Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...шит? В одной из историй о Шерлоке Холмсе говорится о змее, которая
отзывалась на тихий свист. Ну, может быть, именно свист кажется змеям не
слишком раздражающим звуком? Я очень осторожно сложила губы трубочкой и
дунула. Однако вместо свиста я услышала только негромкое шипение воздуха.
— Клэр? — раздался за моей спиной удивленный голос. — Какого
черта ты тут делаешь?
Я подпрыгнула от неожиданности, и змея тоже... ну, по крайней мере она резко
шевельнулась, и кольца ее туловища напряглись, словно готовясь к неминуемой
атаке.
Я похолодела, затаив дыхание, и змея тоже замерла, и только ее погремушки
продолжали тихо дребезжать, как раздражающий звонок будильника, до которого
спросонок не дотянуться.
— Да там какая-то долбаная змея, — процедила я сквозь зубы,
стараясь не шевелить губами.
— Ну и чего ты там встала? Отойди, я ей врежу! — Я услышала
приближавшиеся ко мне шаги Джейми.
Змея тоже их услышала, — уж точно, она не была глухой, — и
приподняла выше хвост, увешанный костяными кольцами погремушек.
— Ах, — произнес Джейми заметно изменившимся тоном. Я услышала
шорох его одежды, когда он остановился рядом со мной. — Не шевелись,
Сасснек...
Я не успела как-то откликнуться на этот бессмысленный совет, как тяжелый
камень просвистел мимо моего бедра врезался в середину кучи колец. Змея
дернулась, сжавшись нечто похожее на гордиев узел, зашипела — и свалилась в
выгребную яму, издав в конечной точке полета отвратительный чавкающий звук.
Я не стала задерживаться, чтобы поздравить отважного воина с победой, а
повернулась и стрелой помчалась к ближайшим кустам, и отсыревший от утренней
росы подол моей ночной рубашки звучно шлепал меня по лодыжкам.
Когда через несколько минут я вернулась, приведя ум и тело в состояние
относительного равновесия, то увидела, что Джейми и Ян-младший вместе
втиснулись в уборную — что конечно же, было нелегко, учитывая их
размеры, — и Ян пристроился на корточках на сиденье, держа факел,
изготовленный из сосновой ветки, а Джейми наклонился над дырой, вглядываясь
в темные глубины выгребной ямы.
— А они умеют плавать? — спросил Ян, пытаясь заглянуть мимо головы
Джейми в дыру и при этом не поджечь волосы дяди.
— Не знаю, — неуверенно ответил Джейми. — Думаю, все-таки
умеют. Но меня куда больше другое интересует — умеют ли они прыгать?
Ян резко отшатнулся назад, потом немножко нервно рассмеялся, не зная, шутил
Джейми или нет.
— Ну, я эту тварь не вижу; дай-ка мне свет, — Джейми протянул руку
и забрал сосновую лучину из рук Яна, а потом осторожно опустил ее в
дыру. — Если эта вонючка не сбежала еще, нам, пожалуй, лучше просто
сжечь уборную, — пробормотал он, наклоняясь ниже. — Ну, где же эта
чертова...
— Вот она! Я ее вижу! — закричал Ян.
Головы мужчин с громким треском столкнулись над дырой, — можно было
подумать, это два барана сшиблись лбами. Джейми уронил факел, который тут же
исчез в дыре и сразу погас. Тонкая струйка дыма поднялась над краями дыры,
словно некое жертвенное благовоние.
Джейми задом выбрался из уборной, держась рукой за лоб, зажмурившись от
боли. Младший Ян прислонился к стене внутри уборной, прижав обе ладони к
макушке и кратко, но весьма выразительно ругаясь по-гэльски.
— Она еще живая? — встревоженно спросила я, заглядывая в уборную.
Джейми приоткрыл один глаз и сквозь пальцы оглядел меня.
— О да, спасибо, с моей головой все в порядке, — сказал он. —
Разве что в ушах у меня будет звенеть еще неделю-другую.
— Ну, ну, — утешающее сказала я, — чтобы прошибить твой
череп, нужен кузнечный молот, никак не меньше. Впрочем, дай
посмотреть. — Я отвела его пальцы и заставила Джейми наклониться, чтобы
ощупать голову. Под густыми волосами нашлась небольшая шишка, но она не
кровоточила.
Я поцеловала Джейми в пострадавшее место и погладила его по голове.
— Ты не умрешь, — сообщила я. — Во всяком случае, не от
этого.
— О, отлично, — сухо откликнулся он. — Я бы предпочел умереть
от укуса змеи, когда в следующий раз отправлюсь в этот домик по своим делам.
— Это ведь ядовитая змея, правда? — спросил Ян, наконец-то
выпустив из рук собственную голову и выходя из уборной. И глубоко вздохнул,
наполняя легкие свежим воздухом.
— Смертельно ядовитая, — уточнил Джейми. — Если такая тебя
укусит и ты от этого помрешь, то она смертельно ядовитая. Если же ты ее
укусишь и заболеешь от этого, то она просто ядовитая.
— А, вот как? — Ян не счел нужным впадать в размышления по этому
поводу. — В общем, опасная змея?
— Очень опасная, — согласилась я, слежка вздрогнув. — Но что
ты собираешься с ней делать? — Я повернулась к Джейми.
Джейми приподнял одну бровь.
— Я? А почему я должен что-то с ней делать? — поинтересовался он.
— Но нельзя же оставлять ее там!
— Почему нет? — удивился Джейми, и на этот раз вскинул другую
бровь.
Ян с отсутствующим видом почесал макушку, поморщился, наткнувшись на шишку,
вспухшую после столкновения с Джейми, и пожал плечами.
— Ну, я не знаю, дядя Джейми, — с сомнением в голосе проговорил
он. — Если ты хочешь, чтобы твои яйца свисали над этой ямой, когда там
внутри смертельная тварь, то это твое личное дело, но мне что-то не хочется,
чтобы она вцепилась в меня. Толстая она была?
— Не худенькая, должен признать, — Джейми обхватил пальцами
запястье другой руки, показывая, какой примерно толщины была змея.
— Ого! — отреагировал Ян.
— Вы ведь не знаете наверняка, умеют ли они прыгать, — с надеждой
в голосе вставила я.
— Вообще-то знаю, — Джейми окинул меня циничным взглядом. —
Но все равно спасибо за подсказку... от такой мысли вполне может и запор
случиться. Но как ты предполагаешь вытащить ее оттуда?
— Я мог бы подстрелить ее из твоего пистолета, — предложил Ян, и
его лицо просветлело при мысли, что ему удастся попользоваться драгоценным
оружием Джейми. — Нам незачем ее оттуда вытаскивать, если мы можем
просто убить ее.
— А она... ее видно? — осторожно спросила я.
Джейми задумчиво потер подбородок. Он еще не побрился, и темно-рыжая щетина
зашуршала под его ладонью.
— Не так чтобы очень. Там ведь дерьма накопилось уж достаточно. Но я не
думаю, чтобы ты сумел прицелиться как следует в такой темноте, а я терпеть
не могу тратить заряд впустую.
— Мы могли бы пригласить на обед Гансенов, — предложила я, имея в
виду многочисленную семью квакеров, жившую по соседству. — Выставить
побольше пива, и просто-напросто утопить ее, а?
Ян захихикал. Джейми бросил на меня суровый взгляд повернулся к лесу.
— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — После завтрака.
К счастью, приготовление завтрака давно перестало быть проблемой, поскольку
куры с готовностью снабжали меня девятью яйцами каждое утро, да и хлеб
вполне уродился. Масло правда, оказалось замурованным в глубине кладовой, за
спиной только что опоросившейся и потому очень злой свиньи, — но Ян умудрился-
таки перегнуться через нее и сцапать горшок полки, в то время как я стояла
рядом с метлой и тыкала ею зверски разинутую свиную пасть, отвлекая мамашу
от ног Яна.
— Мне теперь понадобится новая метла, — заметила я, краем глаза
поглядывая на жалкие остатки этого инструмента, пока готовила
яичницу. — Наверное, я сегодня прогуляюсь к ручью, в ивовую рощицу.
— Ммм... — Джейми не глядя пошарил рукой по столу вокруг себя в поисках
тарелки с хлебом. Его внимание было полностью поглощено книгой, которую он
читал, — само собой, это была
Естественная история Северной Каролины
Брикнелла.
— А, вот оно, — сказал он. — Я же знаю, что видел тут что-то
о гремучих змеях. — Наощупь отыскав хлеб, он взял кусок и с его помощью
отправил в рот огромный кусок яичницы. Проглотив все это, он начал читать
вслух, держа книгу в одной руке, а другой, начав поиск очередного ломтя
хлеба. — Вот...
Индейцы часто выдергивают у змей ядовитые зубы, так
что впоследствии они уже не могут причинить кому-либо вред своим укусом; это
сделать довольно легко, навязав лоскут красной шерстяной ткани на верхнюю
часть глубокой пустой жестяной банки, и таким образом раздразнив гремучую
змею и заставив ее укусить жесть. А потом следует резко выдернуть жестянку,
и зубы останутся в ткани, их легко заметить
.
— У тебя есть красный лоскут, тетя? — спросил Ян, запивая свою
порцию яичницы чашкой кофе с цикорием.
Я покачала головой и поспешила схватить последний кусок яичницы, пока Джейми
его не заграбастал.
— Синий, зеленый, желтый, серый, белый и коричневый. Красного нет.
— Хорошая книжечка, дядя Джейми, — одобрительно сказал Ян. —
А там есть еще что-нибудь о змеях? — Он жадно оглядел стол в поисках
еще какой-нибудь еды. Не говоря ни слова, я дотянулась до продуктового
ящика, достала из него тарелку с оладьями и поставила перед ним. Ян испустил
счастливый вздох и набросился на оладьи, пока Джейми переворачивал страницу.
— Ну, да, тут вот еще есть о том, как гремучие змеи завораживают белок
и кроликов, — Джейми ощупал свою тарелку, но ничего на ней не
обнаружил. Я придвинула оладьи поближе к нему. —
Это весьма
удивительно — наблюдать, как эти змеи заманивают и зачаровывают белок,
куропаток, кроликов и прочих мелких тварей и птиц, а потом быстро пожирают
их. Притяжение между ними возникает столь сильное, что вы можете видеть, как
белка или куропатка (если их заметила такая змея) перепрыгивают или
перелетают с места на место до тех пор, пока не окажутся на расстоянии
броска от змеи, а то и сами прыгают ей в пасть, даже не пытаясь избежать
столь роковой судьбы, а тем более бороться со своим врагом, который не
переменяет позы до тех пор, пока не заполучит свою жертву
.
Рука Джейми, продолжавшая шарить вокруг в поисках пропитания, натолкнулась
наконец на оладьи. Джейми взял одну и посмотрел на меня.
— Черт бы меня побрал, если я хоть раз такое видел! Как ты думаешь, это
может быть?
— Нет, — твердо ответила я. — Ты нашел в этой книге хоть один
полезный совет по части того, как обращаться с дикими кабанами?
Джейми рассеянно взмахнул половинкой оладьи.
— На этот счет не беспокойся, — пробормотал он. — С дикими
кабанами я и сам умею управляться. — Он оторвал взгляд от книги и
осмотрел стол и пустые тарелки. — А что яиц больше не осталось?
— Есть вообще-то, но я их оставила для нашего гостя, — добавила в
корзинку, которую уже приготовила, два ломтя хлеба и бутылку травяного
отвара, который томился на углях в очаге всю ночь. В него входили золотой
корень, пчелиный бальзам и дикий бергамот, и он был черно-зеленый, а пах
словно тлеющая солома, но он должен был помочь. Повинуясь внутреннему
толчку, я прихватила еще и амулет, подаренный мне старой Наявенне, —
это были несколько перьев, связанных в пучок; возможно, вид амулета
несколько утешит больного. И в любом случае вреда от него не будет, в
медицинском смысле.
Наш нежданный гость был чужаком в этих местах, — какой-то тускара из
какой-то далекой северной деревни. Он явился на нашу ферму несколько дней
назад, вместе с охотниками из Аннэ Оока, которые выслеживали медведя.
Нам пришлось предложить им обед и выпивку — поскольку некоторые из охотников
были друзьями Яна, — но пока они ели, я заметила, что этот человек
уставился в чашку, и глаза у него совершенно стеклянные. При ближайшем
рассмотрении оказалось, что он болен, я почти с полной уверенностью
поставила диагноз: корь. А в этих временах корь представляла собой
чрезвычайно опасную болезнь.
Он настоял на том, чтобы отправиться дальше вместе с остальными, но через
несколько часов двое охотников привели его обратно, спотыкающегося, горящего
в лихорадке.
У меня на руках оказался инфекционный больной, к тому же его инфекция была
чрезвычайно опасной для других. Я устроила ему удобную постель в недавно
построенном, а потому пока что пустом амбаре, и заставила приведших его
индейцев пойти к ручью и хорошенько вымыться, — хотя они и нашли эту
процедуру совершенно бессмысленной, но зато у них появился новый повод для
шуток; потом они отправились дальше, оставив мне своего товарища.
Индеец лежал на боку, свернувшись под одеялом. Он не повернул головы, чтобы
посмотреть на меня, хотя, безусловно, слышал мои шаги еще тогда, когда я шла
по дорожке к амбару. Да и я его отлично слышала — да, более чем хорошо; мне
и мой самодельный стетоскоп не понадобился. Хрипы в его легких можно было
разобрать с шести шагов.
— Как дела? — спросила я, опускаясь на колени рядом с ним. Он не
ответил; да это было и ни к чему, вообще-то говоря. Мне не нужны были его
слова, мне достаточно было слышать его судорожное хриплое дыхание, чтобы
поставить новый диагноз: пневмония, — а взгляд на индейца подтвердил
мое первоначальное мнение. Глаза у больного запали и были тусклыми, кожа на
лице так натянулась, что все кости можно было пересчитать. У него был жар, у
него было воспаление легких, и у него была корь. Симпатичный набор.
Я попыталась уговорить его съесть хоть что-нибудь, ему ведь просто
необходимо было питание, — но он даже отворачиваться не стал, просто
сжал губы. Бутылка, стоявшая рядом с ним, была пуста, и я принесла еще воды,
но не стала давать ее индейцу сразу, — надеясь, что, страдая от жажды,
он сначала выпьет травный настой.
Он и вправду сделал несколько глотков, но потом остановился, позволив зеленовато-
черной жидкости просто вытечь из уголков его рта. Я пыталась уговаривать его
по-французски, но он явно ничего не понимал; он как будто даже не осознавал
моего присутствия, просто смотрел через мое плечо в утреннее небо.
Его тощее тело сжималось от отчаяния; он явно думал, что его бросили тут
умирать на руках у чужаков. Меня охватило тягучее, противное беспокойство;
он вполне мог и в самом деле
умереть, если откажется
принимать пищу.
Но воду он, по крайней мере, принял из моих рук. Он пил жадно, в один миг
осушив бутылку, и я отправилась к ручью, чтобы снова ее наполнить.
Вернувшись, я достала из корзинки амулет и поднесла к его лицу. Мне
показалось, я заметила слабый всплеск удивления под полуприкрытыми
веками, — не настолько выраженный, чтобы это могло пробудить во мне
надежду на его выздоровление, но во всяком случае он впервые заметил меня,
хотя до сих пор его сознание блуждало где-то далеко-далеко.
Охваченная вдохновением, я снова медленно опустилась на колени рядом с ним.
Я вовсе не имела намерения проводить соответствующий обряд, но я была врачом
достаточно долго, чтобы знать: если сила самовнушения не подавлена
антибиотиками, то лучше использовать ее, чем совсем ничего не делать.
Я взяла амулет из вороньих перьев, подняла голову, уставившись небо, и
начала самым серьезным тоном напевно произносить самые звучные строки, какие
только смогла припомнить. Но так уж получилось, что на память мне почему-то
пришел рецепт доктора Роулингса для лечения сифилиса, изложенный на латыни.
Я налила себе в ладонь каплю лавандового масла, обмакнула в него перья и
помазала виски и горло индейца, напевая:
Уходи, улетай из этого человека
—
причем самым низким и зловещим голосом, какой только у меня нашелся. У меня
у самой чуть голова не разболелась от усердия. Глаза индейца следили за
движениями пучка перьев; я себя чувствовала гремучей змеей, испускающей
волны гипноза и ожидающей, когда белка сама запрыгнет к ней в пасть.
Я взяла руку индейца, вложила перепачканный маслом амулет в его ладонь и
сжала его пальцы. Потом взяла кувшин с медвежьим салом, смешанным с
концентратом мяты, обманула в него пальцы и начертила с десяток загадочных
символов на груди несчастного больного, стараясь при этом втирать жир, как
можно энергичнее. Сильный запах мяты отлично прочистил
мои
собственные носовые пазухи; мне оставалось только надеяться, что
и пациенту станет легче, и его бронхи хоть немного освободятся от слизи.
Я завершила ритуал, торжественно благословив бутылку с отваром:
In nomine Patri, et Filii, et Spiritus Sancti, Amen
,
после чего поднесла ее к губам пациента. Он, и в самом деле выглядя слегка
загипнотизированным, послушно открыл рот и проглотил все, что в ней
оставалось.
Я натянула одеяло ему на плечи, поставила рядом с постелью принесенную еду и
ушла, одновременно и надеясь на его выздоровление, и чувствуя себя настоящей
мошенницей.
Я медленно шла вдоль ручья, и мои глаза сами собой высматривали что-нибудь
полезное. Хотя, конечно, сейчас было не время для сбора большинства целебных
растений; для медицины чем старше и крепче растение, тем лучше, —
потому что за несколько сезонов борьбы с вредителями основательно повышается
концентрация активных компонентов в их корнях и стеблях.
Впрочем, на самом-то деле в любое время года можно было найти хоть какие-
нибудь цветки, фрукты или семена, содержащие в себе полезные субстанции; и
если я замечала, например, лобелию, выбросившую ростки в грязи у тропинки, я
ставила в памяти особую отметку, чтобы прийти сюда, когда придет пора. А
потом отправлялась на дальнейшие поиски.
Водяной салат разросся на диво; целые плантации его плавали между камнями у
берегов ручья, и огромная подушка пряных темно-зеленых листьев
соблазнительно разлеглась в нескольких шагах впереди меня. И еще
основательный пучок хвощей! Я спустилась к ручью босиком, поскольку иначе я
бы просто понапрасну промочила обувь; подоткнув юбку я осторожно ступила в
воду, держа в одной руке острый нож; на другой руке у меня висела корзинка.
От ледяного холода ручья у меня перехватило дыхание.
Мои ноги на несколько мгновений полностью утратили способность чувствовать,
но меня это не обеспокоило. Я выбросила из головы змею в уборной, свинью в
кладовке и индейца в амбаре, полностью сосредоточившись на ощущении текущей
воды, скользившей мимо моих ног, — это было холодное, влажное
прикосновение некоей первоосновы... и над водой плыло дыхание душистых
листьев.
В солнечных лучах над маленькими отмелями неподвижно висели стрекозы, вокруг
моих ног шныряла рыбья мелочь, ловившая мошек настолько маленьких, что я не
могла их рассмотреть. Где-то выше по течению громко и сухо затрещал
зимородок, но его, конечно, интересовала рыбка покрупнее той что суетилась
возле меня. Мальки разлетелись в разные стороны, когда я вторглась в сферу
их обитания, но сразу же вернулись, серые и серебряные, зеленые и золотые, с
черными пятнами, с белыми точками... их почти невозможно было заметить в
тени сухих листьев, плававших в ручье. Это похоже на броуновское движение
молекул, подумала я, наблюдая за клубами ила, поднятыми мной со дна и теперь
медленно уплывавшими по течению; в дымчатой воде продолжали метаться
крошечные рыбешки.
Все на свете движется, движется постоянно, вплоть до микроскопических
молекул, — но это движение создает парадоксальную иллюзию покоя и
неподвижности, и вот тут, на отмели маленького ручья, я могла видеть некое
условное подобие суеты большого мира, которая тоже создает иной раз иллюзию
покоя...
Я шагнула вперед, внося свою лепту в общий рисунок веселого танца жизни в
ручье, чувствуя, как на мои плечи падает то свет, то тень, а ноги тем
временем машинально искали опору среди скользких, едва видимых под водой
корней. Мои руки и ноги уже онемели от холодной воды; мне казалось, что я
стала наполовину деревом, и в то же время во мне бурлила жизнь, кипел сок,
как в серебряной березе, нависшей надо мной, или как в ивах, что окунали
свои листья в воду.
Возможно, легенды о зеленых человечках и преображенных нимфах рождались
именно вот так, подумала я: не в том было дело, что деревья оживали и
отправлялись на прогулку, и не в том, что женщины превращались в
деревья, — нет, легенда могла родиться вот в такой момент, когда теплая
человеческая плоть погружалась в холодную воду, и когда в ней замедлялось
движение крови, она начинала понимать чувства растений...
Мое сердце и правда начало биться медленнее, а кончики пальцев чуть
побаливали от холода. Но жизненные силы во мне возрастали. Я двигалась в
едином ритме с водой и ветром, не тратя силы на отчетливые мысли, став
частью неторопливого и безупречного движения вселенной.
Я даже забыла о маленьком хаосе у моих ног.
Когда я подошла к свесившимся в воду веткам ивы, неподалеку за деревьями
вдруг раздался громкий визг. Я не раз слышала, как точно такие же звуки
издавали самые разные животные, от рыси до орлов, преследующих добычу, но я
ни на секунду не усомнилась в том, что голос, услышанный мною сейчас,
принадлежит человеку.
Спотыкаясь от торопливости, я выскочила из воды, и помчалась вперед,
продираясь сквозь путаницу ветвей, — и очень скоро вырвалась на поляну,
бывшую неподалеку от меня. На берегу я увидела мальчишку, отчаянно
прыгавшего взад-вперед и яростно колотившего себя по ногам. При этом он
громко визжал.
— В чем... — заговорила я, и он вскинул голову и уставился на меня,
ошеломленный моим внезапным появлением; его голубые глаза расширились.
Но вряд ли его потрясение было глубже моего. Парнишке было лет одиннадцать-
двенадцать; он был высоким и стройным, как молодая сосенка, с пышной
взлохмаченной гривой густых волос цвета ржавчины.
Чуть раскосые голубые глаза смотрели на меня, а между ними пристроился
прямой нос с тонкой острой спинкой, знакомый мне, как собственные пять
пальцев, — хотя я впервые в жизни видела этого ребенка.
Мое сердце провалилось куда-то вниз, и холод пронизал меня от головы до
пяток. Но, будучи хирургом, я давным-давно научилась мгновенно оценивать
ситуацию и действовать, невзирая на всякие там потрясения. Так что я сразу
охватила взглядом всего мальчишку — рубашка и короткие штаны хорошего
качества, хотя и промокшие в данный момент, а длинные светлые голени все
сплошь покрыты темными пятнами, словно брызгами грязи.
— Пиявки, — сказала я, и профессиональное спокойствие мгновенно
преобладало над личной паникой.
Этого не может быть,
мысленно твердила я себе, и в то же самое время чертовски хорошо знала, что
так оно и есть. — Это просто пиявки. Они тебе не
причинят вреда.
— Я знаю, что это такое! — крикнул мальчишка. — Сними их с
меня! — Он хлопнул ладонью по своей ноге, содрогнувшись от
отвращения. — Ну и гадость!
— Ну, не такая уж и гадость, — возразила я, окончательно беря себя
в руки. — Они приносят пользу.
— Плевать мне на их пользу! — бешено заорал мальчишка, топая
ногами. — Я их ненавижу, сними их с меня!
— Ну, тогда стой спокойно, — резко сказала я. — А лучше сядь
вот здесь, и тогда я тобой займусь.
Он несколько мгновений колебался, с подозрением глядя на меня, потом
неохотно уселся на камень, выставив вперед увешанные пиявками ноги.
— Сними сейчас же! — потребовал он.
— Всему свое время, — ответила я. — Откуда ты явился? —
Он тупо уставился на меня. — Ты не из местных жителей, продолжила я с
полной уверенностью. — Так откуда ты явился?
Ему понадобилось немалое усилие, чтобы собраться с мыслями.
— А... мы ночевали в каком-то местечке под названием Салем, три дня
назад. Это был последний город, который я тут вообще видел. — Он
дрыгнул ногой. — Сними их, тебе говорят!
Существует несколько методов удаления пиявок, но большинство из них наносят
коже куда более сильные повреждения, чем сами пиявки. Я осмотрела мальчишку.
Он успел содрать четыре пиявки с одной ноги и три с другой. Одна из этих
маленьких жирненьких тварей уже почти насытил
...Закладка в соц.сетях
