поднялось. Все
утро я раздавала какие-то мелкие указания, неизбежные ввиду моего
предстоящего отсутствия, и делала бесчисленные напоминания Тиб о том, как
ухаживать за Дэвидом и Рупертом. Меня так измучило прощание с бледным
тихоней Дэвидом с тоскующим взглядом Руперта, что, если бы не крайняя
срочность моей поездки, я бы, после этого прощания, взяла и осталась бы с
ними; но проклятая необходимость гнала меня в эту поездку.
Но когда лодка проплыла по каналу и выехала в Пролив, я вдруг почувствовала
прилив бодрости. Я так давно не покидала плантацию, что мне было интересно
даже, что творится в скучнейшем Дэриене. К тому же я вспомнила новости,
которые большей частью узнавала от Шема; о том, как негры, поняв наконец,
что обещанные сорок акров земли с мулом им не светят, озлобились и, сбившись
в многочисленные стаи, бродяжничают, и их неподвластная законам свобода
дошла до такого предела, что поговаривали о восстании, и разговоры эти
ввергли город в смятение. Я также слышала о том, как ку-клукс-клан, ужасный
тем, что действует в темноте и тайно, пытается своими ночными рейдами решать
проблему, которую нельзя решить законным путем.
Все это я только слышала, и тем более мне было любопытно взглянуть на
Дэриен. Поэтому, узнав на пристани, что у меня есть еще время до парохода, я
направилась через площадь навестить Флору Мак-Крэкин, с которой не виделась
очень давно; в городе мало что изменилось. Правда, группы мужчин собирались
то тут, тот там, но, заметив, что они в основном состоят из "белых
оборванцев", я не обратила на них особого внимания и, пробравшись через них,
подошла к магазину Ангуса Мак-Крэкина.
Когда я вошла, там было пусто, и я постояла в тусклом помещении, вспомнив,
как входила сюда в первый раз. Здесь был тот же прилавок, заваленный
дешевыми товарами, те же корзины с картошкой, с которых на пол осыпалась
земля. Даже запах этого помещения — солений и кожи, смешанный с ароматом
табака, — не изменился. "Только я изменилась", — подумала я,
вспомнив Эстер Сноу в серой накидке и с надеждой на неизвестное будущее.
Но ничего хорошего из этого не вышло, резко сказала я себе; я лишь потеряла
время; и, пройдя через лавку к задней двери, я отворила ее и заглянула
внутрь.
Флора Мак-Крэкин, месившая тесто на столе, засыпанном мукой, подняла глаза,
но, увидев меня, бросила тесто и, вытирая руки, поспешила ко мне; но без
приветливой улыбки, какой она всегда встречала меня. Она выглядела почти
испуганным ребенком, и не успела я поздороваться, как, бросив озабоченный
взгляд в лавку позади меня, прошла мимо меня и опасливо, почти украдкой,
закрыла дверь. Затем повернулась ко мне.
— О мисс! — взволнованно воскликнула она. — Зря вы пришли
сюда!
Я с удивлением посмотрела на нее, насколько все это отличалось от дружеской
болтовни, на которую я рассчитывала.
— Миссис Мак-Крэкин, ради Бога, в чем дело?
Она стиснула руки.
— У вас только будут от этого неприятности, да и у меня тоже...
Я схватила ее за руки, все в муке, и крепко сжала их.
— Вы должны мне все рассказать, — тихо попросила я ее.
— Вы ничего не знаете? — Ее по-детски ясный взгляд омрачился, и
она с трудом подняла на меня глаза. И Флора Мак-Крэкин поведала мне, что
говорят в Дэриене: что я помогла избавиться от Лорели, чтобы занять ее
место. Говорили даже, что я нарочно не звала доктора к больному Руперту,
выпалила она. И, стыдливо отведя глаза, также сообщила: — Говорят, что ваш
ребенок — от Руа.
Я благодарно пожала ее руки.
— Спасибо, Флора Мак-Крэкин, — мягко сказала я, затем, опасаясь,
как бы Ангус не вернулся, и не желая доставлять ей неприятности, я открыла
дверь и быстро вышла из пустой лавки.
Но моя предосторожность оказалась напрасной, потому что, как только я
спустилась со ступенек магазина, столкнулась с Ангусом Мак-Крэкином, а когда
хотела пройти мимо него, он загородил мне дорогу.
— Постойте-ка, — окликнул он меня.
Меньше всего мне хотелось стать объектом всеобщего внимания в неприглядной
сцене — а его злобные лисьи глазки ясно указывали на это; и я остановилась и
вежливо обратилась к нему, будто его слова прозвучали вполне учтиво. Может
быть, слабо понадеялась я, если я дам ему высказаться, он поскорее отвяжется
от меня.
Но когда он начал говорить, я поняла, что неприятностей мне не избежать,
потому что, как только он повысил голос — намеренно, как я поняла, — то
привлек внимание стоявших кучками мужчин. Я видела, как они, пока он
проповедовал, стали стекаться к нам и становиться словно вокруг ринга,
сдерживаемые, как веревкой, невидимой рукой, пока наконец Ангус Мак-Крэкин и
я не были окружены сплошной стенкой злобных и подозрительных лиц.
Я едва слышана, что говорил Ангус Мак-Крэкин. Смутно, словно мой мозг
отказывался воспринимать то, что было стыдно слушать, до меня донеслись
слова: "саквояжница", что-то о "черномазых любовниках", коварные намеки на
смерть Лорели. Я помню, что он велел мне держаться подальше от его лавки и
от его жены; даже снабдил свою проповедь цитатами из писания о падшей
женщине. И, стараясь не слушать, я все же поняла, что эта тирада была
фанатичным призывом, без единого разумного довода.
Но если мои уши отказывались слушать, то глаза не могли не видеть, что
творится вокруг. И я увидела озлобленные взгляды, скрестившиеся на мне со
всех сторон, видела руки, только что праздные и ленивые, теперь сжавшиеся в
кулаки. Но я все еще до конца не понимала их намерений.
Не понимала, пока в меня не швырнули первый камень, и он ударил мне в лицо.
Помню только, что, дотронувшись до щеки, я увидела на пальцах кровь и
удивилась. Но другие камни не попали в меня. Меня стали хватать за юбку, и
кто-то сбил набок мою шляпу. И я, не замечая, что по щеке льется кровь,
стала тщательно поправлять ее.
И вдруг все прекратилось. Послышался топот копыт, и в тот же момент все
окружившие меня расступились, как будто ветром разнесло сухие листья. Сан-
Фуа на бешеной скорости врезалась в толпу.
Потом около меня оказался Руа, темные глаза горели на бледном лице. Он
держал меня за подбородок и вытирал кровь с моей щеки.
— Не бойся, родная, — утешал он меня, и только тогда я
почувствовала, как дрожит каждый мой нерв.
— Ты возвращаешься в Семь Очагов? — спросил он, повернув мое лицо
так, чтобы удобнее было вытирать его.
— Я жду пароход в Саванну. Хотела навестить Флору Мак-Крэкин, а когда
выходила, они...
Он закрыл ладонью мне губы.
— Не надо, я знаю. Но вот! Теперь чисто. — Он наклонился поближе,
разглядывая мою щеку. — Шрама не останется. — Он улыбнулся. —
Если бы эти ублюдки не пялились на нас, я поцеловал бы твою рану, и она бы
тут же зажила.
В его улыбке было столько целительной нежности, что она уже почти излечила
меня. И все же в одном месте моя рана еще кровоточила.
— Руа, знаешь, что они говорят обо мне? Что мой ребенок от тебя.
Но он залечил и эту рану, когда быстро прошептал мне на ухо:
— Жаль, что это не так, дорогая моя.
Минуту спустя, когда мы вместе шли через площадь, я видела вороватые
любопытные взгляды, устремленные на нас, и догадывалась, какой вопрос
копошится за этими подозрительными глазками, но все равно шла, гордо подняв
голову.
Только к десяти часам вечера пароход был готов к отплытию. Оказывается, по
прибытии он сел на одну из многочисленных мелей, и потребовалось целых пять
часов, для того чтобы освободить его.
Но нас с Руа эта задержка ничуть не огорчила. К семи часам пристань
опустела, на ней не было никого, кроме пары негров, да и те вскоре поплелись
ужинать. Только Руа и я остались там, и, скрытые за стеллажами грузов,
сидели на краю причала, одни, как на необитаемом острове, — но нет, не
одни, потому что рядом с нами дышало еще что-то, что делало даже каждое
случайное касание наших рук упоительным и незабываемым.
Мы сидели над темной водой, пока лягушки и козодои вовсю возвещали о
наступлении сумерек, говорили и говорили. Словно перекрытый стремительный
ручей прорвал плотину и наконец свободно полился. Все, что мы до сих пор
скрывали друг от друга, теперь можно было сказать: и то, что я думала о Руа
и Таун, и то, что он об этом знал, но не разуверял меня. Он сказал, как ему
была невыносима мысль о том, что я узнаю жуткую правду.
— Как было глупо, — его рука знакомым нетерпеливым жестом рассекла
воздух, — думать, что это можно скрыть от тебя. Тысячи раз проклинал
себя за то, что не сказал об этом еще до того, как вы с ним поженились. Но
тогда, — попытался он оправдаться, — я не верил в то, что ты
пойдешь за него. Даже когда Таун хотела предупредить меня, не поверил. Ты
всегда была такой холодной и неприступной. Даже той ночью ты была холодна и
неприступна.
Я подняла голову с его плеча.
— О какой ночи ты говоришь, Руа?
— Той ночью, когда она стреляла в меня.
Я в изумлении переспросила:
— Ты хочешь сказать, что это Таун ранила тебя?
Он мрачно рассмеялся.
— Эстер, ты что, так и не знала, что произошло тогда в хижине Таун?
— Я решила, что Сент застал тебя там, — медленно проговорила я,
вспоминая ту ночь, которая теперь казалась такой далекой, словно в другой
жизни, — и что вы поссорились.
— Мои пальцы дотронулись до его руки. — Расскажи, почему Таун
стреляла в тебя?
Он отозвался не сразу, а продолжал смотреть на воду; потом рассказал:
— В ту ночь она послала за мной. Ко мне пришел Вин и сказал, что ей
срочно надо видеть меня и что это касается тебя. И я отправился к ней. Она
сообщила мне, что Сент собирается жениться на тебе. Я посмеялся над ее
словами, потому что был уверен, что такое невозможно, что бы Сент ни
задумал. — Он замолчал, а потом проговорил голосом провинившегося
школьника: — Я до сих пор краснею, как вспомню, как смеялся тогда, Эстер.
— Но ведь не из-за того, что ты посмеялся над ней, она выстрелила в
тебя, — сказала я.
— Нет. Это случилось, когда явился Сент, не зная, что я там. Пришел с
этим кнутом. Когда я увидел его — этот кнут, — и вспомнил, сколько
жизней им покалечено. Моего отца, Сесили, Лорели — и теперь еще посмел
думать о тебе. Я чуть не убил его тогда, Таун знала, что я мог это сделать.
Вот она и выстрелила.
Я сид
...Закладка в соц.сетях
