Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...бор и вернул его на
место, — но за этот краткий миг я успела рассмотреть его лицо,
лишившееся прикрытия, — лицо напряженное и встревоженное. И тут вдруг
меня ошеломила новая мысль: а что, если Джейми и сам не знает, что ему
делать там, на этой чертовой лесопилке? И это, надо признаться, напугало
меня куда больше, чем все предыдущие предположения.
Мы как-то вдруг очутились в сосновом лесу; желтовато-зеленая пестрота листвы
орешника гикори и серебристое мерцание ольхи внезапно сменились легким
сумраком и прохладной темной зеленью, как будто с залитой солнцем
поверхности океана мы резко нырнули в его безмятежные глубины.
Я обернулась назад, чтобы потрогать деревянный ларец, притороченный к моему
седлу, стараясь не думать о том, что может ждать меня впереди, мысленно
готовясь к той единственной роли, которую я могла бы осмысленно играть в
приближающемся кошмаре. Скорее всего, я не смогу предотвратить того, что
должно произойти; но я, по крайней мере, могу попытаться поправить то, что
уже случилось. Дезинфекция и промывание... да, у меня есть бутылка чистого
спирта, и есть смесь свежих соков чеснока и мяты. Потом перевязать рану...
конечно, у меня есть льняные бинты, — но, наверное, там такая рана,
которую будет необходимо зашить?
На середине размышлений об исчезнувшем ухе Бирнеса меня прервали. Звук,
проникший в мои уши, не был звоном цикад. Кэмпбелл, ехавший впереди, резко
остановил лошадь, прислушиваясь, и все остальные тоже замерли рядом с ним.
Это были отдаленные голоса, множество голосов, звучавших низко и гневно, как
гудение роя пчел, внезапно потревоженных, разозленных. Потом до нас донесся
крик, визг... и неожиданно громкий выстрел.
Мы пустили лошадей галопом, спеша преодолеть последний отрезок пути, лавируя
между деревьями, и бурей ворвались на поляну. Все открытое пространство было
заполнен людьми; рабы и рабочие по контракту, женщины и дети, — все они
в панике метались между кучами пиленого леса, как муравьи, на чей муравейник
внезапно обрушился топор дровосека.
Но потом я перестала слышать крики обезумевших людей. Все мое внимание
сосредоточилось на той части лесопилки, где стоял высокий подъемник, с
огромным изогнутым крюком, — при помощи этого устройства бревна
укладывали на ложе пилы.
На крюке висело тело чернокожего, пронзенное насквозь гнутым железом, —
оно дергалось и извивалось, как некий чудовищный червяк. Запах крови,
горячий и приторный, наполнил воздух; на платформе под крюком крови была
целая лужа.
Моя лошадь встала, испуганная шумом и не имея возможности сделать хоть шаг
вперед, не наткнувшись на кого-нибудь из людей. Крики затихли, теперь
слышались лишь стоны и короткие нервные всхлипывания женщин. Я видела, как
Джейми соскользнул с седла и, расталкивая людей, бросился вперед, к
платформе. Кэмпбелл и Макнейл спешили за ним, словно не замечая толпы. Шляпа
Макнейла слетела с его головы, но он не обратил на это внимания, и ее тут же
растоптали чьи-то ноги.
Я застыла в седле, не в силах шевельнуться. Теперь я была уже в состоянии
заметить, что на платформе неподалеку от крюка находились какие-то люди:
низкорослый мужчина, чья голова выглядела неким гротескным шаром из-за
множества бинтов, с одной стороны пропитанных кровью... еще несколько
мужчин, белых и мулатов, вооруженных дубинками и мушкетами... они время от
времени угрожающе взмахивали всем этим, отпугивая толпу.
Но что-то непохоже было, чтобы кто-то рвался залезть к ним на платформу;
наоборот, люди скорее старались держаться как можно дальше от нее. Я
посмотрела на окружавших меня людей. На их лицах выражение менялось от
откровенного страха до отвращения, смешанного с испугом, — и лишь
изредка можно было заметить лицо гневное... или удовлетворенное.
Фархард Кэмпбелл вырвался наконец из толчеи, взобрался на платформу,
опираясь на крепкое плечо Макнейла, и тут же накинулся на одного из людей,
вооруженных дубинками, — Кэмпбелл что-то кричал, но я, конечно, не
могла расслышать его слова сквозь вздохи и выкрики, раздававшиеся вокруг
меня, — хотя и эти всплески чувств постепенно утихли, сменившись
потрясенным молчанием. Джейми схватился за край платформы и одним прыжком
очутился рядом с Кэмпбеллом, — но задержался, чтобы подать руку
Макнейлу.
Кэмпбелл стоял лицом к лицу с Бирнесом, его тщательно выбритые щеки
подергивались от ярости. И теперь уже все слышали его.
— ...невообразимая жестокость! — кричал он. Не все его слова
доносились до меня, кое-что заглушал шорох топчущихся ног и перешептывания
людей вокруг, но я видела, как его палец тыкал в сторону крюка и его
чудовищного груза. Раб уже перестал дергаться и висел неподвижно, как куль с
мукой.
Лица Бирнеса я ни видела, но по всей его напряженной фигуре было явно, что
он не просто в бешенстве, а еще и готов бросить вызов всему свету. Один или
два его приятеля медленно подошли поближе, очевидно, намереваясь поддержать
его в случае необходимости.
Я видела, как Джейми на мгновение замер, оценивая обстановку. Он достал из
карманов оба пистолета и хладнокровно проверил заряды. Потом вышел вперед и
приставил один из пистолетов к забинтованной голове Бирнеса. Зрители замерли
от изумления.
— Снимите его, быстро! — приказал Джейми ближайшему
головорезу. — Или я разнесу вдребезги то, что осталось от башки вашего
приятеля. — А потом... — он поднял второй пистолет и направил его дуло
прямо в грудь наглецу. — Выражение лица Джейми весьма недвусмысленно
говорило о его намерениях.
Мужчина неохотно тронулся с места, его прищуренные глаза не отрывались от
пистолета. Он подошел к ручной лебедке, при помощи которой поднимался и
опускался крюк, и снял ее с тормоза, придержав поворотную ручку. Крюк
медленно опустился, канат натянулся под весом страшного груза. Когда
безжизненное тело коснулось земли, по толпе пронесся глубокий вздох.
Я как-то умудрилась провести свою лошадь сквозь это пестрое сборище, и
наконец очутилась в футе или двух от конца платформы.
Но тут лошадка заржала и взбрыкнула, вскинув голову храпя, — она
почуяла запах крови, но была слишком хорошо обучена, чтобы просто встать на
дыбы. Я соскочила на землю, приказав кому-то из стоявших поблизости взять
мой медицинский ларец и нести за мной.
Доски платформы, на которую я ступила, вызвали у меня странное ощущение;
такое бывает, когда входишь с корабля на сушу. До того места, где лежал раб,
нужно было пройти всего несколько шагов; и к тому времени, как я их сделала,
мой ум полностью прояснился, настроившись на выполнение чисто хирургической
задачи. Я уже не слышала ссорящихся голосов за спиной, не замечала огромной
толпы зрителей.
Он был еще жив; его грудь слабо поднималась в коротких, прерывистых вздохах.
Крюк пронзил желудок и, пройдя сквозь нижнюю часть грудной клетки, вышел
через спину, на уровне почек. Кожа пострадавшего имела странный голубовато-
серый оттенок, губы побледнели и стали похожими на светлую глину.
— Так, тихо, — сказала я, хотя раб и не думал издавать никаких
звуков, лишь слабо шипел, дыша. Но его глаза были открыты — и смотрели
непонимающе, их зрачки расширились чуть ли не до краев радужки, и показались
мне озерами, полными тьмы.
Первым делом я отметила, что на губах нет крови; это значило, что легкие
остались неповрежденными. Дыхание было поверхностным, но довольно ровным;
диафрагму крюк не проткнул. Мои руки осторожно двигались, ощупывая черное
тело, мой ум вникал в то, что находили пальцы, оценивая повреждения. Кровь
медленно вытекала из обеих ран, и казалась черным маслом, пока прокладывала
себе путь по коже спины и живота, — но становилась красной, как рубин,
попадая на полированную сталь крюка. Но она именно медленно вытекала, а не
била фонтаном; значит, металл каким-то чудом миновал и брюшную аорту, и
почечную артерию.
Позади меня раздались громкие голоса; некая маленькая, незначительная часть
моего ума отметила, что приятелями Бирнеса оказались надсмотрщики с двух
соседних плантаций, на которых сейчас энергично нападал Фархард Кэмпбелл.
— ...столь вопиющее неуважение закона! Вы все ответите за это перед
судом, джентльмены, будьте в этом уверены!
— Да в чем дело-то? — раздался в ответ чей-то угрюмый, хриплый
голос. — Это кровопролитие... и нанесение увечья! Бирнес имел право!
— Вот уж не ваше дело решать, имел или нет, — теперь это был голос
Макнейла. — Вы просто сброд, вот вы кто такие, не лучше, чем...
— Да кто ты такой, старое чучело, чтобы совать свой длинный шотландский
нос туда, куда не положено, а?
— Тебе что-нибудь нужно, Сасснек?
Я не слышала, как Джейми подошел ко мне, но он стоял рядом. Джейми присел на
корточки рядом со мной, возле открытого ларца с инструментами и
медикаментами. Он по-прежнему держал в одной руке заряженный пистолет, и
настороженно следил за компанией, топтавшейся за моей спиной на помосте.
— Я не знаю пока, — ответила я. Я вроде бы слышала голоса
спорщиков, но смысл их слов не доходил до моего сознания. Весь мир
сосредоточился в кончиках моих пальцев.
Медленно, очень медленно до меня доходило, что лежавший передо мной человек,
пожалуй, ранен не смертельно, несмотря на ужасный вид крюка, торчавшего из
его тела. Из того, что я видела и чувствовала под пальцами, можно было
сделать вывод, что изгиб крюка, скорее всего, задел правую почку, и,
возможно, зацепил слегка тонкий кишечник или желчный пузырь, — но ни
одна из этих внутренних травм не могла бы мгновенно убить пострадавшего.
А вот шок мог его прикончить, и без труда. Однако я видела пульс, бьющийся
на мокрой от пота коже живота, — как раз над пронзившей ее сталью; я
ощутила это биение кончиками пальцев, когда коснулась руки негра. Он терял
кровь — ее запах был густым, он перекрывал запахи пота и страха, — но
крови ушло не настолько много, чтобы убить его.
В моем уме вдруг вспыхнула мысль, совершенно выбившая меня из колеи, —
я поняла, что могла бы удержать этого человека среди живых. Но... но я не
могла этого сделать; я сразу представила весь шлейф последствий. Если я
вытащу крюк — сразу же начнется обильное кровотечение. Итак: внутреннее
кровоизлияние, вторичный шок, перфорация кишечника, перитонит... и так
далее.
У Престонпана мне пришлось видеть человека, насквозь пронзенного мечом,
примерно в той же области, через какую прошел вот этот крюк. Все лечение
того воина состояло из повязки вокруг его тела... и тем не менее он
поправился.
— Беззаконие! — возмущался тем временем Кэмпбелл, и его голос
перекрывал бормотание спорящих. — Такое нельзя допускать, и неважно, по
какой причине вы так поступили! Я всех вас арестую, уж будьте уверены!
Никто не обращал ни малейшего внимания на подлинный предмет спора. Прошло
лишь несколько секунд... но у меня и было только несколько секунд, чтобы
начать действовать. Я коснулась руки Джейми, отвлекая его от вновь
разгоревшихся дебатов.
— Если я спасу его, они оставят его в живых? — спросила я
негромко.
Глаза Джейми быстро обежали мужчин, стоявших за моей спиной, оценивая
возможность положительного исхода.
— Нет, — мягко ответил он наконец. Его взгляд встретился с моим;
глаза Джейми потемнели, он все понял. Его плечи слегка напряглись, он чуть
поднял пистолет. Я не могла помочь ему сделать выбор; а он не мог помочь мне
решить, что делать... но он готов был защищать меня, какое бы решение я ни
приняла.
— Дай мне третий флакон слева, из верхнего ряда, — сказала я,
кивком показав на откинутую крышку медицинского ящика, на которой изнутри
крепились три ряда прозрачных стеклянных бутылочек, надежно закрытые
пробками; в них находились разнообразные препараты.
Кроме всего прочего, в моих запасах были два флакона чистого спирта и
бутылочка бренди. Я всыпала в бренди хорошую порцию растертого в порошок
коричневатого корня, встряхнула как следует, потом подползла к голове негра
и прижала бутылочку к его губам.
Его глаза остекленели; я попыталась заглянуть в них, заставить его увидеть
меня. Зачем? Я и сама этого не знала, даже когда наклонилась к нему поближе
и окликнула его. Я не могла задать ему вопрос, не знала, что решил бы он
сам, — я все решила за него. А решив, уже не могла просить разрешения
или прощения.
Он глотнул раз, другой. Мускулы вокруг побледневших губ дергались; капли
бренди потекли по его коже. Еще один глубокий конвульсивный глоток, и его
напряженное тело расслабилось, голова тяжело придавила мои руки.
Я сидела рядом, закрыв глаза, поддерживая его голову, мои пальцы ощущали
пульс за ухом. Пульс стал неровным; то и дело возникали паузы. Потом по телу
негра пробежала дрожь, бледная кожа сморщилась, как будто по ней помчались
тысячи муравьев...
В моей памяти вспыхнул текст из медицинского учебника:
Онемение. Мурашки. Подергивание кожи, как при укусах насекомых. Тошнота,
боль в надчревной области. Затрудненное дыхание, кожа холодная и липкая,
лицо бледное. Пульс слабый, нерегулярный, но сознание остается ясным
.
Все, что можно было увидеть в соответствии с этим текстом, я видела. И боль
в надчревной области у него была, можно не сомневаться.
Одна пятнадцатая грана убьет воробья за несколько секунд. Одна десятая грана
— и через пять минут мертв кролик. Говорят, именно аконит был тем ядом,
который Медея положила в чашу Тесея.
Я старалась ничего не слышать, ничего не чувствовать, ничего не знать, я
только ощущала беспорядочный пульс под своими пальцами. Я изо всех сил
старалась отсечь, отбросить от себя голоса, звучавшие совсем рядом, почти
над моей головой, забыть о жаре и пыли, и о запахе крови, забыть, где я
нахожу и что я делаю.
Но сознание остается ясным
.
О, милостивый Боже... оно и вправду оставалось ясным.
Глава 12
Возвращение Джона Куинси Майерса Несмотря на то, что Джокаста была глубоко потрясена происшествием на
лесопилке, она тем не менее заявила, что назначенный бал не отменяется.
— Это отвлечет нас от печальных мыслей, — твердо сказала она. И,
повернувшись ко мне, протянула руку и критически ощупала муслиновую ткань
моего рукава — Я распоряжусь, чтобы Федра начала шить тебе новое платье. Эта
девочка неплохая портниха.
Я подумала, что для отвлечения моего ума от печальных мыслей нужно нечто
большее, нежели новое платье и прием с обедом, но поймала предостерегающий
взгляд Джейми и покрепче закрыла рот, чтобы удержать рвущиеся наружу слова.
Несколько позже, обнаружив, что ни времени не хватает, ни подходящей ткани в
наличии не имеется, Джокаста решила, что нужно подогнать по моей фигуре одно
из ее собственных платьев.
— Подойдет это, Федра? — Джокаста нахмурилась в мою сторону, как
будто и вправду могла рассмотреть что-то одним лишь усилием воли. —
Хорошо будет?
— Будет премило, — ответила горничная сквозь булавки, которые она
держала в зубах. Она быстро воткнула три из них в какие-то складки,
всмотрелась в меня, подтянула ткань вокруг талии и закрепила еще двумя
булавками.
— Будет просто чудо, — сообщила она, теперь уже внятно. — Она
немного ниже вас ростом, мисс Джо, и немножко тоньше в талии. Но в груди
зато пополнее будет, — негромко добавила Федра, хитро поглядывая на
меня.
— Да, я знаю, — раздраженно бросила Джокаста, уловив шепот
горничной. — Надрежь лиф; мы можем сделать вставку из валансьенских
кружев, а под них подложить зеленый шелк... отрежь лоскут от старого халата
моего мужа; цвет должен как раз подойти. — Она подошла и коснулась
рукава платья, сшитого из ткани в яркую зеленую полоску. — И нужно еще
проложить по швам лифа зеленую шелковую тесьму; это подчеркнет ее грудь.
Длинные бледные пальцы показали, как именно должна лечь отделка, проплыв над
выпуклостью моей груди почти машинально. Их прикосновение было прохладным,
отстраненным, Джокаста едва задела мою кожу, — но я едва удержалась от
того, чтобы не отпрянуть.
— У вас отличная память на цвета, — сказала я, удивившись и чуть
занервничав.
— О, просто я слишком хорошо помню это платье, — ответила
Джокаста. Она снова дотронулась до пышного рукава. — Некий джентльмен
сказал мне однажды, что в нем я напоминаю ему Персефону; я в нем как
олицетворение весны, так он сказал. — Она чуть заметно улыбнулась при
этом воспоминании, но улыбка растаяла, когда Джокаста повернулась ко
мне. — Какой у тебя цвет волос, дорогая? Я как-то забыла спросить. Ты
говоришь иной раз как блондинка, но я не думаю, что это действительно так.
Вот только умоляю — не говори мне, что волосы у тебя черные и с
сединой! — Она снова улыбнулась, но шутка прозвучала слишком похоже на
приказ.
— Ну, волосы у меня более или менее каштановые, — ответила я,
бессознательно касаясь головы. — Немного потускнели, пожалуй; и седые
волосы, наверное, можно найти.
Джокаста нахмурилась, как бы прикидывая, подходит ли каштановый к выбранному
платью. Не в состоянии решить этот важный вопрос самостоятельно, она
повернулась к горничной.
— Как она выглядит, Федра?
Федра отступила на шаг и внимательно оглядела меня. Я поняла, что она давно
приучена — как и все домашние слуги Джокасты — давать самые подробные
описания чего бы то ни было по первому требованию хозяйки. Темные глаза
быстро обежали меня, оценивающе задержавшись на моем лице. И, прежде чем
ответить, вынула изо рта две оставшиеся булавки.
— Очень симпатично выглядит, мисс Джо, — сообщила Федра. И кивнула
в подтверждение собственных слов. — Очень симпатично, — повторила
горничная. — Кожа у нее белая, очень белая, как снятое молоко; очень
хорошо с таким ярким зеленым.
— Мм... Но нижняя юбка цвета слоновой кости; если она такая светлая, не
будет юбка выглядеть линялой, а кожа — слишком бледной?
Мне не слишком нравилось, что меня обсуждают так, будто я была неким
произведением искусства, над которым следует еще хорошенько
поработать, — но проглотила свои возражения.
Федра отрицательно встряхнула головой.
— Ох, нет, мэм! — воскликнула она. — Она не будет! Она же
немножко напудрится и нарумянится. И карие глаза... но не подумайте, что они
тусклого оттенка. Вы помните ту книгу, что у вас была, ну, где картинки с
разными странными зверями?
— Если ты имеешь в виду
Отчеты об исследовании Индийского
субконтинента
— да, помню, — ответила Джокаста. — Юлисес только в
прошлом месяце читал ее мне. Ты хочешь сказать, что миссис Фрезер напомнила
тебе одну из иллюстраций? — со смехом спросила она.
— Ну... ну... — Федра и не подумала отводить от меня взгляд. — Она
похожа на тех больших кошек, — мягко пояснила девушка, продолжая
всматриваться в меня. — Как тот тигр на картинке, что выглядывал из
кустов.
По лицу Джокасты проскользнуло изумление.
— Вот как? — она снова засмеялась. Но прикасаться ко мне на этот
раз не стала.
Я стояла в нижнем холле, разглаживая на груди зеленый полосатый шелк.
Репутация Федры в качестве портнихи полностью подтвердилась. Платье сидело
на мне как влитое, и пышные воланы изумрудного атласа сияли на фоне бледной
слоновой кости и травяной зелени.
Джокаста, гордившаяся собственными роскошными волосами, не носила париков,
так что, на мое счастье, ей нечего было предложить мне в этом смысле. Федра
попыталась в качестве компенсации напудрить мои собственные волосы рисовой
пудрой, но я решительно воспротивилась ее посягательствам. Не в силах скрыть
свое мнение о моем полном непонимании требований моды, Федра в конце концов
удовлетворилась тем, что переплела мои локоны белой шелковой лентой и
заколола их повыше на затылке.
Я и сама хорошенько не знаю, почему я воспротивилась попытке Федры
приукрасить меня кое-какими драгоценностями; возможно, мне просто надоела
вся эта суета. А может быть, у меня были и более глубокие причины для
возражений, может быть, мне не захотелось быть некой вещью, которой другие
должны восхищаться, потому что так зачем-то был нужно Джокасте. Как бы то ни
было, я отказалась наотрез, не стала надевать других украшений, кроме моего
обручального кольца и маленьких жемчужных серег, добавив к этому бархатную
зеленую ленту на шею.
На площадку лестницы надо мной вышел Юлисес — необычайно внушительный в
своей ливрее. Я колыхнула юбкам и он повернул голову, заметив движение.
Глаза дворецкого расширились, когда он увидел меня, — и в них вспыхнуло
самое искреннее восхищение, и я в ответ чуть кокетливо улыбнулась, —
как улыбается любая женщина, вызывающая восторг, и повернулась вокруг. А в
следующую секунду услышала, как дворецкий судорожно, испуганно
вздохнул, — и вскинула голову, не понимая, что случилось. Глаза Юлисеса
были так же расширены, но теперь уже от страха, и он так крепко сжал перила
лестницы, что костяшки его пальцев посветлели.
— Простите, мэм, — придушенно пробормотал он и бросился вниз по
лестнице, мимо меня, низко наклонив голову; кухонная дверь чуть не слетела с
петель, когда он прорвался сквозь нее.
— Какого черта... — начала было я, но тут вдруг вспомнила, где — и в
каком времени — мы находимся.
Юлисес, слишком долго находясь в доме без мужчины, рядом со слепой хозяйкой,
Юлисес утратил осторожность. Он на мгновение забыл то основное правило,
которое служит защитой раба, его единственной настоящей защитой: его лицо
всегда должно быть пустым и невыразительным, он должен скрывать свои мысли.
Нечего было и удивляться тому, что он перепугался до полусмерти, когда
понял, что сделал. Если бы на моем месте оказалась какая-нибудь другая
женщина, и если бы она перехватила этот его восторженный взгляд... мои руки
внезапно похолодели и стали влажными, и я нервно сглотнула, вспомнив запах
крови и терпентина, застрявшие в моем горле...
Но в холле была я, напомнила я себе, а не кто-то другой, и никто ничего не
видел. Дворецкий мог испугаться, но ему ничто не грозило. Я буду себя вести
так, как будто ничего не случилось... ничего
плохого...
и тогда... ну, тогда все обойдется. Звуки шагов на галерее нарушили мои
мысли. Я посмотрела наверх — и задохнулась, и все напрочь вылетело из моей
головы.
Шотландец с гор, когда он надевает свой национальный костюм, выглядит
потрясающе... любой горец, вне зависимости от того, сколько ему лет, красив
ли он лицом или уродлив. Высокий, подтянутый и не слишком некрасивый горец в
расцвете сил — это вообще нечто захватывающее.
Джейми не надевал килт со времен Калодена, однако его тело не забыло,
как настоящий мужчина носит юбку.
— Ох! — сказала я.
Он увидел меня, и его белые зубы сверкнули в улыбке, когда он расшаркивался
передо мной, — и серебряные пряжки на его башмаках мягко вспыхнули.
Выпрямившись, он стремительно повернулся на каблуках, заставив плед взлететь
в воздух, а потом начал медленно спускаться вниз, не сводя глаз с моего
лица.
На мгновение я вдруг увидела его таким, каким он был в то утро, когда я
выходила за него замуж. Клетки его тартана были тогда почти такими же, как
сейчас: черное на малиновом фоне. Плед удерживался на плечах Джейми
благодаря серебряной броши, и спадал до середины стройных икр, обтянутых
чулками.
Но рубашка на нем была теперь более тонкая и дорогая, и куртка куда лучше;
рукоятка кинжала, висевшего у талии, была украшена золотыми ободками.
Duine uasal, вот как он сейчас выглядел, —
достойный человек.
Однако дерзкое лицо над кружевами оставалось прежним, разве что стало
немного старше, а заодно мудрее, — хотя наклон великолепной головы и
изгиб широкого твердого рта, и разрез чуть раскосых глаз, смотревших сейчас
в мои глаза, уж точно ничуть не изменились. Это был человек, который всегда
осознавал свое достоинство.
— К вашим услугам, мадам, — сказал он. И тут же расхохотался,
перепрыгнув несколько оставшихся ступенек и очутившись рядом со мной.
— Ты выглядишь великолепно! — сообщила я, с трудом проглатывая
комок, застрявший где-то в
...Поділитися у соцмережах
