Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
... такое.
Он понял, о чем я думаю, и улыбнулся.
— Ну ладно, хорошо. Ты можешь заодно принести немножко виски, если там
еще хоть что-то осталось.
— Там еще половина бутылки, — сообщила я, сразу почувствовав себя
гораздо лучше. — Я принесу.
Он обнял меня и прижал к своему плечу. Несмотря на то, что снаружи завывал
ветер, я чувствовала себя вполне уютно под двумя плащами, ощущая рядом его
тело, крепко прижимаясь к нему. От кожи Джейми исходил теплый, немного
соленый запах, и я не смогла удержаться — подняла голову и прижалась губами
к выемке между его ключицами.
— А-ах... — выдохнул он, вздрогнув. — Не делай этого!
— Тебе не нравится?
— Да, мне не нравится! С какой стати мне должно это нравиться? У меня
по всей шкуре мурашки побежали!
— Ну и ладно, зато мне нравится! — возразила я.
Он удивленно уставился на меня.
— В самом деле?
— О, да! — заверила его я. — Просто балдею, когда ты
покусываешь меня за шею.
Джейми прищурил один глаз и задумчиво обозрел меня. Потом протянул руку,
осторожно взял меня за ухо и откинул мою голову назад, заставив при этом
повернуть лицо вбок. А потом лизнул в основание горла, крепко, но мягко,
поднял голову и прикусил нежную кожу сбоку, под ухом.
— И-ии... — пискнула я, невольно содрогаясь всем телом. Он отпустил
меня и в его глазах вспыхнуло изумление.
— Черт бы меня побрал, — пробормотал он, — тебе действительно
нравится! У тебя даже соски затвердели, как недозрелые вишни! — Он
легко провел ладонью по моей груди. Я, конечно же, не потрудилась надеть
свой самодельный бюстгальтер, отправляясь среди ночи в непредвиденную
экспедицию.
— Говорю же тебе, — я немного смутилась и даже порозовела. —
Наверное, одного из моих предков укусил вурдалак, или еще какая-нибудь тварь
в этом роде.
— Кто-кто? — непонимающе посмотрел на меня Джейми.
Нам все равно нужно было убить время, так что я выдала ему краткое
жизнеописание графа Дракулы и изложила основные особенности той эпохи.
Джейми счел историю забавной и в то же время пугающей, но пока он слушал,
его рука машинально продолжала действовать, забравшись под мою рубашку из
оленьей кожи и быстренько отыскав вырез нижней шерстяной рубахи. Пальцы у
Джейми были холодными, но я ничего не имела против.
— Некоторым людям все эти вампирские приемчики кажутся жутко
эротическими, — закончила я рассказ.
— В жизни бы не подумал! — сказал Джейми. — Надо же, как это
непохоже на ощущения мужчины!
— Ну, мне на это наплевать, — заявила я, вытягиваясь рядом с ним
во весь рост, откидывая голову назад и подставляя ему свое горло. —
Сделай так еще раз.
Он что-то пробормотал себе под нос на гэльском, он сумел как-то приподняться
на локте и навалился на меня.
Его губы были теплыми и мягкими, и как бы он ни относился к тому, что делал,
одобрял или порицал, но сделал он это чертовски хорошо.
— Оо... ох! — выдохнула я и содрогнулась в экстазе, когда его зубы
добрались до мочки моего уха.
— Ну, ладно, а как тебе нравится вот это? — с покорностью в голове
сказал наконец Джейми и, взяв мою руку, прижал ее к твердому бугру между
своими бедрами.
— Просто чудо! — сообщила я. — Но вообще-то я думала, что ему
холодно...
— Он скоро согреется, — пообещал Джейми. — Снимем все эти
штуки, а?
Это оказалось довольно сложной задачей — в нашем крошечном убежище
разобраться со сбившимися плащами, суметь избавиться от излишков одежды, и
при этом оставаться укрытыми, чтобы мороз не впивался мгновенно в любой
обнаженный участок наших тел, тем более что Джейми мог оказывать мне лишь
очень небольшую помощь, — но тем не менее мы вполне удовлетворительно
справились с проблемой.
Но хотя я и была занята по уши то одним, то другим, все то время, что мы с
Джейми проявляли повышенную активность, меня не оставляло беспокойное
ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Я даже приподнялась на руках и
всмотрелась в просветы между еловыми ветвями, — но не увидела ничего,
кроме темных зарослей хвойных деревьев да покрытого снегом склона, уходящего
вниз. Джейми издал низкий стон.
— Не останавливайся, — пробормотал он, чуть приоткрыв
глаза. — В чем дело?
— Мне показалось, я что-то услышала, — ответила я, снова опускаясь
на его грудь.
И тут я действительно кое-что услышала; это был смех, негромкий, но вполне
отчетливый, раздавшийся прямо над моей головой.
Я мгновенно отбросила в сторону перепутанные плащи и кожаные рубашки, а
Джейми крепко выругался и схватился за пистолет.
И тут же раздвинул колючие ветки, держа пистолет дулом вверх.
С верхушки камня над нами свешивались несколько голов, и все они ухмылялись.
Это были Ян и четверо его приятелей из Аннэ Оока. Индейцы хихикали и
переговаривались между собой с таким видом, как будто увидели что-то
невообразимо смешное.
Джейми положил пистолет и окинул племянника сердитым взглядом.
— Какого черта ты здесь делаешь, Ян?
— Да я просто шел домой, чтобы встретить вместе с вами Рождество,
дядя, — ответил Ян, улыбаясь от уха до уха.
Джейми с откровенным недоверием оглядел племянника.
— Рождество? — сказал он. — Ох, ну ты и горазд врать,
приятель!
Туша лося основательно промерзла за ночь. При виде ледяных кристаллов,
застывших в пустых, неподвижных глазах, я содрогнулась... нет, не от зрелища
смерти как таковой; на самом деле это выглядело прекрасно — темное лохматое
тело, совершенно неподвижное, присыпанное снегом... нет, меня пробрало
страхом от мысли, что если бы я не уступила своим сомнениям и не ушла в ночь
разыскивать Джейми, передо мной сейчас могла бы оказаться совсем другая
картина. Не
Замерзший лось в окружении спорящих индейцев
, а
Мертвый
шотландец в снегу
.
Дискуссия наконец завершилась ко всеобщему удовлетворению, и Ян сообщил мне,
что индейцы решили вернуться в Аннэ Оока, но готовы сначала доставить нас
домой в обмен на лосятину.
Туша лося, конечно, была заморожена, но не насквозь. Для начала индейцы
выпотрошили зверя, выбросив на снег кучу голубовато-серых кишок, кое-где
покрытых черными пятнами свернувшейся крови. Потом отделили голову, чтобы
туша стала еще легче, а после этого двое мужчин перевернули остатки вверх
ногами и связали ноги лося, пропустив между ними здоровенную палку.
Джейми мрачно наблюдал за индейцами, явно подозревая, что они и с ним
обойдутся ничуть не лучше, но Ян заверил его, что индейцы сейчас соорудят
волокушу; хотя пришедшие вместе с Яном индейцы передвигались на своих двоих,
при них, как выяснилось, имелся еще и крепкий мул, на которого они грузили
добытые шкуры.
Погода заметно улучшилась; ветер смел снег с открытых каменистых
поверхностей, и хотя воздух по-прежнему был морозным и сухим, небо сияло
ослепительной голубизной, а лес испускал холодный аромат хвои — причем можно
было без труда различить более мягкий запах елей и острый дух пихт и тсуги.
Когда мы наконец отправились в путь и вошли в еловый лес, я вспомнила
сегодняшнее утро и таинственный отряд индейцев, которых мы с Джейми видели
из своего укрытия.
— Ян, — спросила я, дергая племянника за рукав, — слушай...
незадолго до того, так ты со своими друзьями нашел нас, там проходила
большая компания индейцев, и с ними был священник-иезуит. Они были не из
Аннэ Оока, мне кажется... ты не знаешь случайно, кто это такие?
— Ох, тетя, да. Я о них знаю. — Он вытер рукавицей заметно
покрасневший мокрый нос. — Мы как раз за ними и шли, когда натолкнулись
на вас.
Эти странные индейцы, пояснил Ян, были могавками, и они пришли издалека, с
севера. Племя тускара около пятидесяти лет назад вступило в Лигу Ирокезов, и
здешние индейцы поддерживали довольно тесные отношения с могавками,
регулярно обмениваясь с ними визитами, официальными и неофициальными.
Теперешнее появление могавков было связано с деловыми вопросами, но отчасти
это был и неофициальный визит, — среди гостей было несколько молодых
могавков, отправившихся на поиски жен. В их собственной деревне недоставало
молодых женщин брачного возраста, и потому они решили отправиться на юг,
посмотреть, нельзя ли выбрать что-нибудь подходящее среди тускара.
— Видишь ли, женщина должна принадлежать к правильному роду, —
пояснил Ян. — Если ее род неправильный, на ней нельзя жениться могавку.
— Это вроде как у Макдоналдов и Кэмпбеллов? — заинтересованно
вставил Джейми.
— Да, немножко похоже, — с усмешкой согласился Ян. — Ну, в
общем, они как раз потому и таскают за собой священника, если найдут себе
женщин — смогут сразу жениться и не спать в холодной постели на обратном
пути домой.
— Так значит, они и вправду христиане?
Ян пожал плечами.
— Ну, некоторые из них. Там у них довольно долго жили иезуиты, и многих
гуронов окрестили. Но среди могавков таких куда меньше.
— Так значит, они направляются в Аннэ Оока? — удивленно спросила
я. — Но тогда почему ты и твои друзья шли следом за ними?
Ян фыркнул и покрепче затянул вокруг шеи шарф из беличьих шкурок.
— Они, может быть, и союзники, тетя, но это вовсе не значит, что
Накогнавето и его воины им доверяют. Все до единого члены Лиги Ирокезов
боятся могавков — будь они хоть христианами, хоть нет.
До дома мы добрались уже почти на закате. Я промерзла насквозь и устала, но
мое сердце наполнилось невыразимой радостью, когда я увидела наконец нашу
крошечную обитель. Один из мулов бродил по загону — это был светло-серый
бодрячок по кличке Кларенс, — и вот он, заметив нас, энергично
подпрыгнул и заорал во все горло, приветствуя вернувшихся хозяев, и его
поддержали стоявшие в стойлах лошади, требуя, чтобы их поскорее накормили и
напоили.
— Лошади вроде бы в порядке. — Джейми, будучи истинным фермером,
прежде всего поинтересовался состоянием животных. Меня же куда больше
беспокоило его собственное состояние; я хотела, чтобы он как можно скорее
очутился в доме, согрелся, поел.
Мы пригласили друзей Яна зайти, но они отклонили приглашение, и просто
сгрузили Джейми перед входом в дом и мгновенно исчезли, чтобы догнать
ушедших вперед могавков и присмотреть за ними.
— Им не нравится заходить в дома белых людей, тетя, — объяснил мне
Ян. — Им кажется, что там плохо пахнет.
— Вот как, в самом деле? — Я почувствовала себя задетой, в
особенности когда вспомнила некоего пожилого джентльмена из индейцев, с
которым встречалась в Аннэ Оока, — он, судя по всему, густо смазывал
свое тело медвежьим салом и не менял одежду всю зиму. Если бы меня спросили,
я сказала бы: в чужом глазу соринка всегда виднее, чем бревно — в
собственном.
Много позже мы и в самом деле отпраздновали Рождество, пропустив по глоточку
— или по два — виски, а потом улеглись наконец в родную кровать, глядя на
вновь разожженный огонь в очаге и слыша мирное сопение Яна.
— Как хорошо снова очутиться дома, — негромко сказала я.
— Да, верно. — Джейми вздохнул и привлек меня к себе, и я положила
голову на его плечо. — Знаешь, мне там, на морозе, снились очень
странные сны...
— Вот как? — Я потянулась, наслаждаясь мягкостью и теплом пуховой
перины. — И что же ты видел?
— Да в общем разное, — в голосе Джейми послышалось легкое
смущение. — Но главное — я несколько раз видел Брианну.
— Правда? — Меня это слегка ошеломило; там, в лесу, в нашем
заснеженном убежище, мне тоже снилась Брианна, хотя вообще-то я чрезвычайно
редко видела ее во сне.
— Я хотел спросить... — Джейми слегка замялся. — Сасснек, у нее
есть какая-то родинка? И если есть, ты мне рассказывала о ней или нет?
— У нее есть, — медленно, задумчиво произнесла я. — Но не
думаю, чтобы я тебе о ней рассказывала. Ее в общем редко можно заметить, я и
сама далеко не сразу увидела... Она...
Рука Джейми стиснула мое плечо, заставляя умолкнуть.
— У нее маленькое коричневое пятнышко, похожее на бриллиант, —
сказал он. — За левым ухом. Угадал?
— Угадал... — В постели было тепло и уютно, однако меня обдало волной
холода, я вздрогнула... — И ты видел это во сне?
— Я ее поцеловал прямо в эту родинку, — мягко ответил Джейми.
Глава 22
Искра древнего пламени Оксфорд, сентябрь 1970 года. — О, Боже милостивый! — Роджер неподвижным взглядом смотрел на
страницу толстой книги, лежавшей перед ним, до тех пор, пока буквы не
потеряли свои очертания и не превратились в простые завитушки. Но этот фокус
не уничтожил смысла слов; слова уже впечатались намертво в его ум.
— О, Боже, нет! — громко сказал он. Девушка, сидевшая в соседней
кабинке над такой же кучей книг, раздраженно оглянулась на шум и ножка ее
стула скрипнула по полу.
Роджер снова склонился над томом, прикрыв страницу рукой, закрыв глаза. Он
чувствовал себя по-настоящему больным, его ладони вдруг стали холодными и
влажными.
Он просидел так несколько долгих минут, пытаясь разобраться в сути. Но суть
от него ускользала. Господи, думал он, это вед уже произошло, разве не так?
Давным-давно произошло. А прошлое изменить нельзя...
Наконец он сглотнул подступившую к горлу желчь и снова посмотрел на
страницу. Конечно, никуда это не делось. Маленькая заметка из газеты,
отпечатанной 13 февраля 1776 года в американской колонии Северная Каролина,
в городе Велмингтоне.
Мы только что получили прискорбную весть о смерти в огне Джеймса Маккензи
Фрезера и его супруги, Клэр Фрезер. Это случилось во время большого пожара,
полностью уничтожившего дом Фрезеров в поселке Фрезер Ридж в ночь на 21
января. Мистер Фрезер, племянник покойного Гектора Камерона, владельца
плантации Речная Излучина, родился в Шотландии, в Брох Туарахе. Он был
широко известен в колонии и пользовался глубоким уважением. После него не
осталось детей
.
Больше в заметке ничего не было.
Роджер еще мгновение-другое цеплялся за надежду, что речь шла не о них; в
конце концов, мало ли в мире Джеймсов Фрезеров, это же очень
распространенное имя... Но не Джеймсов Маккензи Фрезеров, имеющих жену по
имени Клэр... Не таких, которые родились не просто в Шотландии, а именно в
Брох Туарахе.
Конечно же, это были они; у Роджера как-то странно опустело в груди, горло
сжалось от горя. В глазах у него жгло, и затейливая печать восемнадцатого
века снова расплылась.
Так значит, Клэр его все-таки отыскала. Нашла своего благородного горца, и
по крайней мере несколько лет прожила рядом с ним, радуясь и наслаждаясь.
Роджеру чрезвычайно нравилась Клэр Рэндэлл — хотя он готов был также и
проклясть ее за все ее фокусы. Впрочем, если быть честным до конца, он очень
любил ее, любил за ум, за глубокую душу, любил не меньше, чем ее дочь.
А может, даже и больше. Ему отчаянно хотелось, чтобы она нашла своего Джейми
Фрезера и жила с ним долго и счастливо. И знание — а точнее, надежда, —
что именно так и случилось в конце концов, было его талисманом; это было
доказательством существования нерушимой, вечной любви, любви настолько
сильной, что она способна была преодолеть любые расстояния и справиться с
любыми трудностями, сильной настолько, что само время не могло ее
остановить. Но ведь всякая плоть смертна; и даже любовь не в силах
противостоять этому факту.
Роджер ухватился за край стола, пытаясь справиться с собой. Дурак, твердил
он себе. Полный, законченный дурак. И все равно его охватило чувство
сиротства, как после смерти преподобного; как будто он вот только что, сию
минуту лишился любимых родителей.
Потом на него накатила новая волна отчаяния. Он не может показать это
Брианне, просто не может. Она, конечно, и сама знала, что прошлое полно
опасностей, но... нет. Она бы и не вообразила себе ничего подобного.
Он ведь нашел эту заметку по чистой случайности. На самом деле он искал
тексты старинных баллад, чтобы пополнить свой репертуар, и рылся в сборниках
старинных народных песен. И вот он наткнулся на иллюстрацию — это была
фотография той газетной страницы, на которой когда-то впервые напечатали
текст одной из баллад. И Роджер, рассеянно просматривая текст, вдруг
случайно глянул на древние газетные заметки, расположенные на той же
странице, и наткнулся на фамилию
Фрезер
.
Первое потрясение начало понемногу утихать, но горе притаилось где-то в
верхней части желудка, обжигая и царапаясь, как язва. Роджер был ученым и
сыном ученого; он вырос в окружении книг, он с младенчества впитал в себя
веру в святость и нерушимость печатного слова. И потому ощущал себя самым
настоящим убийцей, когда достал из кармана перочинный нож и тайком открыл
его, оглядываясь по сторонам, желая быть уверенным в том, что никто за ним
не наблюдает.
Его действиями двигал скорее инстинкт, нежели разум; тот самый инстинкт,
который заставляет людей убирать все осколки случайно разбитой посуды,
накрывать достойным образом тела умерших, уничтожать все видимые следы
разнообразных бедствий, даже если это ничуть не уменьшит истинных
последствий трагедии.
Со сложенной в несколько раз страницей книги, лежавшей в его кармане, как
самый тяжкий груз в его жизни, он вышел из библиотеке и под дождем побрел
куда-то по улицам Оксфорда.
Прогулка несколько отрезвила его, заставила вернуться к логическим
рассуждениям, спрятать на время собственные чувства, — чтобы
разобраться в том, что он теперь должен делать, как защитить Брианну от
горя, которое, конечно же, будет куда более глубоким и долгим, чем его
собственное...
Он не забыл посмотреть на выходные данные книги; она была выпущена в 1906
году маленьким британским издательством. Это значило, что ее можно найти
далеко не в каждой библиотеке; и тем не менее Брианна вполне могла
натолкнуться на нее, ведя свои собственные исследования.
Конечно, если посмотреть на все с точки зрения сухой логики, эта книга была
не из тех, в которые могла бы заглянуть девушка в поисках необходимой ей
информации. И все же... Книга называлась
Песни и баллады восемнадцатого
века
. Роджеру было хорошо знакомо то любопытство историка, которое
заставляет ни с того ни с сего соваться в самые невообразимые письменные
источники; наверняка и Брианна страдает таким же любопытством. Более того,
он знал эту юношескую жажду знаний — любых знаний, — которая могла
подтолкнуть Брианну к тому, чтобы заглядывать в любую и каждую книгу,
относящуюся к интересующему ее периоду, ей ведь наверняка хотелось как можно
подробнее представить себе обстановку, окружавшую ее родителей, создать
собственное видение их жизни, которую ей никогда не разделить с ними.
Да, тут должно совпасть много обстоятельств, но все же риск оставался...
Роджера нечаянно толкнул какой-то прохожий, и только тогда он осознал, что
уже несколько минут стоит, облокотившись о перила моста, глядя, как на
поверхность реки падают дождевые капли, и ничего не видя. Он медленно
повернул обратно и пошел по улице, не замечая ни потоков дождя, ни зонтиков,
вдруг покрывших все тротуары.
Нет, невозможно было предполагать, что Брианна никогда не увидит это
издание; книга могла существовать в одном-единственном экземпляре, но их
могла быть и добрая сотня, а то и больше, и они лежали, как бомбы с часовым
механизмам, в библиотеках по всем Соединенным Штатам.
Боль в желудке стала еще сильнее. Роджер к этому времени уже промок насквозь
и основательно замерз. Но в глубине его тела холод был куда сильнее, и он
разлился по конечностям Роджера при новой страшной мысли: а что сделает
Брианна, если вдруг наткнется на эту заметку?
Конечно, она сначала будет просто потрясена, поражена горем. Но потом? Сам
он был абсолютно убежден в том, что прошлое изменить невозможно; это
говорила ему Клэр, и она доказала ему это. Они с Джейми фрезером пытались
хотя бы уменьшить кровавую бойню при Калодене, если уж не предотвратить ее
вовсе. Клэр пыталась спасти своего будущего мужа, Фрэнка, спася его предка,
Джека Рэндэлла, — но потерпела неудачу, и лишь тогда узнала, что Джек
вообще не был предком Фрэнка, а просто женился на беременной любовнице
своего младшего брата, чтобы дать ребенку законное имя, поскольку его брат
умер.
Да уж, прошлое и само по себе может корчиться и извиваться, как раненная
змея, но изменить его невозможно. Но Роджер совсем не был уверен в том, что
Брианна разделяет его убеждение.
Да как ты можешь оплакивать путешественников по времени?
— спросила она
его как-то раз. Но если он покажет ей эту заметку, и она тоже начнет
оплакивать, от всего сердца. Но, наверное, ей все равно следует это знать.
Это знание тяжко ранит ее, но душевные раны заживут, и она оставит прошлое в
покое. Оставила бы, если...
Если бы не было тех камней на Крэйгна-Дун. Каменного круга и той пугающей
возможности, которую он обещал...
Клэр прошла сквозь камни Крэйгна-Дун во время древнего языческого праздника
огня, в первый день ноября, почти два года назад.
Роджер содрогнулся, и на этот раз не от холода. Волосы на его голове
шевельнулись, когда он только лишь подумал об этом. Тогда было ясное, мягкое
осеннее утро, рассвет... наступал День всех святых, и ничто не тревожило
мирный покой травянистых склонов холмов, где уже многие сотни лет стояли на
страже каменные круги. Ничто не тревожило... пока Клэр не коснулась
огромного треснувшего камня и не исчезла в прошлом.
И тогда земля словно растаяла под его ногами, а воздух умчался прочь с
грохотом, оглушившим его, словно это был грохот пушек. Он ослеп он удара
света и тьмы; лишь память о том, как это уже происходило, удержало его от
полной и безоглядной паники.
Он держал Брианну за руку. И рефлекторно сжал ее, хотя все остальные чувства
как бы исчезли. Это было похоже на то, как если бы он внезапно провалился на
тысячу футов вглубь ледяной воды; ужасающее головокружение, отсутствие
воздуха, потрясение настолько сильное, что он ничего и не чувствовал, кроме
собственно потрясения... в голове кружились остатки двух последних мыслей,
его сознание мерцало, как огонек свечи в вихре ветра.
Я умираю, —
думал он с полным равнодушием. И еще: — Не отпускай ее
.
Луч рассветного солнца упал сквозь трещину в огромном камне; Клэр ушла
навстречу ему... Когда Роджер наконец смог пошевелиться и поднял голову, в
небе жарко сияло полуденное солнце, и темно-голубое, лавандовое небо
вставало за камнем, и эта огромная глыба казалась черной на фоне золота и
синевы.
Он лежал на Брианне, закрывая ее своим телом. Девушка была без сознания, но
дышала, и ее лицо казалось невыносимо бледным в окружении темно-красных
волос. Он настолько ослабел, что не могло быть и речи о том, чтобы отнести
Брианну вниз со склона холма, туда, где их ждал автомобиль; дочь своего
отца, она была ростом почти в шесть футов, лишь немного ниже, чем сам
Роджер.
Он притулился возле нее, положил ее голову себе на колени, и сидел так,
поглаживая ее волосы и дрожа, до самого заката. Только тогда она открыла
глаза, темно-синие, как вечернее небо, и прошептала:
Она ушла?
— Да, все в порядке, — шепнул в ответ Роджер. Он наклонился и
поцеловал ее в холодный лоб. — Все будет в порядке. Я позабочусь о
тебе.
Он и хотел о ней заботиться. Но как?
К тому времени, когда Роджер вернулся к себе, уже полностью стемнело. Он
слышал стук тарелок в столовой, когда проходил мимо нее, чувствовал запах
тушеного окорока и печеных бобов, но ужин был последним, что могло бы сейчас
его заинтересовать.
Он с трудом поднялся в свои комнаты и бросил промокшую одежду прямо у двери,
свалив все в кучу. Он насухо вытерся, потом уселся на кровать прямо голышом,
держа в руках полотенце, но совершенно забыв о нем, и уставился на
письменный стол и на деревянную шкатулку, в которой лежали письма Брианны.
Он должен сделать что-нибудь, чтобы уберечь ее от горя. Он должен сделать
куда больше, чтобы спасти ее от угрозы те
...Поділитися у соцмережах
