Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...меня, прищурившись.
— Да, я подумал об этом, — сказал наконец лорд Джон. Он снова
откинулся на подушку и уставился на низкие балки потолка. — Но если вы
считаете, что я настолько подвержен простым человеческим слабостям, или
настолько мелочен, что решил оскорбить вас, привезя сюда Вильяма, — то
прошу вас поверить, у меня и в мыслях не было ничего подобного, и вовсе не
желание обидеть вас привело меня в этот дом.
Я бросила перемотанную в клубок шерсть в корзинку, достала другой моток и
нацепила его на спинку плетеного стула.
— Я вам верю, — ответила я, глядя на пряжу. — Просто мне
кажется, что из-за этого могут возникнуть разные сложности. Но вообще-то...
почему вы приехали?
Я не смотрела на него, но услышала, как он вздрогнул.
— Это же очевидно... чтобы Джейми увидел своего сына, — негромко
сказал он.
— И не менее очевидно другое — вы хотели сами увидеть Джейми.
Последовало долгое напряженное молчание. Я не отрывала взгляда от пряжи,
перематывая ее в клубок, снова и снова совершая одно и то же движение рукой,
превращая нить в почти безупречную сферу.
— Вы просто удивительная женщина, — сказал наконец лорд Джон очень
тихо.
— Вот как? Это в каком же смысле? — Я по-прежнему не смотрела на
него.
До меня донесся шорох простыней — лорд переменил позу.
— Вы совершенно не ищете окольных путей, не пытаетесь скрыть свои
мысли. Не думаю, что мне придется еще хоть раз в жизни встретить человека,
столь ошеломляюще откровенного, — будь то хоть мужчина, хоть женщина.
— Ну, у меня ведь и выбора-то нет, — возразила я. Второй моток
пряжи превратился в аккуратный клубок, и я тщательно заправила вглубь конец
нити. — Я просто родилась такой.
— Вот и я тоже, — очень мягко сказал он.
Я не ответила на это; да он и сказал это скорее для самого себя, нежели для
меня.
Встав, я подошла к буфету. Взяла три кувшинчика с травами: валерьяна,
кошачья мята и дикий имбирь. Потом придвинула к себе мраморную ступку и
всыпала в нее понемногу сухих листьев и корней из каждого кувшинчика. Из
котелка выпрыгнула капля воды и зашипела, испаряясь.
— Что это вы делаете? — спросил лорд Джон.
— Готовлю отвар для Яна, — ответила я, коротко кивая в сторону
низенькой кровати. — Точно таким же я поила вас четыре дня назад.
— А! Мы слышали о вас, когда проезжали через Велмингтон, — сказала
Грей. Теперь его голос звучал небрежно, лорд просто болтал, как светский
человек. — Похоже, вы и ваше искусство хорошо известны в здешних краях.
— Ммм... — Я энергично работала пестиком, растирая смесь, и глубокий,
пряный запах дикого имбиря поплыл по комнате.
— Говорят, вы не просто целитель, а ворожея. Что бы это могло значить,
а?
— Ну, что-то среднее между просто мудрой женщиной, которая лечит
травами, и теми, кто произносит заклинания ради перемены судьбы, —
сказала я. — Впрочем, это зависит от точки зрения того, кто вам это
сказал.
Он издал звук, который вполне можно было принять за смех, потом какое-то
время молчал.
— Вы думаете, с ними все будет в порядке. — Лорд Джон произнес эти
слова тоном утверждения, и тем не менее это был вопрос.
— Да. Джейми не взял бы мальчика с собой, если бы думал, что ему хоть
что-то может угрожать. И вы наверняка и сами это знаете, если хоть чуть-чуть
с ним знакомы, ведь так? — спросила я, посмотрев наконец на Грея.
— Да, я его знаю.
— Так ли это на самом деле? — спросила я.
После небольшой паузы лорд Джон заговорил задумчиво:
— Да, я знаю мистера Фрезера достаточно хорошо... ну, по крайней мере,
мне так кажется... ну, достаточно для того, чтобы рискнуть отправить Вильяма
с ним... И чтобы быть уверенным: он никогда не скажет мальчику правды.
Я высыпала желто-зеленый порошок на небольшой лоскут из редкого льна и
аккуратно связала края, превратив лоскуток в крохотный мешочек.
— Да, он ничего не скажет, в этом вы правы.
— А вы?
Я уставилась на него, пораженная.
— Вы действительно думаете, что я могла бы это сделать?
Он несколько мгновений внимательно изучал мое лицо, потом улыбнулся.
— Нет, — очень тихо произнес он. — Не думаю. Спасибо вам.
Я фыркнула и опустила мешочек с целебным порошком в горшок с кипятком.
Поставила на место кувшинчики с травами и снова занялась проклятой пряжей.
— Это было весьма благородно с вашей стороны... отпустить Вильяма с
Джейми. И храбро, — не слишком охотно добавила я. Подняв голову, я
посмотрела на лорда Джона. Он уставился на прямоугольник плотно закрытого
окна, как будто мог сквозь оленью шкуру увидеть две фигуры, бок о бок едущие
по лесу.
— Когда-то, много лет назад, Джейми держал в своих руках мою
жизнь, — откликнулся наконец Грей. — Я вполне могу доверить ему
жизнь Вильяма.
— А что, если Вилли помнит конюха по имени Маккензи лучше, чем вам
кажется? Или вдруг внимательнее присмотрится к своему собственному лицу и к
лицу Джейми?
— Двенадцатилетние дети не слишком внимательны в этом смысле, —
сухо сказал Грей. — К тому же, как мне кажется, если мальчик прожил всю
свою пусть пока коротенькую жизнь в твердом убеждении, что он — девятый граф
Эллесмерский, то вряд ли ему вообще может прийти в голову столь странная
идея... он даже и заподозрить не сумеет, что в его рождении что-то не так,
что он — всего-навсего незаконный отпрыск конюха-шотландца... А если мысль и
возникнет, то надолго не задержится.
Я молча перематывала пряжу, слушая, как потрескивают поленья в очаге. Ян
снова закашлял, но не проснулся. Собака передвинулась, вытянула лапы, —
огромная гора темного меха...
Очередной клубок шерсти был готов, я принялась за следующий моток,
рассчитывая, что к тому времени, когда я его превращу в клубок, будет уже
готов отвар. И если Яну не станет хуже, я смогу наконец лечь.
Грей молчал так долго, что я решила что он заснул, и чуть не подпрыгнула,
когда он снова заговорил. Когда я посмотрела на него, то увидела, что он
смотрит вверх, снова изучая какие-то видимые лишь ему картины между балками
потолка.
— Я говорил вам, какие чувства я испытывал к моей жене, — мягко
начал он. — Это действительно так. Я был к ней привязан. Мы были
близки. Верили друг другу. Мы были знакомы с самого ее детства; наши отцы
были друзьями. Я хорошо знал ее брата. Она была мне как сестра.
— А ее это устраивало... быть вашей сестрой?
Он бросил на меня взгляд — одновременно и заинтересованный, и сердитый.
— Да уж, вы не из тех женщин, рядом с которыми можно чувствовать себя
уютно, — бросил он и замолчал, словно сожалея о вырвавшихся у него
словах. Но ему и самому хотелось продолжить. Нервно пожав плечами, он
сказал: — Да, я уверен, ее вполне удовлетворяла та жизнь, которую ей
пришлось вести. Она никогда не жаловалась.
Я не стала высказывать свое мнение на этот счет, хотя и резко выдохнула
через нос, сдерживая чувства. Он как-то неуверенно покачал головой и почесал
ключицу.
— Я был ей хорошим мужем, — с вызовом произнес лорд Джон. — А
то, что у нас не было своих детей... ну, то не по моей...
— Я не хочу этого слушать!
— О, вот как? Не хотите?
Лорд Джон по-прежнему говорил вполголоса, чтобы не разбудить Яна, однако
теперь уже всякие там дипломатические нотки исчезли из его тона; лорда
охватил гнев.
— Вы спросили, почему я сюда приехал; вы спросили, что привело меня
сюда; вы обвинили меня в ревности и зависти. Может, вы действительно
не хотите ничего знать, потому что если узнаете — вам
уже не удастся думать обо мне то, что вам нравится думать.
— Да какого черта, откуда вам знать, как мне нравится о вас думать?
Его губы искривились так, что будь его лицо не столь красивым, это выглядело
бы зловеще.
— Не знаю...
Я долго, очень долго смотрела ему прямо в глаза, даже и не думая скрывать
то, что у меня на уме.
— Вы упомянули о ревности, — сказал он наконец.
— Верно, упомянула. И вы тоже.
Он отвернулся в сторону, еще немного помолчал и сказал:
— Когда я услышал, что Изабель умерла... ну, для меня это ровно ничего
не значило. Мы долгие годы прожили рядом, хотя в последнее время не
виделись, почти два года. Мы делили постель; можно сказать, что мы делили
жизнь. Мне бы следовало огорчиться. Но этого не случилось. — Он глубоко
вздохнул; я видела, как колыхнулся свисавший край простыни, когда Грей
слегка передвинулся. — Вы упомянули о благородстве... нет, совсем не в
этом дело. Я приехал, чтобы понять... понять, остались ли еще во мне
чувства. — Он все еще смотрел в сторону, не желая встречаться со мной
взглядом. — Понять, что именно умерло: все мои чувства, или только к
Изабель.
— Только к Изабель? — изумленно повторила я.
Через мгновение-другое он едва слышно произнес:
— Ну, по крайней мере, мне еще стыдно.
Было уже очень поздно, я чувствовала, как затихла ночь за стенами дома;
огонь уже едва горел, а все мои мышцы ныли, требуя, чтобы я легла и
вытянулась во весь рост.
Ян вдруг начал метаться, тяжело ворочался с боку на бок, стонал, и Ролло тут
же поднялся и уткнулся в него носом, чуть слышно поскуливая. Я подошла к
племяннику и снова обтерла его лицо, поправила подушку и разгладила, как
смогла, простыни, тихонько бормоча всякие утешительные глупости. Он
проснулся, но не до конца. Я подняла его голову и медленно, по глотку, влила
ему в рот чашку теплого отвара.
— К утру тебе будет лучше. — В открытом вороте его рубашки я
отчетливо видела проступившую на коже сыпь, пока что всего несколько
пятнышек, но жар у него начал спадать, а глубокая морщинка между бровями
разгладилась.
Я еще раз обтерла ему лицо и снова уложила его голову на подушку, как можно
удобнее, — но он сразу повернулся на бок, прижался щекой к прохладной
льняной наволочке и моментально уснул.
У меня оставалось еще довольно много отвара. Я наполнила вторую чашку и
протянула ее лорду Джону. Несколько удивленный, он сел на постели и взял ее.
— Ну, а теперь, когда вы приехали и увидели его, — вы что-то
почувствовали? — спросила я.
Он внимательно, не мигая, посмотрел на меня, и в его глазах отразился огонек
свечи.
— Да, почувствовал, — ответил он. Твердой как камень рукой он
поднес чашку к губам и выпил одним глотком. — Господь сжалился надо
мной, — добавил он таким небрежным тоном, что это прозвучало как
богохульство.
Ночь была тяжелой для Яна, и почти до самого рассвета он то засыпал, то
снова начинал метаться по постели, — но потом наконец уснул по-
настоящему. Я воспользовалась этим, чтобы немного отдохнуть, и пару часов
проспала, хотя и не слишком крепко, — лежа на полу рядом с Яном; а
потом меня разбудили громкие вопли нашего мула Кларенса.
Будучи существом весьма общительным, Кларенс всегда впадал в буйный восторг,
когда к нему подходил кто-то, кого он считал своим другом, причем под это
определение подходило практически любое четвероногое существо. И у него был
свой язык для выражения радости, а голос его потрясал окрестные горные
вершины. Ролло, до глубины души оскорбленный вмешательством какого-то осла в
его собачьи сторожевые обязанности, одним прыжком сорвался с кровати Яна,
перескочил через меня и вылетел в уже открытое окно, лая, как сумасшедший.
Бесцеремонно разбуженная, я с трудом поднялась на ноги. Лорд Джон, сидевший
у стола в одной рубашке, выглядел явно пораженным — но не знаю, чем именно:
то ли поднятым нашим зоопарком шумом, то ли моим видом. Я поспешила выйти за
дверь, приглаживая на ходу всклокоченные волосы, и мое сердце забилось
быстрее в надежде, что это, может быть, вернулся Джейми.
Сердце мое упало куда-то, когда я поняла, что ни Джейми, ни Вилли поблизости
нет, — но зато тут же разочарование сменилось изумлением, потому что к
нам в гости явился никто иной, как пастор Готтфрид, глава лютеранской церкви
в Салеме. Мне приходилось несколько раз встречаться с этим пастором в домах
его прихожан, куда я приезжала по медицинской необходимости, — но мне
бы и в голову не пришло, что он способен забраться в такую глушь.
От Салема до Фрезер Риджа было почти два дня пути, и ближайшая к нам ферма,
где жили лютеране, находилась по крайней мере в пятидесяти милях, причем нас
от нее отделяло сплошное бездорожье. К тому же пастор был не слишком ловким
наездником — я без труда могла разглядеть многочисленные пятна грязи и пыли
на его черном пальто, свидетельствовавшие о неоднократных падениях, — и
подумала, что, пожалуй, у него и в самом деле была настоятельная
необходимость увидеть нас, раз уж он отправился в такую дальнюю дорогу.
— Лежать, паршивый пес! — прикрикнула я на Ролло, который
продолжал лаять сквозь зубы и рычать на нежданного гостя, к великому
неудовольствию лошади пастора. — Замолчи, тебе говорят!
Ролло злобно сверкнул на меня желтыми глазами и наконец замолчал, всем своим
видом выражая оскорбленное достоинство и как будто говоря мне, что если уж я
решила так вежливо приветствовать несомненного преступника и мерзавца, то
он, Ролло, отказывается отвечать за последствия.
Пастор был человечком маленького роста, с короткими ножками, и в целом
походил на бочонок, — и при этом он носил огромную курчавую бороду,
пронизанную сединой, окружавшую его лицо, как штормовое облако, — из-за
которого его обычно сияющее лицо выглядывало, как солнышко из-за туч.
Но этим утром он вовсе не сиял; его круглые щеки приобрели оттенок нутряного
сала, пухлые губы побледнели, а веки покраснели от утомления.
—
Meine Dame, — приветствовал он меня, сняв
широкополую шляпу и низко кланяясь от талии. —
Ist Euer Mann
hier?
Я по-немецки знала едва несколько слов, да и те выговаривала не слишком
правильно, но даже для меня не составило труда понять, что пастору нужен
Джейми. Я покачала головой, неопределенно махнув рукой в сторону лесов,
обозначая таким образом отсутствие Джейми.
Пастор окончательно расстроился, невольно сделав такой жест, как будто
собирался заломить руки. Он настойчиво заговорил по-немецки, потом, видя,
что я ничего не понимаю, стал повторять все сначала, куда более медленно и
громко, и его коренастое тело напряглось от усилия, как будто он пытался
заставить меня понять.
Я лишь беспомощно качала в ответ головой, пока позади меня не послышался
резкий голос.
—
Was ist los? —
требовательно спросил лорд Джон, появившийся в дверях. —
Was
habt Ihr gesagt? — Он успел надеть бриджи,
что меня порадовала, но вышел босиком и непричесанным, и ею светлые волосы
небрежно струились по его плечам.
Пастор был явно скандализован, и безусловно подумал
о самом
худшем, но выражение его лица быстро изменилось, когда он
вслушался в стремительную и тарахтящую, как пулемет, немецкую речь лорда
Джона. Пастор с виноватым видом кивнул мне, махнул рукой и принялся что-то
торопливо рассказывать.
— Что он говорит? — спросила я, уловив из всей его пылкой
тевтонской речи лишь одно-два слова. — Какого черта, что он говорит?
Грей повернулся ко мне, лицо его было предельно серьезным.
— Вам знакомо семейство по фамилии Мюллер?
— Да, — ответила я, моментально всполошившись. — Я три недели
назад принимала роды у Петронеллы Мюллер.
— А... — Грей облизнул губы и уставился в землю; ему явно не хотелось
сообщать мне новости. — Ну... боюсь, младенец мертв. И его мать тоже.
— Ох, нет! — Я опустилась на скамью у двери, не в состоянии
осознать услышанное. — Нет. Не может быть.
Грей потер подбородок и стал слушать пастора, который продолжил рассказ,
взволнованно размахивая маленькими пухлыми ручками.
— Он говорит, это была
masern; ну, наверное это то
же самое, что мы называем корью.
Flecken, so ?hnlich wie
diese? — резко спросил он пастора, показывая
на остатки сыпи на собственном лице.
Пастор выразительно закивал, повторяя:
Flecken,
Masern,
ja!
— и похлопывая по своим щекам.
— Но зачем ему тогда понадобился Джейми? — спросила я, недоумевая
и при этом чувствуя себя невероятно расстроенной из-за Мюллеров.
— Похоже, он думает, что Джейми мог бы как-то урезонить этого
человека... герра Мюллера. Они что, друзья?
— Совсем нет. Наоборот, Джейми прошлой весной как следует врезал
Мюллеру по зубам на мельнице, были к тому причины. — При этих моих
словах на щеке лорда Джона заметно дернулся мускул. — Да и вообще
Мюллера нельзя урезонить чем-либо менее утонченным, нежели хорошая
дубина, — добавила я. — Но из-за чего он вообще вышел из себя?
Грей нахмурился — он не совсем понял, почему я употребила слово
утонченный
, но, безусловно, общий смысл сказанного мной был ему ясен. Он
чуть заколебался, потом снова повернулся к маленькому священнику и задал еще
какой-то вопрос, а потом внимательно выслушал пространный ответ на немецком.
И вот наконец мало-помалу, благодаря уточнениям, дополнительным вопросам и
энергичной жестикуляции, история прояснилась.
В Кросскрике, как уже рассказывал нам лорд Джон, началась эпидемия кори. И
болезнь, как теперь это стало ясно, начала проникать в глубь колонии; в
Салеме заболели сразу несколько семей, но Мюллеры, живя в отдалении, до
последнего времени оставались здоровыми.
Однако за день до того, как в его доме обнаружились первые признаки кори, на
ферму Мюллера зашла небольшая группа индейцев, которые попросили у него дать
им немного поесть и напиться. Мюллер, мнение которого об индейцах было мне
отлично известно, прогнал их весьма грубо и бесцеремонно.
Индейцы, оскорбленные таким приемом, сотворили — как утверждал Мюллер — какие-
то таинственные знаки, адресуясь к его дому, и после этого ушли.
Когда на следующий день в его семье началась корь, Мюллер ничуть не
усомнился в том, что в болезни виноваты индейцы, наславшие порчу на его
родных из-за того, что он им отказал в угощении. Он тут же начертил на
стенах защитные знаки и символы и вызвал из Салема пастора, чтобы тот провел
ритуал изгнания нечистой силы...
— Думаю, он именно это сказал, — задумчиво произнес лорд
Джон. — Хотя вообще-то я не совсем уверен...
— Неважно, — нетерпеливо перебила его я. — Дальше что?
А дальше вышло так, что ни одна из мер предосторожности не помогла, и когда
Петронелла и ее недавно рожденное дитя умерли от болезни, старый Мюллер
потерял и те небольшие крохи ума, что у него еще оставались. Он поклялся
отомстить дикарям, опустошившим его дом, и заставил сыновей и зятьев
отправиться с ним в леса, на поиски краснокожих.
Из этой экспедиции они вернулись три дня назад, причем младшие мужчины
выглядели до жути бледными и молчали, а старик весь пылал ледяным
удовлетворением.
—
Ich war dort. Ich habe ihn gesehen, —
сказал герр Готтфрид. По его щекам полились ручьи пота при этом
воспоминании. Я там был. Я видел.
Пастор, в ответ на истерический призыв женщин, помчался в конюшни, и нашел
там два длинных хвоста темных волос, свисающих с двери, — они слегка
колыхались на ветру, а под ними было коряво написано:
Rache
.
— Это значит
месть
, — объяснил мне лорд Джон.
— Я знаю, — ответила я, чувствуя, что во рту у меня пересохло, а
язык распух. — Я читала истории о Шерлоке Холмсе. Но вы хотите сказать,
что он...
— Без сомнения.
Пастор продолжал что-то говорить; он схватил меня за руку и дернул, стараясь
привлечь к себе внимание. Взгляд Грея стал жестким и злым, когда он
вслушался в слова священника, и он перебил маленького человека каким-то
резким вопросом, а в ответ получил несколько энергичных кивков.
— Он направляется сюда. Мюллер. — Грей повернулся ко мне, и на его
лице отразилась тревога.
Оказалось, что пастор, до полусмерти перепуганный увиденными скальпами,
отправился искать герра Мюллера, — и узнал, что глава семейства лишь
приколотил к дверям конюшни свои чудовищные трофеи и тут же отбыл с фермы,
сказав домашним, что отправляется в Фрезер Ридж, повидать целительницу.
Если бы я уже не сидела на скамье, я бы точно свалилась на нее или мимо. Я
почувствовала, как кровь отхлынула от моих щек, и не сомневалась, что стала
такой же бледной, как пастор Готтфрид.
— Но зачем? — с трудом выдавила я. — Неужели он... нет, не
может быть! Не может ведь он думать, что я что-то сделала с Петронеллой и
младенцем? Или может? — Я умоляюще посмотрела на пастора, который
запустил дрожащие пальцы в свою шевелюру, приводя в окончательный беспорядок
и без того уже растрепавшиеся седые пряди.
— Его преподобие не знает, что Мюллер может думать, или с какой целью
он поехал сюда, — сказал лорд Джон. И с некоторым интересом оглядел
явно неспортивную фигуру пастора. — К его чести надо пояснить, он тут
же пустился следом за этим сумасшедшим, один, и два часа спустя нашел его —
напрочь бесчувственного, на обочине тропы.
Судя по всему, огромный фермер несколько дней обходился без еды, охваченный
жаждой мести. И, хотя вообще-то невоздержанность не является обычным для
лютеран недостатком, все же Мюллер сразу после возвращения основательно
выпил, и то огромное количество пива, которое он проглотил, похоже, добило
его. Он кое-как умудрился стреножить своего мула и заснул прямо у дороги.
Пастор не стал даже и пытаться разбудить Мюллера, слишком хорошо зная
характер этого человека и понимая, что от выпивки нрав Мюллера едва ли мог
улучшиться. Вместо этого Готтфрид просто погнал своего коня как можно
быстрее, моля Провидение, чтобы оно позволило ему добраться до нас вовремя и
предупредить.
Он ничуть не сомневался, что мой
Mann без труда
управится с Мюллером, вне зависимости от состояния того или от намерений...
но Джейми не оказалось дома.
Пастор беспомощно перевел взгляд с меня на лорда Джона и обратно.
—
Vielleicht sollten Sie
gehen? — предложил он, поясняя свои слова
жестом руки в сторону конского загона.
— Я не могу уехать, — сказала я, в свою очередь, показывая на
дом. —
Mein... о Господи, как сказать
племянник
?
Mein junger Mann ist nicht gut.
—
Ihr Neffe ist krank, — быстро поправил меня
лорд Джон. —
Haben Sie jemals Masern gehabt? Пастор огорченно покачал головой, но его тревога, похоже, поутихла.
— Сам он не болел корью, — сказал лорд Джон, поворачиваясь ко
мне. — Ему не следует оставаться здесь, иначе он рискует заразиться от
меня или Яна, правильно?
— Да. — Потрясение понемногу отступало, я уже почти взяла себя в
руки. — Да, ему надо сейчас же уехать. Рядом с вами ему, пожалуй, не
слишком опасно находиться, вы уже не так заразны, но вот Ян... — Я сделала
тщетную попытку слегка пригладить волосы, торчавшие дыбом во все стороны...
ну, могла бы и не стараться. Потом я подумала о скальпах могавков на дверях
конюшни... и мои волосы
действительно встали дыбом, а
по коже головы пробежали мурашки.
Лорд Джон серьезно, убедительным тоном говорил что-то маленькому пастору,
настойчиво дергая его за рукав и пытаясь подтолкнуть к лошади. Готтфрид
сначала протестовал, но постепенно сдался. Он оглянулся на меня, и его
круглое лицо выражало сильную тревогу.
Я попыталась изобразить ободряющую улыбку, хотя тревожилась ничуть не
меньше, чем пастор.
—
Danke, — сказала я, и повернулась к лорду
Джону. — Ск
...Закладка в соц.сетях
