Жанр: Любовные романы
В паутине дней
...ивал всех, как он умеет. Что это значит, миз Эстер?
— Да это политики, Шем, — они хотят зарегистрировать всех негров.
Чтобы вы смогли голосовать во время выборов. Но ведь у вас три дня для
регистрации. Скажи им, что сегодня никак нельзя уезжать. Ведь именно сегодня
должен быть посеян рис.
Он озадаченно почесал затылок:
— Да я уж говорил им — это чертов Джон Итон сбивает их с толку.
— Где они сейчас?
— В хижинах — собираются в дорогу.
Я минуту стояла, размышляя, как быть в этой ситуации, так как представляла,
что это своего рода кризисный момент: то, каким образом я его улажу,
повлияет и на исход всех будущих конфликтов. Я слишком много слышала о
беспорядках на соседних плантациях и не хотела, чтобы такое повторилось у
меня. Право голосования, только что утвержденное Конгрессом и
распространяемое на Юге Союзом лояльных, с тем чтобы привлечь освобожденных
негров к выборам, не меняло дела, криво усмехнувшись, подумала я. Тем не
менее понятно было стремление негров поскорее воспользоваться возможностями,
дарованными им свободой.
Когда я шла в рассветной мгле вместе с Шемом по направлению к хижинам, то
решила, как буду говорить с ними. Они прекрасно сознавали, что теперь они
свободные граждане с такими же, как у меня, правами; и мне надо прибегнуть к
логике и убеждениям, чтобы говорить с ними как с равными себе.
Однако, когда мы прибыли к хижинам, моя решимость ослабла. Я увидела, что
нам следовало поторопиться. Они уже собрались на площадке, и было ясно, что
сейчас они двинутся по тропинке, ведущей к Черному Берегу, в сторону
Дэриена. Когда мы подошли к ним, они сгрудились вместе и настороженно
смотрели на меня и Шема. От меня не ускользнула торжествующая улыбочка на
лице Джона Итона.
Но я подошла к ним поближе. Остановившись, я улыбнулась.
— Доброе утро. — Я была приветлива, как всегда. — Шем сказал,
что вы собираетесь в Дэриен на регистрацию.
Когда я переводила взгляд с одного на другого, они, еще настороженные,
прятали от меня глаза, и я невольно подумала, что это те самые негры,
которые еще вчера так бурно приветствовали меня на празднике рисового зерна.
Теперь от их доброжелательства не осталось и следа. Бормотание, как слабый
ветерок, проносилось по поляне, но открыто не высказывался никто. Но я
заметила, как Стелла вскинула голову и, осмотревшись вокруг, встретилась
насмешливым взглядом с Джоном Итоном. Я спокойно заговорила:
— Дайте я вам объясню, почему нет никакой пользы ни вам, ни мне от
того, что вы сегодня отправитесь в Дэриен. Вы можете отправляться,
конечно, — вы свободные люди. Но если вы уйдете, вся ваша работа и мои
деньги пропадут даром. Если же вы останетесь и мы посадим рис, то это
означает деньги и для вас, и для меня. В конце года вы будете держать в
руках много денег — на деньги вы сможете купить и одежду, и еду, и виски.
Я на секунду сделала паузу, заслышав, что среди них снова пронеслось
бормотание. Я решила поскорее закрепить свой успех:
— Вы свободны, говорите вы себе. И это правда. Если вы сейчас уйдете,
то ни я, ни кто другой не сможет вас остановить. Но только неразумные дети
убегают от своего дела, не закончив его. Теперь вы настоящие граждане, а
хорошие граждане остаются, пока не доделают свою работу до конца, чтобы
получить за нее хорошие деньги.
Я уже почти видела, как их вызывающее настроение тает. Оно растаяло еще
больше, когда Большая Лу сказала: "Она права, наша маленькая мистис, права",
а дядюшка Эрли (неотразимый в своей шелковой шляпе) подтвердил: "Точно", но
Джона Итона невозможно было так быстро переубедить. Он вынырнул из толпы и
двинулся ко мне, его острое личико кривилось и дергалось.
— Не слушайте ее, — выкрикнул он. — Не давайте ей
отговариват' вас от ваш'х прав. Вы же знаете, что говорит Таун, — она
нечистая — заставила другую жену тонуть, чтоб самой вытти за мирстера. Если
не по'дете в Дариен и не подпиш'те свое имя — не смож'те голсовать — не
давайте ей отговаривать вас от ваших прав.
Я уже заметила их бурную реакцию на его слова — негодующие жесты; я поняла,
что их надо остановить, иначе я потеряю контроль над ситуацией; и схватив
кусок бычьей кожи, что висел у Шема через плечо, я размахнулась им и
обрушила его на спину Джона Итона. Раз за разом я поднимала и шлепала им по
Джону Итону, пока не выдохлась. Бросив кожу на землю, я повернулась к
изумленным зрителям.
— Отправляйтесь в поле, — скомандовала я, — и чтобы больше я
об этом не слышала. Завтра вы получите выходной и можете пойти в Дэриен
зарегистрироваться. Но сегодня вы засеете рисовое поле. А что касается
тебя, — я повернулась к согнувшемуся пополам Джону Итону, глаза
которого метали молнии, — убирайся, да поживее. Мне не нужны тут
смутьяны.
Хотя говорила я твердо, но в душе у меня все трепетало. Вдруг они откажутся
работать — вдруг уйдут вслед за Джоном Итоном. Передо мной встала ужасающая
картина — рисовое поле не засеяно, молодой хлопок неухожен, Семь Очагов
возвращаются к запустению и убожеству. Но хотя я и боялась, напряжение
спало. Большая Лу пропела: "Джон Итон стыдна тебе — за тебя все эти
безобразия. У нас тут хорошее место". И хор согласных голосов поддержал ее.
Дядюшка Эрли побежал к себе в хижину и оставил там свою поеденную молью
шелковую шляпу, и когда отошел он, то толпа распалась, и все разошлись.
Остались только Шем, Джон Итон и я.
Шем сказал:
— Божусь, Джон Итон сам пожалел, что сделал, миз Эстер, — и он
неплохой работник.
Но я была непреклонна. Джон Итон должен уйти. Более того, по контракту он
лишается жалованья и своей доли урожая; через несколько минут я увидела, как
он выходил из своей хижины с вещами в мешке, и взглянул на меня горящими от
ненависти глазами.
Но рисовая плантация была засеяна, и я стояла рядом с Шемом на рисовом
болоте, наблюдая за "заливом посева", слушая, как Шем обращается к двум
неграм, открывающим шлюзовые ворота:
— Тепер' не так быстра, чтоб она не смыла семена.
И я видела, как лента воды, отделившись от реки, разлилась по земле, в
которой уже лежали рисовые зерна, пока почва и вода не перемешались,
превратившись в одно — гладкое загадочное озеро.
Над ним с жадными криками летали птицы, и Шем сердито смотрел в их сторону.
"Эта самые злыи враги, — проворчал он, — надо б следить за ими
день и ночь". И он рассказал мне о множестве других врагов, которые наносят
убытки рисовому урожаю. Иногда паводки с холмов заносят на почву соленую
морскую воду, и тогда земля становится бесплодной, пока ее не "выщелочишь".
А иногда приливы сметают все на своем пути — иногда он вообще думает, а
стоит ли рис таких хлопот? И когда я поинтересовалась а что же может
принести такой доход, он ответил: "Овощи на продажу, миз Эстер, овощи на
продажу, и пароходами — на Север. 'Десь прекрасная земля для овоща — но все
почему-то прицепились к хлопку да рису. — Он презрительно сплюнул в
желтую воду, что бурлила у нас под ногами. — Овощ — как раз то, что
нужно".
Он побрел по ручью, а я с удивлением увидела возле себя Вина, который должен
был в это время заниматься прополкой овощей.
— Там жентамен в доме спрашивает вас, миз Эстер.
Я удивилась:
— Джентльмен? А ему сказали, что мистер Ле Гранд в Саванне?
Он затряс головой:
— Это вы ему нужны — не мирстер Сент.
Я прошла по хлопковому полю, чтобы сократить дорогу, и через несколько минут
уже входила в дом через заднюю дверь, там я задержалась на некоторое время,
чтобы привести в порядок волосы. У "жентамена" составилось бы бледное
впечатление от такого вида хозяйки Семи Очагов, с растрепанной прической и в
забрызганном на плантации платье. Но делать было нечего, и я вошла в
гостиную, где гость, осторожно присев на кресло из гарнитура Людовика
Шестнадцатого, вежливо внимал болтовне Старой Мадам — если бы не его строгий
черный костюм, то его можно было бы смело водрузить на рождественскую елку,
так он был похож на херувимчика. На его лице застыла улыбочка, коротенькие
толстые ручки заканчивались пухлыми детскими пальчиками, он перебирал своими
крошечными, почти женскими ножками по полу, словно танцевал, сидя в кресле.
Но когда он встал при моем появлении, я увидела, что его круглые голубые
глаза холодны, как два кусочка мрамора.
Старая Мадам сказала:
— Моя невестка, мистер Хиббард.
Мне сразу не понравился этот человек, и потому я лишь сдержанно кивнула ему.
Его твердые голубые глаза пристально смотрели на меня поверх застывшей
улыбочки.
— Прошу вас, поверьте, что я сожалею, миссис Ле Гранд, за свое, так
сказать, неожиданное вторжение. Но у меня весьма важное дело, — он
многозначительно кашлянул, — конфиденциальное, и я хотел бы изложить
его вам наедине.
Не говоря ни слова в ответ, я вышла в зал и позвала Марго, затем прошла к
камину и ждала там, пока после потока бурных извинений он раскланяется со
Старой Мадам, после чего Марго укатила ее коляску в зал.
Затем мистер Хиббард опять сел на свое место. Его малюсенькие ножки едва
доставали до пола, он снова прокашлялся:
— Поверьте, миссис Ле Гранд, что я ни за что, так сказать, не стал бы
вас беспокоить, если бы не оказался, так сказать, в затруднительном
положении.
Я ждала, что он скажет дальше, уверенная в том, что он по поручению одного
из торговцев приехал требовать оплаты счетов Сент-Клера. "Несомненно, —
криво усмехнулась я про себя, — предстоит принять еще много таких
визитеров, которые станут одолевать меня, как стая ворон".
Его тяжелые голубые глаза впились в меня, вспыхивая в ожидании моей реакции.
— Незадолго до вашей свадьбы, миссис Ле Гранд, мне пришлось, — он
сделал паузу, как бы желая подчеркнуть важность того, что собирался сообщить
мне, — одолжить вашему мужу значительную сумму. Если этот самоуверенный
человечек, судя по его интонации, думал удивить меня этим заявлением, словно
смертным приговором, он ошибся. Единственное, что удивило меня, так это то,
что Сент-Клер обратился за ссудой к такому малоприятному типу, который
сейчас не отрываясь глядел на меня с неизменной улыбочкой:
— Вы знали об этом займе, миссис Ле Гранд?
— Я знала, что мистер Ле Гранд взял ссуду — да.
Он подвинулся на край стула.
— И вам также было известно, миссис Ле Гранд, — в его голосе
зазвучал металл, — известно о, так сказать, не совсем обычных условиях
этого соглашения?
— Мне только известно, что мистер Ле Гранд счел необходимым занять
деньги для посадки хлопка и риса. — В моем взгляде и голосе сквозило
высокомерие. — На Юге, мне кажется, в этом нет ничего "необычного".
Он продолжал смотреть на меня со своей улыбочкой, изображающей карикатуру на
смирение:
— Конечно, нет, миссис Ле Гранд. Но речь идет об условии вашего мужа,
которое касалось, так сказать, платы этого долга, вот оно было необычным.
— Что же это за условие?
— Что деньги будут возвращены сразу же после смерти первой миссис Ле
Гранд. — Он сделал паузу, и круглые глаза его загорелись каким-то
неясным светом. — Вам не кажется, миссис Ле Гранд, что это весьма
необычно, что не прошло и недели после того, как ваш муж заключил это, так
сказать, экстраординарное соглашение, как первая миссис Ле Гранд умерла.
Только я собиралась выпалить: "А какое это имеет отношение ко мне?", как до
меня дошел зловещий смысл этих слов и самые разные чувства нахлынули на
меня. Мир, в котором я уже чувствовала себя надежно, начинал рушиться и
разваливаться на части, оставляя меня висеть над темной бездной, которая
могла обнажить, если присмотреться, вещи более ужасные, чем я могла себе когда-
нибудь представить. Но холодные голубые глаза, наблюдающие за мной,
послужили мне предупреждением: ни единым словом, ни малейшим жестом не
должна я выдать этому человечку своих мыслей и чувств.
— Что-то не верится, чтобы мой муж заключил подобную сделку. Зачем это?
Ведь в банках...
— Банки, миссис Ле Гранд, принимают во внимание "репутацию", когда
ссужают деньгами.
Я медленно проговорила:
— И что же вы хотите этим сказать?
— Что ваш муж не получил бы в этом городе ни цента ни у кого, кроме
меня.
Я презрительно смотрела на него:
— Так вы ростовщик?
Голубые глаза вспыхнули над приклеенной улыбочкой, и он недовольно кашлянул:
— Я не ростовщик, миссис Ле Гранд. Я, так сказать, компаньон вашего
мужа.
— В каком деле? — прямо спросила я.
— В... — он запнулся, потом договорил, — в разных делах.
— А почему вы пришли ко мне?
Он развел пухлыми ручками:
— Вы ведь распоряжаетесь деньгами, не так ли?
— Вы хотите сказать, что собираетесь попросить меня оплатить долг моего
мужа?
— Не терять же мне деньги, которые я так доверчиво одолжил.
— Боюсь, вы заблуждаетесь. Деньги, которыми я распоряжаюсь, принадлежат
сыну мистера Ле Гранда. Естественно, ими я не могу оплачивать долги его
отца.
Его смешное тельце напряглось, затем вдруг снова расслабилось, и минуту он
сидел молча, опустив глаза. Когда он поднял их на меня, улыбочка по-прежнему
была на лице; когда он заговорил, голос был по-прежнему мягким.
— Вы отдаете себе отчет в том, миссис Ле Гранд, что я могу использовать
это, так сказать, неприглядное обстоятельство как средство, чтобы заставить
вас заплатить?
— Я не замешана ни в каких неприглядных обстоятельствах. Что до вашего
намерения заставить меня платить — запомните, пожалуйста, что когда
занимались эти деньги, я просто служила в этом доме гувернанткой. Так что
никоим образом не связана с этим делом.
Пристально глядя на меня (я уже видеть не могла эту улыбочку), он мягко
проговорил:
— Вы просто служили гувернанткой. Однако мистер Ле Гранд дал мне
понять, что занимал деньги по вашей инициативе.
Меня так раздражало это хитрое, самодовольное личико, что я даже не стала
больше этого скрывать:
— Ну и что вы хотите этим сказать? — спросила я.
— Я хочу сказать, миссис Ле Гранд, что Сент-Клер Ле Гранд занял у меня
деньги, которые обещал — заметьте, в письменном виде — возвратить после
смерти своей жены. И еще я хочу сказать, что на той же неделе его жена
умерла, так сказать, при странных обстоятельствах. Более того, я хочу
сказать, что сам факт сделки и ее условия были вам хорошо известны, несмотря
на то, что вы просто служили гувернанткой, и что скоро — очень скоро —
"простая гувернантка" (как выразились вы сами, а не я) стала женой Сент-
Клера Ле Гранда.
Я стояла и смотрела на него, возмущенная тем, что этот человечек смел
говорить мне такие вещи. И тем не менее он их сказал, и я представила себе
всю картину так ясно, что чуть сама во все это не поверила; и понимая, что,
хотя это все и неправда, никто не свете не поверит мне, я почувствовала, что
подо мной трясина, которая может — при первом неосторожном движении —
поглотить меня. Я призвала на помощь всю свою силу воли, чтобы ответить
человечку с холодной вежливостью.
— Боюсь, мистер Хиббарт, что должна попросить вас извинить меня. Я
очень занята. Если вы захотите обсудить этот вопрос, советую обратиться к
моему адвокату — Стивену Перселлу. Его контора находится на Бэй-стрит в
Саванне.
Он соскользнул на пол и, переступая ножками, как учитель танцев, стоял и
смотрел на меня блестящими твердыми глазами:
— Нет нужды говорить вам, миссис Ле Гранд, что я не собираюсь, так
сказать, обсуждать этот вопрос с вашим адвокатом. Я знаю, что вы заплатите,
если не хотите, чтобы эта, так сказать, экстравагантная история получила
огласку. — Его танцующие ножки донесли его до двери, где он остановился
и обернулся ко мне с неизменной улыбочкой.
Когда же дверь за ним затворилась, я услышала, как заскрипело в зале кресло
Старой Мадам.
— Мадемуазель... — позвала она.
— Да, мадам.
— О чем мистер Хиббард хотел поговорить с вами?
Я взглянула на поднятое ко мне лицо. Несомненно, в ее глазах было что-то
большее, нежели простое любопытство, какая-то настойчивость, смешанная со
страхом.
— Дело мистера Хиббарда меня не касается. Я сказала ему, что он должен
обратиться к вашему сыну.
Едва заметное облегчение, скорее движение, чем выражение, промелькнуло на ее
бесстрастном лице, и, когда она заговорила, ее голос был величественно-
спокоен:
— Вы правильно сделали, мадемуазель. Мой сын знает, как с ним
обращаться.
Прежде чем она успела сказать еще что-нибудь, я пошла наверх. Но себе я
сказала с усмешкой: "Так она знает и об этом".
Глава XVIII
Весь день мой мозг терзали подозрения, но только когда Старая Мадам пожелала
всем спокойной ночи, а Руперт лег спать, я смогла добраться до своей комнаты
и повернуть в двери ключ. Долго сидела я, неподвижно глядя на незажженный
камин.
Я с трудом могла поверить в обвинение этого Хиббарда, и все же, несмотря на
все доводы, я знала, что поверила ему. И я удивлялась, что была так слепа,
что могла не заметить очевидного, когда случай за случаем давали мне
возможность убедиться в этом; мольба Лорели о моем отъезде, предупреждение
Руа. Поспешность, с которой женился на мне Сент-Клер, — все это
связалось между собой, опутало меня, и я заново пережила то время с тех пор,
как приехала люда и прожила здесь, ни о чем не подозревая, и до сегодняшнего
дня.
"Но, — спрашивала я себя, — что, если это обвинение ложно?" Мой
мозг усиленно перебирал все каналы, по которым я могла бы выяснить, правда
это или ложь: я могла пойти к Сент-Клеру и поставить перед ним этот вопрос
или лучше пойти и выложить эту кошмарную историю Стивену Перселлу; но я уже
тогда понимала, что не стану делать ни того, ни другого. Хотя неизвестность
и была невыносима, уверенность в такой правде (если это была правда) была бы
невыносима еще больше. И я говорила себе, что мне надо действовать как можно
осмотрительнее. Я как дитя, что цепляется за любимую игрушку, не желая
поверить в то, что она сломана.
В последующие дни я чувствовала себя как попавшая в какую-то чудовищную
паутину жертва, которая старается двигаться осторожно и прикидывает
всевозможные способы освободиться, не смея предпринять ни малейшего шага,
чтобы не порвать сети, которыми она опутана, а то случится непоправимая
беда. Поэтому — после первого приступа ужаса — мое решение остаться в Семи
Очагах и силой вырваться с победой из окружающего меня теперь хаоса осталось
неизменным. В моем сознании эта готовность выступать по-прежнему в роли жены
человека, который оскорблял и мои чувства, и мои принципы, возникала как
укоряющий призрак. Я понимала, что это делает меня в глазах всего света
большой грешницей; и при этой мысли меня охватывали возмущение и страх, но
от этого я еще сильнее сопротивлялась желанию оставить Семь Очагов. Это был
дом, который я отвоевала для себя и своего ребенка. Я не покину его.
Шли дни, унося с собой свежие мартовские ветры, смягчавшие неумолимую жару,
и я, работая столько же, сколько и раньше, не находила ответов на вопросы,
которые бродили во мне как свежие дрожжи; даже тошнота, нападавшая теперь на
меня по утрам, не могла удержать меня от работы, хотя часто я ощущала, что
теряю контроль над собой и начинаю бранить и распекать негров в приступе
отчаяния. Они становились угрюмыми и упрямыми, когда я вмешивалась в работу,
которую, как мне казалось, они выполняли так бездумно, подгоняя и ругая их,
потому что все во мне переворачивалось от слабости. Однажды вечером, когда
я, с трудом заставив себя переодеться в батистовое платье в цветочек,
спустилась к ужину и сидела над своей тарелкой, с отвращением вдыхая запах
пищи, Руперт окинул меня внимательным взглядом. Он спросил:
— Почему ты такая бледная, Эстер? Ты сейчас опять упадешь в обморок?
— Нет, нет, Руперт, — поспешно выдавила я, — это свечи так
бросают на меня тень.
Сент-Клер неторопливо повернулся в мою сторону:
— Когда это Эстер падала в обморок?
Руперт разговорился:
— В тот вечер, когда рис мешали с глиной. И Стелла еще сказала, что это
Таун заколдует Эстер, как она заколдовала маму. Папа, значит мама умерла из-
за Таун?
Над комнатой нависла тишина. Затем Старая Мадам наклонилась через стол и
стукнула Руперта по пальцам своей вилкой.
— Замолчи, мальчишка, — скомандовала она. И потом с заискивающим
сочувствием обратилась ко мне: — Вам нехорошо, мадемуазель?
— Со мной все в порядке, — коротко бросила я ей, так как заметила,
что глава стола, Сент-Клер, все еще пристально смотрит на меня и — хотя это
могло и показаться мне — на губах его ироническая усмешка; но он лишь пожал
плечами и поднялся:
— Если вы и дальше будете столько работать... — бросил он через
плечо, выплывая из столовой.
Но Старая Мадам была подозрительно заботливой:
— Мой сын прав, мадемуазель, вам нельзя перенапрягаться. Погода! Жара!
Болотная лихорадка!
Наверное, надо сказать Марго, чтобы она повесила москитные сетки пораньше в
этом году, говорила она. Вин сказал, что на острове Батлера один негр умер
от (голос ее упал до испуганного шепота) желтой лихорадки... Видела ли я когда-
нибудь дочь Пирса Батлера? Она с отцом пытается работать на своей плантации
вместе со свободными неграми. Знаю ли я, что ее мать, та самая пресловутая
Фанни Кембл — такая глупая чувствительная женщина, — но теперь ее дочь,
говорят, она совсем другого сорта — голый практицизм...
Чтобы не слышать этого утомительного монолога, который не прекращался, когда
мы вышли из-за стола и прошли в гостиную, я пораньше увела Руперта спать.
Затем, придя в свою комнату, разделась, вымылась холодной водой и надела
прозрачную ночную рубашку, которую Тиб положила мне на кровать. На
расчесывание волос у меня уже не было сил, поэтому я просто вынула шпильки,
которые держали узел, распустила волосы по плечам и поскорее упала в
кровать. Когда я расслабилась на прохладных простынях, приступ тошноты стал
утихать и потом исчез.
Почти неслышно вошла Тиб и остановилась, глядя на меня:
— Вас тошнит, миз Эстер?
— Просто устала, Тиб.
Она бесшумно прошла по комнате, затушив свечи, и, оставив одну на ночном
столике, погрузила комнату в тень. Затем подошла ко мне с щеткой для волос в
руках.
— Лежите 'десь так и о'дыхайте, миз Эстер. Я ра'чешу вам волосы.
Я закрыла глаза, пока она расчесывала мои волосы, успокоенная ритмичными
движениями ее тоненькой руки, вспоминая, как когда-то Лорели лежала на этой
кровати, а я расчесывала ее волосы. Той ночью они, как золотое покрывало,
лежали на подушке — а наутро, мокрые, прилипли к ее тонкому лицу.
Тиб сказала негромко:
— У вас'же чудесенные волосы, миз Эстер, а раз так — зачем вышло, что
вы их носите так просто сделанными?
Ее "зачем вышло" словно повернуло время вспять, я увидела себя в сиротском
приюте, в пустынной маленькой часовне серым ранним утром...Я увидела
классную даму (дородную чернобровую женщину с усиками над верхней губой),
услышала ее суровый голос, который грозно предупреждал, что красота — это
грех, а украшать свою внешность — значит служить сатане... Ее глаза, как
черные льдинки, переходили с одной из нас на другую, и мы дрожали в своих
самодельных платьицах и тяжелых башмаках, с затянутыми на затылке косами.
Сейчас при этих воспоминаниях я вздохнула. Ее поучения упали на благодатную
почву: никогда я не могла, вплетая ленту в волосы, избавиться от чувства
вины; однако, лежа здесь и наслаждаясь покоем и расслабившись, я думала:
показались бы Руа мои распушенные волосы "чудесными"?
Вскоре я сказала:
— Хватит, Тиб. Тебе пора спать.
Она бесшумно вышла из комнаты, и я лежала, глядя на тени, которые пламя
свечи рисовало на потолке, нежась в тишине и сонно думая; "Сегодня я буду
спать хорошо".
Но мысль эта была преждевременной. Я вдруг села прямо, и слабость тут же
навалилась на меня. Я услышала, как дверь в башне открылась и потом
закрылась, и почти тут же отворилась дверь моей спальни, чтобы впустить Сент-
Клера в его ночном халате. С порога он окинул меня прищуренным, испытующим
взглядом:
— Значит, вы больны?
Я потянулась за халатом, который лежал в ног
...Закладка в соц.сетях
