Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...во; его ветви цеплялись за всякую ерунду, плывшую вниз по течению.
Джейми сосредоточил свое внимание на веслах и осторожно вывел лодку на
спокойную воду. Потом перестал грести, вынул весла из воды и промокнул
рукавом вспотевший лоб, тяжело дыша от напряжения.
Над землей царила тихая ночь; лишь негромко плескалась вода, да время от
времени дно лодки с шорохом задевало ветки затонувших деревьев.
Наконец Джейми поднял руку и коснулся моего подбородка.
— Ты — мое сердце, Сасснек, — мягко сказал он. — И твоя
любовь — моя душа. Но ты права; ты не можешь быть моей совестью.
Несмотря ни на что, я почувствовала внезапный подъем духа, как будто некая
невыносимая ноша свалилась с моих плеч.
— О, как хорошо! — невольно воскликнула я. — Для меня бы это
было просто ужасно.
— А, вот как? — Он вроде бы слегка удивился. — Так ты меня
считаешь ужасным злодеем, да?
— Ты лучший из всех людей, с какими я вообще встречалась в
жизни, — заявила я. — Просто я хотела сказать... ну, это очень
трудно — когда пытаешься жить среди чужого народа. Пробуешь объяснить им
свои идеи насчет того, что правильно, а что — нет... Конечно, ты делаешь это
ради ребенка, и ты прав, но все равно, это чудовищно тяжелый труд. Я не могу
сделать это за тебя — даже и попытаться было бы ошибкой.
Похоже, я сумела его озадачить. Он довольно долго сидел молча, повернувшись
в сторону.
— Ты в самом деле считаешь меня хорошим человеком? — спросил он
наконец. И в его голосе прозвучала некая странная нота, смысла которой я не
поняла.
— Да, — ответила я без колебаний. — И добавила, полушутя: — А
ты не такой?
И снова последовала долгая пауза, а потом Джейми чрезвычайно серьезно
сказал:
— Нет, я, пожалуй, не такой.
Я уставилась на него, утратив дар речи, не обращая внимания на то, что мой
рот сам собой открылся.
— Я человек, склонный к насилию, и это дело у меня отлично
получается, — негромко произнес Джейми. Он положил руки на колени;
крупные руки, умевшие с легкостью держать меч и кинжал, способные вышибить
дух из любого человека. — И ты такая же... или могла бы стать такой.
— Но ты никогда не делал ничего такого, если тебя не вынуждали
обстоятельства!
— Нет?
— Ну, мне так кажется... — пробормотала я, но пока я произносила эти
слова, меня уже охватили сомнения. Ведь даже если он убивал по
необходимости, разве на его душе не остался отпечаток всех этих деяний?
— Ну, надеюсь, ты все-таки не ставишь меня на одну доску с таким
человеком, как Стефан Боннет? — спросил Джейми. — А он ведь тоже
может заявить, что действовал по необходимости.
— Ну, если ты думаешь, что у тебя есть хоть капля общего со Стефаном
Боннетом, ты здорово ошибаешься, — твердо сказала я.
Джейми с оттенком нетерпения пожал плечами, поерзал на узкой лодочной
скамье.
— Я и Боннет не так уж и отличаемся друг от друга, если не считать
того, что у меня есть чувство чести, а у него — нет. Иначе что удержало бы
меня от того, чтобы стать вором? — довольно резко произнес он. —
От ограбления тех, кого я мог бы ограбить? А ведь у меня это в крови; один
из моих дедов построил Леох на золото, которое он добыл грабежом на горных
дорогах. А другой построил свое благополучие на костях женщин, которых брал
силой из-за их богатства и титулов.
Он выпрямился и расправил плечи, и его крупное тело закрыло от меня
мерцающую воду по другую сторону лодки. Потом вдруг схватил весла, лежавшие
у него на коленях, и швырнул их на дно лодки с таким грохотом, что я
подпрыгнула.
— Мне уже перевалило за сорок пять! — воскликнул он. — В
таком возрасте человек уже должен осесть на одном месте, правда? Ему следует
иметь дом, и клочок земли, чтобы прокормиться, и немножко денег, отложенных
на старость, так? — Он глубоко вздохнул; я видела, как натянулась ткань
белой рубашки на его груди. — Ну так вот, у меня нет дома. Или земли.
Или денег. Ни фермы, ни кусочка леса, нет даже коровы или овцы, свиньи или
хотя бы козы! У меня нет крыши над головой, у меня нет даже собственного
ночного горшка!
Он хлопнул себя ладонями по бедрам, заставив лодку вздрогнуть.
— У меня нет даже собственной приличной одежды!
После этого мы долго-долго молчали, и тишину нарушала лишь далекая песня
одинокой цикады.
— У тебя есть я, — едва слышно сказала я. Но мне и самой
показалось, что это не слишком много.
Из глубины горла Джейми вырвался непонятный сдавленный звук — то ли смех, то
ли рыдание.
— Вот то-то, — сказал он. Его голос слегка дрогнул, но я не смогла
бы сказать с уверенностью, по какой причине — от страсти или от
смеха. — В том-то и дело, черт побери, что у меня есть ты.
— Как это?..
Он нетерпеливо взмахнул руками.
— Если бы речь шла только обо мне одном, так о чем было бы
беспокоиться? Я могу жить, как Майерс; ушел бы в лес, построил себе хижину
да ловил рыбу, а когда бы слишком состарился — лег бы мирно под деревцем, да
и помер, и пусть бы лисицы обгладывали мои косточки. Не все ли равно? —
Он с раздражением повел плечами, как будто рубашка вдруг стала ему слишком
тесна — Но речь ведь
не только обо мне, —
продолжил он. — Есть еще ты, и есть Ян, и Дункан, и Фергус с
Марселой... и даже, господи помилуй, Лагхэйр! И я должен подумать о каждом.
— Ох, ничего ты не должен! — возразила я.
— Разве ты не понимаешь? — В его голосе зазвучало уже нечто
похожее на отчаяние. — Я хотел бы положить к твоим ногам целый мир,
Клэр, — но у меня нет ничего!
Похоже, он и в самом деле думал, что это имеет для меня какое-то значение.
Я сидела, глядя на Джейми, подыскивая правильные слова. Он повернулся ко мне
почти в профиль, его плечи опустились, словно под невыносимым грузом.
За какой-то час я успела пройти через целую гамму чувств: от мучительной
боли при мысли о том, что могу потерять Джейми в Шотландии, через страстное
желание очутиться с ним в постели прямо сию секунду — к настоятельной
потребности двинуть его как следует веслом по голове. Но теперь меня вновь
охватила нежность.
Наконец я взяла его большую, мозолистую руку и соскользнула со скамейки,
встав коленями на дно лодки и очутившись между ногами Джейми. Я прижалась
головой к его груди и почувствовала, как его дыхание коснулось моих волос. У
меня не было подходящих слов, но я сделала свой выбор.
— Куда ты пойдешь, — сказала я, — туда же и я, и где ты
остановишься, там и я остановлюсь. Твой народ станет моим народом, и твой
бог — моим богом. Где ты умрешь, там и я умру, и там меня похоронят... — и
пусть то будут хоть шотландские холмы, хоть американские леса — Делай то,
что ты должен делать. Я буду рядом.
В этом месте ближе к середине речушки было неглубоко, но течение было
сильным, — видела черные камни, выступавшие над мерцающей поверхностью
воды. Джейми тоже их видел, и несколькими сильными взмахами весел отвел
лодку к противоположному берегу, к отлогому участку, где образовалась
небольшая заводь, над которой нависали ивы. Я забросила носовой канат за
одну из мощных ветвей и привязала лодку.
Я думала, мы вернемся в Речную Излучину, но, очевидно, у нашей экспедиции
была и еще какая-то цель, кроме отдыха от толпы гостей. Немного погодя мы
продолжили путь вверх по течению, и Джейми с силой выгребал против
медленного течения.
Оставшись наедине со своими мыслями, я прислушивалась к его дыханию и
гадала, что же он в конце концов изберет. Если он решит остаться здесь...
ну, возможно, это окажется не так тяжело, как он предполагает. У меня не
было склонности недооценивать Джокасту Камерон, но точно так же не было
склонности недооценивать и Джейми Фрезера. И Колум, и Дугал Маккензи
пытались его подчинить своей воле — и оба потерпели поражение.
Меня на мгновение охватил испуг, когда я вспомнила Дугала Маккензи таким,
каким я его видела в последний раз, — захлебываясь в собственной крови,
он посылал беззвучные проклятия, а рукоятка кинжала Джейми торчала из его
горла...
Я человек, склонный к насилию, — сказал
мне Джейми, — и ты это знаешь
.
И все же он ошибался; между ним и Стефаном Боннетом была кое-какая разница,
и я думала о ней, наблюдая, как его тело напрягается, заставляя лодку
двигаться, любуясь силой и красотой его рук... У него было и еще кое-что,
кроме чувства чести, о котором он упоминал: в нем были доброта, храбрость...
и совесть.
Я поняла, куда мы направляемся, когда Джейми поднял одно весло и развернул
лодку поперек течения — к устью широкого ручья, над которым сплошным шатром
сплелись осины. Мне пока что не приходилось добираться до лесопилки и
производственной поляны по воде, но Джокаста говорила, что этот путь короче,
нежели через лес.
Вообще-то тут нечему было удивляться; если уж Джейми вознамерился этой ночью
сразиться со своими демонами, то лучшего места ему было не найти.
Мы совсем недолго шли вверх по течению ручья, и вот уже впереди обрисовался
силуэт лесопилки, темной и молчаливой. Где-то позади нее разливался слабый
свет; он явно исходил от хижин рабов, стоявших у самого леса. Вокруг нас
слышались обычные ночные звуки, и в то же время все здесь казалось странно
затихшим, несмотря на шелест деревьев, кваканье лягушек, плеск воды. И
несмотря на ночную тьму, казалось, что громада лесопилки отбрасывает тень —
хотя, разумеется, это было всего лишь мое воображение.
— Те места, где днем много шума и суеты, ночами кажутся особенно
зловещими, — сказала я, пытаясь нарушить гнетущую тишину.
— Разве? — рассеянно откликнулся Джейми. — Мне тут и днем не
слишком нравится.
Я вздрогнула при воспоминании о происшедшем.
— Мне тоже. Я просто хотела сказать...
— Бирнес мертв, — бросил Джейми, не глядя на меня; его лицо было
обращено к лесопилке, полускрытой за старыми ивами.
Я уронила причальный канат.
— Что? Надсмотрщик? Когда?.. — забормотала я, потрясенная
внезапностью сообщения. — И как?
— Сегодня днем. Младший сын Кэмпбелла доставил сообщение как раз перед
закатом.
— Но как? — повторила я, вцепившись пальцами в собственные колени,
скручивая в жгут гладкий шелк цвета слоновой кости.
— У него случились судороги. — Голос Джейми прозвучал небрежно,
невыразительно. — Паршивая смерть, совсем паршивая.
Насчет этого он был прав. Мне самой ни разу не приходилось видеть умирающих
от столбняка, но я достаточно хорошо знала симптомы этой болезни: сначала
онемение лица, затрудненное сглатывание, а потом все мышцы рук и ног
коченеют, а в шее начинаются судороги. Судороги и онемение быстро
усиливаются, и тело больного становится твердым, как дерево, и в агонии
изгибается дугой, и это повторяется снова и снова, и бесконечные мучения
останавливает только смерть.
— Ронни Кэмпбелл сказал, что Бирнес умер с усмешкой на губах, —
сказал Джейми. — Но что-то я не думаю, что он был в тот момент
счастлив.
Это была мрачная шутка, но в голосе Джейми все же прозвучало легкое веселье.
Я выпрямилась, сидя на скамье, и по моей спине пробежали ледяные мурашки,
несмотря на то, что воздух был очень теплым.
— Но это не слишком быстрая смерть, вообще-то говоря, —
пробормотала я. В моем, уме вспыхнули самые черные подозрения. — От
столбняка не умирают за один час, и даже за один день.
— Ну, вообще-то Бирнесу понадобилось на это пять дней от начала болезни
и до ее конца.
Если до того в голосе Джейми слышались хотя бы легкие отзвуки юмора, то
теперь они исчезли.
— Ты его видел, — уверенно заявила я, чувствуя, как внутренний
холод начинает таять во мне, отступая перед зарождающимся гневом. — Ты
его видел! И ты ничего мне не сказал!
Тогда, сразу после ужасных событий, я перевязала рану Бирнеса — страшную с
виду, но не угрожающую жизни, — объяснила ему, что он должен оставаться
где-нибудь в
безопасном месте
, пока поверхность раны не затянется как
следует. И, потрясенная случившимся, больше я не пыталась разузнать, как
обстоят дела со здоровьем надсмотрщика; и именно понимание моей собственной
вины, собственной небрежности вызвало во мне гнев, и я прекрасно это
понимала, — вот только от этого мне не стало ничуть легче.
— А ты могла что-то сделать? Мне помнится, будто ты говорила когда-то,
что судороги — это такая болезнь, которую нельзя вылечить, даже в твоем
времени.
Джейми не смотрел на меня; я видела его профиль, обращенный к
лесопилке, — черный силуэт головы на фоне чуть более светлой листвы
окружавших нас деревьев.
Я заставила себя выпустить из судорожно сжатых пальцев волан юбки.
Разгладила оборки, расправила их на коленях. И смутно подумала, что Федре
понадобиться ужасно много времени, чтобы разутюжить их.
— Да, — с некоторым усилием произнесла я. — Да, я не могла
его спасти. Но мне все равно нужно было его увидеть; я могла немного
облегчить его страдания.
Теперь Джейми посмотрел на меня; я видела, как медленно повернулась его
голова, ощутила движение его тела.
— Ты могла, — ровным тоном произнес он.
— А ты не дал мне такой возможности... — и вдруг я замолчала, припомнив
отсутствующий вид Джейми в течение последней недели, и его уклончивые
ответы, когда я спрашивала, где он был. Я как будто собственными глазами
увидела эту картину: тесная, душная комнатка в доме Фархарда Кэмпбелла, где
я перевязывала рану Бирнеса. Изгибающееся в судорогах тощее тело на кровати,
медленно умирающее под взглядами тех, кого закон сделал своими невольными
союзниками... и при этом Бирнес понимал, что умирает, презираемый всеми.
Меня снова пробрало холодом, по коже побежали мурашки.
— Да, я не позволил Кэмпбеллу послать за тобой, — мягко сказал
Джейми. — Есть закон, Сасснек, и есть правосудие. Я слишком хорошо знаю
разницу между этими двумя словами.
— Но есть еще и такая вещь, как милосердие...
Если бы меня спросили, я бы поклялась, что Джейми Фрезер — милосердный
человек. То есть он был таким когда-то. Но с тех пор прошло много лет, и это
были трудные и жестокие годы... а сострадание — нежное чувство, оно легко
поддается разрушению. Но я все равно думала, что он сохранил свою доброту; и
теперь, при мысли о том, что он ее утратил, меня пронзила острая боль.
Я не должна так думать, сказала я себе. Разве его
поступок не был просто честным поступком?
Лодку развернуло течением, так что нависавшие над водой ветви оказались
теперь между мной и Джейми. И из-за темной массы листвы до меня донеслось
короткое фырканье.
— Благословенны милосердные, — произнес Джейми, — ибо и к ним
будут милосердны. Бирнес милосердным не был, так что и к себе милосердия не
нашел. А что касается меня, то я считаю: Господь уже высказал когда-то свое
мнение по поводу людей, и я не собираюсь его оспаривать.
— Ты думаешь, это
Господь наслал на него столбняк?
— Я вообще ничего не думаю о таких вещах, которые требуют воображения.
Но на самом деле, — рассудительно продолжил он, — откуда еще можно
ждать настоящего правосудия?
Я попыталась найти подходящие слова, но мне это не удалось. Оставив эти
бесплодные попытки, я вернулась на более твердую и устойчивую почву фактов,
несмотря на легкую тошноту, начавшую мучить меня.
— И все равно ты должен был мне сообщить. Даже если ты был уверен, что
я не в силах помочь, все равно... Ты не врач, ты не мог решать в таком
случае.
— Я не хотел, чтобы ты туда ходила, — голос Джейми звучал по-
прежнему ровно, однако теперь в нем слышалась стальная нотка.
— Знаю, что не хотел! Но твои желания тут ни при чем, и что бы ты там
ни думал — заслуживает ли Бирнес страдания, или же...
— Только не он! — Лодка чуть не перевернулась, когда Джейми резко
встал на ноги, и я схватилась за борта, чтобы не упасть на дно. А Джейми
заговорил с яростью: — Да меня ни на вот столько не интересует, помер этот
Бирнес легко или тяжко, но я все же не монстр! Я тебя не пустил туда не
потому, что не хотел облегчения его страданий, я тебя держал подальше, чтобы
защитить тебя!
Мне стало легче, когда я услышала это, но почти сразу же во мне вновь
вскипел гнев, — когда я осознала, что и почему он сделал.
— Ты не вправе был решать это! Это не твое дело! Если я не могу быть
твоей совестью, то и ты не можешь быть моей! — Я сердито оттолкнула
завесу ивовых ветвей, пытаясь увидеть Джейми.
Внезапно из листьев выскочила рука и схватила меня за запястье.
— Это мое дело — охранять тебя от опасности!
Я попыталась вырваться, но Джейми держал меня крепко и вовсе не намеревался
отпускать.
— Я не маленькая девочка, которая нуждается в защите, и не идиотка!
Если ты считаешь, что я чего-то не должна делать, объясни мне, и я тебя
выслушаю! Но ты не можешь решать за меня, как мне поступать и куда ходить,
если не хочешь меня оскорбить, — я не желаю этого терпеть, и ты
чертовски хорошо это знаешь!
Лодка снова сильно покачнулась, листва ивы громко зашуршала, ветка треснула
— и голова Джейми высунулась из-за зеленой завесы, свирепо сверкая глазами.
— Я и не пытаюсь тебе указывать, куда ходить!
— Ты решил за меня, куда мне
не следует идти, а это точно так же дерьмово!
Листья соскользнули с плеч Джейми, лодка тронулась с места, сотрясаясь от
накала наших чувств, — и мы медленно закружились, выплывая из-под
нависшего над нами дерева.
Джейми нависал надо мной, огромный, как лесопилка, его плечи и голова
закрывали большую часть пейзажа за его спиной. Длинный прямой нос оказался в
дюйме от моего носа, глаза сузились. Глаза у Джейми были хотя и голубыми, но
достаточно темными, чтобы при подобном освещении казаться совершенно
черными, и смотреть в них с такого близкого расстояния было не слишком-то
приятно.
Я моргнула Он — нет.
Прорываясь сквозь листву, Джейми выпустил мое запястье. Но зато теперь он
ухватил меня за обе руки выше локтей. Сквозь рукава я ощущала жар его кожи.
Ладони у Джейми были очень большие и очень твердые, и я как-то вдруг
осознала, какие у меня самой хрупкие кости.
Я человек, склонный к
насилию
.
Когда-то прежде ему уже случалось меня встряхивать, раз или два, и мне это
сильно не понравилось. На тот случай, если у него и теперь было на уме нечто
в этом роде, я просунула колено между его ногами и приготовилась врезать ему
как следует по самому уязвимому месту.
— Я был неправ, — сказал Джейми.
Охваченная напряжением, я уже двинула колено вверх, и только после этого до
меня дошел смысл его слов. Но прежде чем я успела остановиться сама, Джейми
зажал мою ногу между своими ногами.
— Я сказал, что я был
неправ, Сасснек, —
повторил он с легким раздражением в голосе. — Соображаешь?
— А... ну да, — пробормотала я, чувствуя себя несколько глуповато.
И попыталась осторожно высвободить коленку, но Джейми по-прежнему крепко
сжимал бедра.
— Ты не хотел бы меня отпустить, а? — вежливо спросила я. Мое
сердце все еще бешено колотилось.
— Нет, не хотел бы. Теперь ты будешь слушать?
— Полагаю, да, — все так же вежливо ответила я. Не похоже, чтобы я
сейчас могла заняться чем-нибудь другим.
Я находилась достаточно близко к нему, чтобы даже в темноте заметить, как
изогнулись его губы — слегка, совсем чуть-чуть. Он на мгновение еще сильнее
сжал мое колено, а потом отпустил.
— Это ужасно глупая ссора, и ты знаешь это не хуже меня.
— Нет, я не знаю. — Мой гнев отчасти утих, но я совсем не
намеревалась позволять Джейми вообще спустить на тормозах всю эту
историю. — Может быть, для тебя это и не важно, а вот для меня — другое
дело. И это не глупо. И ты это понимаешь, иначе бы не согласился признать
собственную неправоту.
На этот раз губы Джейми изогнулись сильнее. Он глубоко вздохнул и положил
руки мне на плечи.
— Ладно, хорошо. Мне следовало рассказать тебе о Бирнесе; это я
действительно признаю. Но если бы я это сделал, ты бы туда поехала, даже
если бы я тебе объяснил, что это судороги... а я хорошо знаю, что это такое,
мне уже приходилось их видеть. Но ты, даже зная, что помочь нельзя, все
равно бы туда отправилась, верно? Или нет?
— Верно. Даже если... ну да, я бы обязательно поехала.
На самом деле я вообще ничего не смогла бы сделать для Бирнеса. Тот тип
обезболивающего, который использовал Майерс, не помог бы в случае столбняка.
И ничто, кроме инъекции кураре, не смогло бы ослабить эти судороги. Я ничего
не могла дать Бирнесу, кроме своего собственного присутствия, но весьма
сомнительно, чтобы он смог это оценить... или просто заметить. И все равно я
чувствовала себя обязанной быть рядом с больным.
— Я должна была бы пойти, — сказала я, уже несколько мягче. —
Я врач. Неужели ты не понимаешь?
— Конечно, понимаю, — проворчал он. — Или ты думаешь, что я
тебя совсем не знаю, Сасснек? — И, не дожидаясь ответа, он продолжил: —
Там, на лесопилке, много было разговоров о том случае... ну, так оно и
должно быть, правильно? И если бы этот человек умер в твоем присутствии вот
такой смертью... ну, никто бы не решился, пожалуй, прямо заявить, что ты его
убила... но люди вполне могли такое подумать. То есть не то, что ты его
убила намеренно, а просто — решили бы, что ты позволила ему умереть самому,
чтобы, так сказать, избавить его от веревки.
Я положила руки на колени и уставилась на них; мои пальцы были почти такими
же бледными, как атласная ткань под ними.
— Вообще-то мне такое приходило в голову.
— Я отлично это знаю, — сухо произнес Джейми. — Я же видел
твое, лицо, Сасснек.
Я втянула в грудь побольше воздуха, — как будто чтобы убедить саму
себя, что вокруг не витает больше густой запах крови. Но пахло только
смолой, чудесной сосновой смолой, — и это был чистый и живой аромат,
немножко вяжущий, слегка щекочущий ноздри. Я вдруг очень живо припомнила
свой госпиталь и хвойный дезодорант для воздуха, которым все пропиталось
насквозь, но который все равно не мог уничтожить затаенный запах болезней.
Я сделала еще один освежающий вздох и подняла голову, чтобы посмотреть на
Джейми.
— А
ты удивился бы, если бы я убила его?
Он немного удивился.
— Ты могла бы это сделать, если сочла бы, что это к лучшему. — Сам
по себе вопрос о том, могла ли я убить человека, он просто отмел, как
несущественный, поскольку посчитал куда более важным другое. — Но мне
кажется, не слишком мудро было бы с твоей стороны, так сказать, руководить
обеими смертями, если ты понимаешь, о чем я.
Я поняла, и уже не в первый раз ощутила ту невидимую сеть связей, частью
которой он был, а я не могла стать никогда. Эта страна и ее обычаи были
такими же чужими для него, как и для меня; однако он не только знал, о чем
говорят люди вокруг, — в конце концов, это можно было без труда
выяснить, посидев в таверне или погуляв по рынку, — но и то, о чем они
думают.
Но что меня раздражало куда сильнее, так это то, что ему прекрасно были
известны и
мои мысли.
— Значит, поняла, — сказал он, всматриваясь в мое лицо. — Я
знал, что Бирнес наверняка умрет, и ты ему ничем не поможешь. Но если бы ты
узнала о его болезни, ты бы обязательно отправилась к нему. А потом он бы
умер, а люди... ну, может, они и не стали бы вслух рассуждать о том, как это
странно, что оба мужика скончались, так сказать, под твоими руками, но...
— Но они бы об этом подумали, — закончила я за него. Теперь он уже
улыбнулся по-настоящему.
— Люди за тобой
...Поділитися у соцмережах
